Жанр: Любовные романы
Солнечный свет
...тается чуть помягче адаманта. — Мне малость не по себе из-за
связи между нами, и при мысли, что... у нее имеется какая-то предыстория...
что у твоего хозяина были какие-то дела с семьей моего отца... Мне это не
нравится.
Не хотелось думать, что мой детский страх, прятавшийся под кроваткой, не
просто оказался реальностью, но еще и был некогда не прочь пропустить
кружечку пива с моим папочкой.
— И все мои тренировки, если их вообще можно назвать тренировками,
сводятся к тому, что пятнадцать лет назад бабушка учила меня превращать
цветы в перья, и сейчас я чувствую себя... уязвимой. Неготовой.
Я чуть не сказала
достижимой
.
— Понимаю.
Мгновение Кон смотрел на уродливую дверцу, словно раздумывая, а затем открыл
ее. За ней оказалось несколько рядов маленьких ящиков. Я услышала — ну, не
тепло, и не запах, и не тихие голоса, но все это сразу. В ящичках было полно
вещей. Они визжали, излучали, выделяли что-то вроде
Я! Я! Я!
, как
школьники, играющие в квача. Интересно, из чего сделан этот буфет. Но не
настолько интересно, чтобы подойти и прикоснуться к нему самой. Ухмылки на
рожах сатиров мне не нравились.
Кон выдвинул один из ящиков и достал тонкую цепочку. Все остальные голоски
тут же смолкли, разочарованно фыркнув. Цепочка блестела в темноте, —
рыжий свет от камина туда уже не доходил, — она была похожа на опал,
если только из опала можно было бы изготовить крохотные звенья, подвижно
соединенные между собой. Она издавала тонкое подобие звука, я пыталась
разобрать мелодию, но мне не удавалось. Кон переложил ее из одной руки в
другую — в его больших ладонях цепочка казалось паутинкой, — затем
снова поднял, держа на пальцах таким образом, что она практически образовала
круг. Звук изменился. Он становился до боли знакомым, как шум холодильника
или треск помех в телевизоре. Знакомым: уютным и успокаивающим. Я
чувствовала, что звук становится знакомым, потому что сам этого
хочет, словно черная тень на другой стороне улицы, в
которой неожиданно угадываешь старого друга в знакомом пальто, которое
советовал ему выбросить давным-давно.
Эта волшебная цепочка приноравливалась ко мне... переодевшись старым другом.
Свою работу она знала. Когда она умолкла, мне уже казалось, что эта вещь —
моя. Может быть, так и было. Кон передал ее мне, и когда она коснулась моих
пальцев, я ощутила в них легкое покалывание. Мгновение я смотрела на то, как
она мерцает — частота мерцаний напоминала сердцебиение, — и затем
надела ее на шею. Цепочка исчезла под воротником рубашки, но я чувствовала,
как она касается моего тела, пересекая линию шрама под ключицами и возле
сердца.
— Спасибо, — нерешительно сказала я. Я не удивилась сильному
ощущению присутствия магии, когда я брала ее и надевала, но никогда раньше
мне не приходилось сталкиваться ни с чем настолько...
подходящим: обычно приходится потратить массу усилий,
чтобы добиться хотя бы половины такого эффекта. Конечно, я так много еще не
знала о магоделии, что моих незнаний хватило бы на целую библиотеку.
Мое
спасибо
в обмен на такое чудо было самым жалким из возможных ответов.
— Я подумал, что она с радостью пойдет к тебе.
— А... ты?
— Нет. Мой хозяин рассердился, когда понял, что она не подойдет ни ему,
ни кому-либо другому из нас. В этом буфете есть и другие вещи,
разочаровавшие его.
— Я слышала голоса, когда ты его открывал.
— Да. Все эти вещи предназначены людям — но они не видели ни одного
человека с тех пор, как оказались здесь.
Пауза.
— Им не нравится лежать без дела. Среди них есть очень могущественные.
Я не могу ими воспользоваться, я их только храню. И я бы предложил их
тебе...
— Если бы ты был уверен, что я не наломаю дров, — перебила
я. — А такой уверенности быть не может.
Вопрос о демонской примеси в моей крови, не уходивший далеко от передовой
линии моих размышлений, несмотря на преобладание там вампиров и неминуемой
смерти, выскочил на поверхность, и я сообразила, что
человеческие
истицы
приветствовали меня — как человека. Впрочем, если они оценивали меня по
сравнению с Коном... Я не знала, сколько времени они пролежали здесь
взаперти, но, видимо, достаточно, чтобы прийти в отчаяние.
Я коснулась цепочки пальцем и наполовину услышала, наполовину представила
тихий — самый тихий из всех тихих — голосок. Если бы я могла быть уверена,
что я его слышала, то я бы назвала этот голосок счастливым. Но я не могла с
уверенностью сказать, слышала ли я хоть что-то.
— Кубок был моей ошибкой.
— Позволь напомнить тебе, что перед тем, как мне попался этот чертов
котелок, я пережила тот еще день. Меня не подготовили.
И нас не
представили. Даже опытного чародея — а это не
мой случай — можно застать врасплох!
— Это ожерелье поможет тебе снова найти сюда дорогу, — сказал
он. — Затем ты сможешь подготовиться и посмотреть другие вещи, если
захочешь.
Я выдавила из себя смешок.
— Такая подготовка займет несколько лет. Несколько лет упорного
рутинного труда. Кроме того, для этого нужен учитель, а его у меня нет, не
считая того, что начинать надо было как минимум пятнадцать лет назад.
Выдержав паузу, Кон ответил:
— Мне тоже пришлось... придумывать большую часть своей подготовки.
Иногда лучше не иметь учителя вообще, чем иметь учителя, с которым ты не
согласен.
Так почему же ты остался?
— подумала я.
— Я думаю, что
опытных чародеев
, которые смогли бы, как ты, добраться
сюда таким путем и выжить, можно пересчитать по пальцам.
Да уж, по части придумывания у меня, пожалуй, перебор. Солнечный зонтик для
вампира. Бестелесное радарное зондирование. Не говоря уж о
Горькой
Шоколадной Смерти
и
Бешеных Зебрах
. Бедная я, бедная...
— Если примешь мой совет, то я рекомендую тебе больше не ходить этой
дорогой, разве что в случае крайней необходимости.
— Уж в этом можешь не сомневаться, — сказала я. — Только не
создай мне снова эту крайнюю необходимость, хорошо? И даже простенькую такую
полу-необходимость...
— Хорошо. Обещаю. Насколько это в моих силах.
Он закрыл буфет. Если все-таки побываю здесь еще раз, — подумала
я, — то первым делом вытащу все эти вещички из мерзкого буфета — из-за
него, наверняка, им еще тошнее лежать без дела. Авось тут найдется что-
нибудь более подходящее, в этой барочной комнате смеха.
— Нам пора в путь. До рассвета остается час.
— Час? — спросила я. — Ты хочешь сказать, что мы... что это
место так близко?
В этой моей реплике не было и капли дружеской приязни, но Кон ответил, как
всегда, безмятежно:
— По человеческим меркам — нет. Но благодаря тому факту, что ты
добралась сюда, и той цепочке, которую ты теперь носишь, я думаю, что ты
сумеешь воспользоваться одной из моих коротких дорог.
Мое сердце сжалось.
— Но ты ведь только что сказал мне не пользоваться больше не-
пространством!
— Этим путем я больше не могу ходить, как и под солнцем, — ответил
Кон. — Я говорю о другой дороге.
— А, — сказала я, — тогда ладно.
Не знаю, каким образом мы снова оказались на твердой земле, но это была
обыкновенная ночь, дул обыкновенный ветерок и вокруг порхало несколько
обыкновенных летучих мышей. Летучие мыши. Банально. Они, однако, прилетели
сюда явно не вместе с нами. Перехода, например по какому-нибудь туннелю, я
не запомнила: просто жестокая, глухая тьма подземного логова Кона поблекла,
растаяла — и вот мы уже ступаем по жесткой траве и земле. А над головой —
летучие мыши. Ветер, забравшись под длинную черную рубашку, неприятно
напомнил мне о том, как скудно я одета, явно не по сезону. Но я была так
счастлива дышать свежим воздухом, так отчаянно хотела оказаться дома! И
когда Кон взял меня за руку, я не отшатнулась, как прежде. Хорошо хоть он не
предложил взять меня на руки. Хотя и шла босиком. Я заметила, что мне
свойственно всякий раз, когда я пересекаюсь с Коном, служить примером того,
как не надо одеваться.
Его
короткая дорога
напоминала переход реки вброд, когда ступаешь по
камням, а поток — в данном случае поток ТОЙ реальности, куда мне так сильно
хотелось вернуться — грозит сбить с ног и унести в омут. Без его руки я,
пожалуй, потеряла бы равновесие: ступая по камням, приходится смотреть вниз,
а от того, что одна реальность сменяется другой со скоростью сто десять,
голова уже и так кружится. А камни, по которым приходилось идти, были как
настоящие — скользкие и неустойчивые. Я старалась не думать, отчего именно
они скользкие, и чем я рискую, если свалюсь — вымокну в чем-то? Или похуже?
Этот путь не так напрягал нервы, как тот, которым я воспользовалась
несколькими часами ранее, а тот, в свою очередь, был полегче улета от почты
Эймил, но все равно я напрягалась. Очень.
Интересно, путешествия через не-пространство имеют отношение к тому, что Кон
предсказывал месяц назад:
Теперь ты начнешь читать слова силы,
власти и магии, как читаю их я
? Он сказал
читать
. Если это
чтение такое, то страшно представить, как же тогда —
делать
!
Камни начали становиться все больше и больше, а поток — стихать, и вот мы
уже в саду Иоланды.
Я не заметила, как Кон исчез. Упустила момент, когда он отпустил мою руку.
Но, различив в свете звезд очертания знакомого дома, я поняла, что со мной
никого Нет.
Поднимаясь по ступенькам и стараясь не наступить на особенно скрипучие, я
вспомнила, что ключа от комнаты у меня нет. Опять! Придется прятать под
ковриком запасной, специально для тех случаев, когда мне приходится делать
нечто странное в компании Кона, без обуви и в неподходящей одежде. Однако я
справилась сама — может, благодаря цепочке: коснулась рукой замочной
скважины, что-то пробормотала — ей-ей, не знаю что, — и услышала, как
проклятый замок открылся. Еще я услышала тонкие голоски амулетов, сердито
меня окликающие, но помешать мне войти они не могли. Я закрыла за собой
дверь.
Я даже не сняла его рубашку. Просто упала на кровать и
отключилась.
Я ожидала, что проснусь, лежа в куче пепла — вампирская рубашка сгорит при
первых лучах солнца. Еще больше я ожидала, что проснусь и вспомню тяжелый
запутанный сон про Кона в подходящем — запутанном — антураже, то бишь в каком-
то лабиринте. Я вспомнила, как в прошлый раз тоже проснулась с надеждой, что
странное-дело-с-Коном — это только странный сон. Но и тогда это не был сон.
И асе эти дела-не-во-сне становились неуклонно тяжелее — кстати о создании
новых привычек.
От новых царапин и синяков тело ныло, и я встала с кровати с гибкостью
дубового полена. Шею так свело, что я смирилась с мыслью отныне всегда
смотреть вбок. Я оглянулась на груду одежды у открытой балконной двери,
пошла и ванную и начала набирать воду. Все это уже было раньше, только в тот
раз меня отделали другие вампиры.
Хватит киснуть, — подумала я, — четыре с половиной месяца назад
все было куда хуже
. Но киснуть я продолжала.
На мгновение — короче, чем те десять секунд, сколько это длилось — я
вспомнила прикосновение его губ и его обнаженное потеющее тело.
Нет. Я подставила голову под кран, чтобы вода смыла все эти мысли. Все равно волосы пора было мыть.
Рубашка, хотя уже и нуждалась в стирке, при дневном свете по-прежнему
выглядела экстравагантно. Хорошее качество. И ткань ничего. Черный все-таки
не мой цвет. Но сейчас на моем теле было довольно много темно-синего и
фиолетового, и с этими цветами он вполне гармонировал. Я скорчила зеркалу
рожу. Сама виновата, что вообще туда посмотрела. Цепочка на шее блестела и
при дневном свете. Сейчас она казалась скорее золотой, на ощупь определить
материал было трудно, тем более что с золотом я общалась мало — носила все
больше пластмассовую бижутерию.
Я аккуратно сняла рубашку и положила ее к остальной приготовленной для
стирки одежде. Интересно, это натуральная ткань, можно ли ее химией? Как-то
забыла расспросить Кона, а ведь это важно. Когда берешь рубашки у обычных
парней, таких проблем не возникает. Как правило, на этикетке указано, как их
стирать. В данном случае этикетка вообще отсутствовала.
Я забралась в ванну и подумала, идти ли мне в кофейню на ланчевую смену.
Мне было далеко не так плохо, как тогда, весной. Просто я кисла. Одной ванны
хватило. Из очень горячей вода постепенно превратилась в просто горячую, и я
поняла, что снова могу легко вертеть головой.
Радужную цепочку я для купания не сняла. Снимать ее не хотелось ни под каким
видом тем более, очень маловероятно, что обычная вода с мыльной пеной могла
ей навредить. А вот познакомить цепочку с другими моими талисманами нужно
было обязательно. Я понятия не имела, как очистить рабочее место после
вчерашнего магоделия — ни одно из тех слов, которым успела научить меня
бабушка, не подходило здесь в полной мере. Положим, я выброшу горелую траву
и уберу свечи, но уж больно
неблагодарное у меня
настроение сейчас... а что-то делать было надо. Талисманы — это подходящий
компромисс.
Для торжественного ритуала обстановка не подходила: я сидела на кровати, на
смятых простынях, скрестив ноги, замотанная в полотенца, все еще мокрая. Из
кармана лежащих на полу брюк я достала свой маленький нож, а из ящичка у
кровати — таинственный амулет. Разгладила подушку, положила оба предмета на
нее. Затем бережно сняла с шеи цепочку и положила ее на подушку в виде
кольца, так что нож и знак оказались окружены этим кольцом.
Не знаю, чего я ожидала. Просто подумала, что нужно сделать именно так. Нож,
знакомься, это Цепочка. Амулет, это Цепочка. Цепочка, знакомься, это Нож и
Амулет. Поскольку мы — одна команда, мы и тот парень из подземелья, и нас
ждут всякие беды, хочется убедиться, что вы нормально ладите друг с другом,
прежде чем мне придется просить вас прикрыть мне спину. Или что-то вроде
этого.
В эту пору года солнце днем не дотягивалось до моей подушки. Поэтому не могу
сказать, что именно произошло. Вдруг вспышка — как будто в комнату ворвался
поток солнечного света, но не просто поток: словно пламенный меч, словно
озарение, явленное христианскому пророку. Она опустилась на мои талисманы с
почти слышимым
шлепком — как будто у короля
соскользнула рука, и он основательно треснул посвящаемого рыцаря по плечу,
вместо того, чтобы легонько похлопать и наречь его
сэр Амулет
.
И подушка загорелась.
Я сидела совсем рядом, и от моих мокрых полотенец вдруг пошел пар. Я
смотрела на все это с открытым ртом, а у моего инстинкта самосохранения,
вероятно, был сегодня выходной —
я сунула руки в огонь, сгребла
все три оберега вместе и выхватила их из пламени. Пламя угасло. Подушка лежала на месте, обуглившаяся и дымящаяся.
Рукам было немного горячо — я легко отделалась. Когда я разжала пальцы, то
увидела на ладонях три красных пятна, пересекающиеся между собой: длинный
почти правильный овал — это от ножа, тоже овал, но короче и шире — это
амулет, тонкая полоска на большом пальце — это от цепочки. Сами вещи были
уже обычной комнатной температуры. За эти несколько секунд с ними не
произошло никаких внешних изменений. То есть с того момента, когда
неизвестные мне силы вызвали неожиданное возгорание.
— Ох, — сказала я дрожащим голосом, — ну ничего себе!
Я поспела аккурат к ланчевой смене — не хотелось оставаться дома одной. Я
снова надела цепочку, а нож и амулет положила в разные карманы. Оставлять
что-то из этих вещей в ящике тумбочки мне теперь не хотелось. Мы скрепили
нашу незримую духовную связь сожжением подушки. Последняя пошла в корзину
для мусора, а постельное белье — в стиральную машину. Мои простыни никогда
не были такими чистыми, как в последнее время — стоило застелить постель
свежим, как случался какой-нибудь инцидент, и я лихорадочно сдергивала
простыни, л тащила в стирку, и сыпала двойную дозу порошка, и выставляла все
кнопки на максимум: и промывку, и споласкивание, и выжимание, и защиту от
всяких штук, склонных взрываться по ночам. К сожалению, последнюю кнопку я
все никак не могла отыскать второпях. Когда-нибудь, и причем скоро,
обязательно куплю новую подушку и комплект наволочек.
Длинные рукава, высокий воротник, джинсы — и синяков совсем не видно. Один,
правда, на скуле — этот не спрячешь, когда волосы будут подобраны под
косынку, — и еще ссадина на предплечье — ее решила заклеить пластырем,
хотя это ее только подчеркнет. А что мне оставалось делать? В общественном
питании нельзя работать с открытыми ранами, равно как не может пекарь не
засучивать рукава. Вот только что потом сказать Мэлу?
Паули обрадовался, увидев меня. Утро было напряженное; впрочем, здесь каждое
утро такое.
Оодовцы так и набежали
, — сказал он. Я промолчала. Я
увидела их сквозь стекло, когда проходила мимо главного входа, и
осмотрительно воспользовалась боковой дверью — для персонала (и голодных
завсегдатаев низшего разряда, специально на случай визита ООД или полиции).
Я надела чистый фартук, молниеносно связала волосы (удар молнии, пламенный
меч, скорость сто десять) и припудрила щепоткой муки скулу, чтобы
замаскировать синяк. К тому моменту, когда в пекарню лениво, словно без
всякой цели, заплыл Пат, мои руки были уже по локоть в тесте. Я не видела
его, когда входила; наверно, он тоже двигался со скоростью сто десять, если
уже поспел сюда из штаб-квартиры по вызову.
— Можно тебя на пару слов, когда сделаешь перерыв?
— Но я же только пришла, — сказала я, стремительно слепляя воедино
муку, масло и сахар.
— И все-таки, — лениво сказал он.
— Не раньше, чем через пару часов, — успокаивающим тоном ответила
я.
Паули за моей спиной удивленно поднял брови: Пат на правах старого друга
всегда имел определенные привилегии. Но это было до того, как я поняла, что
мои симпатии не просто разделились — они разорвали меня на две половинки, и
половинки эти уже исчезали за горизонтом, несясь в разные стороны.
— Что бы вы там ни говорили, мэм, — сказал он, шутливо салютуя
мне, впрочем, не очень убедительно, — я полагаю, булочек с корицей не
осталось.
— Не осталось.
— Как насчет булочки с ореховым маслом? — спросил Паули. —
Или пончики с голубикой, тыквой, апельсином, морковкой? Имбирный пряник,
медовик?
— Всего по одному, — сказал Пат и удалился.
Паули еще слишком мало здесь проработал, чтобы начать спокойно относиться к
заигрываниям клиентов. Рукой и сахаре он потер лицо, скрывая довольную
ухмылку, а через мгновение уже нагружал тарелку и звал Мэри, чтобы та ее
отнесла.
Мне хотелось вообще не признаваться, когда у меня перерыв, но уж и так
пришлось много лгать — буквально закрывая ложью черные дыры моего отсутствия
днем (и ночью), — не хватало еще, чтобы это вошло в привычку. Точно так
же не хотелось мне потерять разницу между светом и темнотой, но мои шутники-
глаза и мой новый полувампирский образ жизни вели меня именно к этому. Не
смешно.
Моя душа-светлячок. Душа-дерево. Душа-олень. Пересилите вы мою темную душу?
Я похлопала по карманам, где лежали нож и амулет, оставив на фартуке два
новых пятна. Я сняла фартук, помыла руки, сделала себе чашку чая и вышла в
зал. Пат то ли уже вернулся, то ли просидел здесь все время. Тарелки,
которую два с половиной часа назад наполнил Паули, оказалось мало — сейчас
он поглощал хрустики
Лимонный кайф
и
Бешеную Зебру
. Любой другой
человек, имея такой аппетит, уже стал бы карикатурным толстяком. С аппетитом
Пата я была знакома уже много лет, и не догадывалась удивиться. Но ведь он
работает ООД — а значит, много тренируется, и метаболизм у него быстрее... Я
снова подумала, к какому типу демонов он относится. Например, если он — демон-
паук (они иногда бывают синие), значит, бегает по стенам, и сжигает при том
массу калорий. Я кивнула ему и вышла наружу, посидеть
на бордюре цветочной клумбы миссис Биалоски. Солнце ярко светило.
Он пошел за мной.
— Слушала вчера новости?
Я их создавала
, — подумала я, подавляя дрожь.
— Нет.
— В He-Городе один труп и трое пропали, — сказал он. — Убитый
— явно жертва кровососа.
— Но ты же не можешь быть уверен насчет остальных троих? —
спросила я. — Может, они просто убежали.
Пат посмотрел на меня.
— Я имею в виду, убежали от чего-то другого. Не от вампиров.
— Может, от твоей
Бешеной Зебры
? Не думаю. Много людей видели всех
четверых вместе, они шатались там вечером.
Я ничего не сказала.
— Четыре — слишком много для одной ночи, даже в Не-Городе.
Я по-прежнему молчала.
— Мы бы хотели попросить тебя прогуляться с нами этим вечером по
почтовым ящикам, — сказал Пат.
— Сегодня я не освобожусь раньше десяти.
— Мы подождем, — мрачно ответил Пат. — Есть одна загвоздка —
Эймил не хочет это делать. Она сказала, что несколько дней назад ты
проверяла почту на свой страх и риск и куда-то пропала. Она думала, что ты
погибла. С чего бы тебе хотеть рисковать в одиночку?
— Почему бы и нет? — спросила я, спокойно глядя ему в глаза. На
его лице лежали тени — чистые и четкие. Я чуть-чуть присмотрелась, используя
свое особое зрение. Эти тени казались слегка шероховатыми, как ткань, —
я уже догадалась, что это отличительный признак полукровки; такие же тени
были на Мод, и Эймил тоже. У Пата эта примета несовсем-человеческой природы
была отчетливо синяя. Пат был тем, кем себя считал, и верил в то, о чем
говорил.
— Я тоже хочу найти этих парней, — сказала я. — А от ООД, я
конечно прошу прощения, у меня мурашки по коже.
Пат вздохнул и потер голову, встопорщив свои волосы, остриженные коротко, как полагается у оодовцев.
— Послушай, малышка, мне известны все жалобы на ООД, и с большинством
из них я мог бы согласиться, — он увидел, что я смотрю на его волосы, и
слегка улыбнулся. — Я не слишком-то забочусь о своей прическе и о
форме, но ведь это не преступление, верно? Но ты нигде не найдешь лучшей
защиты, чем в нашей конторе, а сама можешь здорово влипнуть. А ну если то,
за чем ты следила, обнаружило тебя? Думаешь, мол, я так быстро вернулась,
что оно не успело за мной проследовать до самого дома? Конечно, Эймил до сих
пор жива, и это вроде бы отчасти доказывает твою правоту. Но я думаю, что
вам просто чертовски повезло. А на одной слепой удаче, вообще на одной удаче
еще никто не прожил долгую и счастливую жизнь. Надеяться на авось — все
равно, что разрывать собственное горло при встрече с кровососами. Даже беря
во внимание твои сверхспособности, Светлячок.
Я сглотнула.
— А Эймил ты объяснил все это?
— Объяснил, девочка, объяснил, все это и даже больше. Ведь она числится
у нас в ведомостях на зарплату и должна подчиняться нашим правилам. А ты —
нет. Но хотя это и так... Не так уж много у нас платят, и чаще нам
приходится, прямо скажем, шантажировать таких людей, как ты или Эймил, не
говоря уже о том, как на официальном языке формулируется задача, ради
которой мы вас привлекаем. Я мог бы скрутить тебя узлом всякими
бюрократическими уловками сверхсекретности, неразглашения и прочего — у нас
есть полномочия, чтобы поставить обычного человека в условия, выгодные нам,
ты ведь знаешь это? И мы могли бы создать такие условия для тебя — но это
требует слишком много времени, и я подозреваю, что тебя это рассердит. Ты
так сильно нам нужна, что мы не станем тобой рисковать, будь у нас хоть один
шанс добиться твоей помощи другим способом. Кстати, ты ведь
собиралась прийти к нам и поделиться тем, что учуяла на
другом конце почтовой связи у Эймил, правда? У тебя нет никаких героических
самоубийственных планов расправиться с кровососами своими силами? Ты ведь не
настолько глупа, верно?
Я ответила со всей доступной искренностью:
— Нет, я не собираюсь расправляться с кровососами в одиночку, ни в коем
случае.
Пат слегка нахмури
...Закладка в соц.сетях
