Жанр: Любовные романы
Солнечный свет
...ку. Он хочет
видеть свою гостью в хорошем настроении.
Его напарник снова сказал:
Заткнись
. Еще один из вампиров скользнул к нам
и вручил напарнику нечто. Они держали вещь, будто она не тяжелее носового
платка, но она... лязгнула.
Приведший меня вампир сказал:
Держи ее
, выпустил мою руку и поднял мою
ногу, как плотник поднимает молоток. Я бы упала, но другой вампир поддержал
меня. Что-то холодное защелкнулось вокруг лодыжки, и когда он выпустил ногу,
она, заметно отяжелев, ударилась о пол, и мне стало больно. Металлический
браслет; за ним тянулась цепь. Вампир, принесший ее, нашел другой конец и
пристегнул к кольцу в стене.
— Сколько уже дней, Конни? — тихо спросил напарник. — Десять?
Двенадцать? Двадцать? Она молодая, мягкая и теплая. Блеск. Бо велел привести
тебе хорошенькую. Она вся твоя. Мы ее не касались.
Я подумала о перчатках.
Говоря, он медленно отходил, будто сидящий вампир мог прыгнуть на него.
Державший меня вампир меланхолично следил за напарником, а затем с
неожиданным жутким шипением отпустил меня и отскочил к другим,
растворявшимся в тенях. Будто боялся отстать.
Я упала и, ошеломленная, какое-то время не могла двигаться.
Вампирская банда, с обычной для них ловкостью, уже достигла другого края
зала, ближе к дверям. Один из них, кажется, заместитель Бо, сделал какой-то
жест — точно я не видела, — и люстра зажглась.
— Ты захочешь проверить, чем тебя снабдили, — сказал он; теперь он
позволил себе уверенный и насмешливый тон. — Бо не хотел, чтобы ты
думал, что мы приведем тебе какую-то бродяжку. Если все в порядке, свет тебе
не потребуется. Но будет гораздо забавнее, если и она сможет тебя видеть, не
так ли?
Уронивший меня вампир сказал:
— Смотри, у нее ноги уже кровоточат — если ты любишь ноги.
Он пронзительно и мерзко, по-гоблински, хихикнул. И они ушли.
Должно быть, я опять упала в обморок. Когда я пришла в себя, все мышцы
затекли, как если бы я долго пролежала на полу. Я одновременно и вспоминала,
и пыталась забыть случившееся. Это заняло, наверное, секунд десять. Я все
еще была жива, а значит, еще не умерла. Если оно хотело видеть меня живой и
сопротивляющейся, стоило и дальше притворяться потерявшей сознание. Я лежала
лицом к двери, через которую вышла банда; значит, сидящий по-турецки вампир
— у меня за спиной. Не думай об этом.
Я поднялась на колени, а это уже полпути до вставания, и рванулась к выходу,
хоть и знала, что от вампира не убежать. Я забыла, что прикована к стене.
Цепь дернула, и я снова упала, и закричала — и от страха, и от боли. Я
лежала, растянувшись там, где рухнула, ожидая конца.
Ничего не случилось.
И опять я подумала:
Пожалуйста, Боже и ангелы, пусть это закончится!
Ничего не случилось.
В отчаянии я села и заставила себя развернуться к тому, что ожидало за
спиной.
Оно... Он смотрел на меня.
В люстре горели свечи, а не лампочки, их свет был мягче и менее четок. Но и
в этом свете он выглядел плохо. Его глаза (нет, не смотри им в глаза!) были
серо-зелеными, как стоячая болотная вода, кожа — цвета старых грибов: такие
находишь в смятом кульке в глубине холодильника и думаешь, стоит ли их
спасать — или лучше выбросить и забыть? Волосы черные, но слипшиеся и
тусклые. Поднявшись, он, наверное, оказался бы высоким. Плечи широкие, руки,
лежащие на коленях — мощные. Без рубашки, босой. Его полуобнаженность
казалась странно неподобающей. Мне это не понравилось... Отлично, подумала
я. Поезд ревет, приближаясь, злодей довольно подкручивает усы, а ты
жалуешься, что он привязал тебя к рельсам неприличной веревкой!
Длинный красный рубец полз по одному из предплечий вампира. В целом вид у
него был... паучий. Хищный. Чужой. Ничего человеческого, кроме
приблизительно той же формы тела.
Он был худым, худым до истощения, скулы и ребра будто собирались пробить
грибную кожу. Неважно. Негасимая искра жизни в этом теле была видна даже
мне. Ему только пообедать — и все будет в порядке.
Мои зубы застучали. Я подтянула колени к подбородку и обхватила их руками.
Так мы и сидели несколько минут, вампир — без движения, я — дрожа, стуча
зубами и пытаясь не стонать. Не просить без толку пощады. Наблюдая, как он
наблюдает за мной. Я больше не глядела ему в глаза. Сначала я смотрела на
его левое ухо. Но глаза были слишком близко — и как лужица болотной воды
может так притягивать? — и я перевела взгляд на его костистое левое
плечо. Я все еще видела, как он смотрит на меня. Или чувствовала.
— Говори, — сказал он наконец. — Напомни мне, что ты разумное
существо.
Слова разделялись длинными паузами, как будто ему трудно оказалось говорить,
или приходилось вспоминать каждое слово; голос был хриплый, как будто
надорванный долгим криком. Возможно, ему неловко было разговаривать со своим
обедом. Если он не проявит осмотрительность, то может расстаться со мной,
как Алиса с пудингом после того, как их представили друг другу. С меня
станется такое счастье.
Я вздрогнула при первых звуках его голоса. Не только потому, что он вообще
заговорил, но и потому, что голос был таким же чужим, как и внешность. Как
будто производившая его грудная клетка была сделана из странного материала,
который отражает звук иначе, чем обычная — то есть живая — плоть. Голос
звучал гораздо более странно — зловеще, жутко, — чем голоса вампиров,
доставивших меня сюда. Еще можно было представить, что банда Бо когда-то
была людьми. Но не он.
Я вздрогнула и взвизгнула — что-то вроде
оййй!
. Сначала пришла бредовая
мысль об Алисе и пудинге, а потом значение его слов начало доходить до меня.
Напомнить ему, что я разумное существо! Я и сама-то не была уверена, что до
сих пор таковым являюсь. Я попыталась собраться с мыслями, думать о чем-то,
кроме Льюиса Кэррола...
— Я... ой... они назвали вас Конни, — наобум ляпнула я после очень
долгого молчания. — Это ваше имя?
Он издал то ли кашель, то ли рычание, или еще что-то, чему я не могу дать
названия — какой-то вампирский звук.
— Ты знаешь достаточно, чтобы не смотреть мне в глаза, — сказал
он. — Но не знаешь, что не стоит спрашивать моего имени?
На сей раз фразы звучали более бегло, и в конце однозначно присутствовал
знак вопроса. Он спрашивал меня.
— Ох... нет... ох... я не знаю... я не так много знаю о вам... э-э-
э, — промямлила я, на полуслове вспомнив, что сам он не использовал
слова
вампир
. Он сказал
мне
и
моего
. Возможно, не стоит говорить
вампир
, как не стоит и спрашивать его имени. Я попыталась вспомнить все,
что Пат, Джесс и другие рассказали мне за эти годы, и сделала вывод, что
взгляды ООД на вампиров, похоже, сильно отличаются от собственных взглядов
вампиров и мало полезны для меня сейчас. А
Вечная Смерть
, которую я
помнила почти дословно, была сейчас и вовсе бесполезна.
— Простите меня, — сказала я со всем достоинством, какое могла
изобразить (не так уж много). — Я... э-э... о чем вы хотите, чтобы я
говорила?
Еще одна пауза, и он сказал:
— Расскажи мне, кто ты такая. Имя можешь не говорить. Имена обладают
силой — даже человеческие. Расскажи, где живешь и как живешь.
У меня челюсть отвисла.
— Рассказать вам?..
Я что, Шахерезада? Я почувствовала неожиданный истерический прилив
возмущения. Достаточно плохо уже то, что меня собираются съесть (или,
скорее, выпить — я все не могла отделаться от аналогий с Алисой), но чтобы я
перед этим еще и разговаривала?
— Я... я пеку булочки в
Кофейне Чарли
, в городе. Чарли женился на
моей маме, когда мне было десять лет, как раз перед началом... — Я
сумела не сказать:
перед началом Войн Вуду
, которые, по мне, могли стать
скользкой темой. — У них двое сыновей, Кенни и Билли. Они хорошие
мальчики. Ну, это Билли до сих пор хороший мальчик. Кенни уже юноша. Ох,
черт. Я не собиралась говорить имен. Плохо. В мире много еще есть всяких
Чарли, Кенни и Билли.
— Мы все работаем в кофейне, хотя мои братья еще учатся в школе. Мой
парень тоже там работает. Сейчас он правит кухней, потому что Чарли стал
вроде как метрдотелем и распорядителем вин.
Хорошо, что имя Мэла я, кажется, не упомянула. Но сложно было вспомнить,
какой была моя жизнь. Все это, казалось, случилось очень давно с девушкой,
которая нынешней ночью была прикована к стене в пустой бальной зале и
говорила с вампиром.
— Я живу в квартире на другом конце города от кофейни, этажом выше
Ио... старой леди, владелицы дома. Мне там нравится, деревьев много, но в
мои окна проникает много э-э-э... — В этот раз я ухитрилась не сказать
солнечного света
, что тоже могло быть неприятной темой. — Мне всегда
нравилось вертеться на кухне. Одно из первых моих детских воспоминаний — как
я держу деревянную ложку и кричу, пока мама не разрешит мне ей что-нибудь
помешать. Еще до встречи с Чарли мама шутила, что я вырасту поваром. Другие
дети играли в софтбол, занимались в драмкружках — а я только болталась возле
кухни в кофейне. И мама сказала, раз такое дело, то можно и замуж за повара
выйти, если он продолжает просить — а Чарли продолжал просить. Мама потом
утверждала, что наконец сказала
да
, чтобы мне было легче осуществить
мечту. Это у нас такая семейная шутка. Они познакомились, когда мама пришла
к Чарли работать. Она была официанткой. Она любит кормить людей, как и
Чарли, я и Мэ... как Чарли, я и повар. Она считает, что едва ли не ото всех
бед спасет хорошая питательная еда, но не слишком-то любит готовить. Сейчас
она в основном управляет остальными, составляет график работы, чтобы каждый
получил достаточно рабочих часов, но никому не приходилось перерабатывать.
Это вроде олимпийского троеборья по одновременному почесыванию живота и
затылка, только ей приходится заниматься этим каждую неделю, а еще она
заведует бухгалтерией и заказами... хмм... потому что многие приходят к нам
не за сытным обедом, а перехватить кусок шоколадного торта и глоток
шампанского, или то, что м... э-э-э, или на завтрак, который у нас подают
весь день: яичница с беконом, сосиски, тушеные бобы, блины, картофельные
оладьи, тосты и булочки с корицей — и так пока они не закончатся: Обычно это
случается часов в девять, зато пончики можно есть с утра до вечера, а
вечером мы бесплатно доставляем клиентов к автобусной остановке в тачке, как
хоббитов после гулянки. Э-э-э. Шутка. Поездка на тачке по нашим вымощенным
булыжником улицам была бы плохим одолжением. Я перевела дыхание:
— Приходится вставать в четыре утра, чтобы поставить в печь булочки с
корицей —
Булочки-с-корицей-размером-с-вашу-голову
, фирменное блюдо Чарли,
но мне это не в тягость. Люблю работать с дрожжами, мукой и сахаром, люблю
запах пекущегося хлеба. М... то есть мой парень говорит, что захотел
пригласить меня прогуляться, потому что в первый раз увидел меня с руками по
локоть в тесте и перепачканную в муке. Он говорит, что для большинства
парней важны в девушке красивые ножки или умение танцевать — я танцевать
вообще не умею, — или хороший характер или что-то высокопарное вроде
этого, но он только посмотрел, как я замешиваю это тесто...
Я и не заметила, как расплакалась. Моя потерянная, давно прошедшая жизнь...
Слезы бежали — лились градом по щекам. И вдруг вампир пододвинулся ко мне. Я
замерла, думая:
О нет
, и
Наконец
, и
Хорошо, хоть вспомнила под конец
всех наших из кофейни
, но его большая рука остановилась под подбородком,
так, чтобы слезы падали ему в ладонь. Теперь я ревела не только от утраты и
горя, но и от страха и ожидания, и, пока не успокоилась, слез вытекло целое
озеро. Остановилась же я, когда слишком изнемогла, чтобы продолжать, и в
голове была каша. Я думала, что с ума сойду. Он находился рядом со мной.
Больше он не двигался. Когда я перестала плакать, он опустил руку и спокойно
спросил:
— Можно взять твои слезы?
Я ошеломленно кивнула, и он очень осторожно и точно коснулся моего лица
указательным пальцем другой руки, вытирая последние капли. Я так напряглась
в ожидании худшего, что едва заметила, как вампир на этот раз действительно
меня коснулся.
Он отодвинулся обратно к стене, а затем облизал мокрый палец и выпил лужицу
соленой воды в ладони. Я уставилась на него в невольном изумлении.
Ему не было нужды что-нибудь говорить. Может, ему понравилась история моей
жизни.
— Слезы, — сказал он, — хуже, чем... — последовала
действительно жуткая, зловещая пауза —...но лучше, чем ничего.
— О Господи, — сказала я и снова уткнулась лицом в колени. И снова
начала дрожать. Я была изнурена до предела, и голод с жаждой напомнили о
себе. И, конечно, я до сих пор ждала смерти. Ужасно.
Однако я не могла сидеть долго, не наблюдая за ним, и вскоре подняла липкое
от слез лицо с колен. Вытерла лицо уголком своего нелепого платья. Я не
особо обратила внимание, что на мне надето — с тех пор, как меня заставили
его надеть, мысли занимало другое. При других обстоятельствах я, должно
быть, сочла бы его красивым, но нелепым для булочницы — даже если эта
булочница оказалась бы в бальном зале. Если бы я и посетила бал, то в
качестве одного из поставщиков провизии, а не ради танцев, естественно... Я
брежу, подумала я. Платье было темно-клубничного цвета. Цвета сердечной
крови, подумала я. Оно было искусно сшито из полос, скроенных по косой, и
потому сверху облегало, а книзу разворачивалось в юбку шириной, казалось,
несколько ярдов. Оно складками спадало с моих неуклюжих колен, как на какой-
нибудь картине времен Ренессанса. Думаю, это был шелк; я не слишком-то часто
с ним сталкивалась. Он был мягок, как чистая кожа младенца. Вот и младенцах-
то я разбираюсь неплохо, в чистых и не очень.
Я бросила на вампира быстрый взгляд — на левое плечо. Он все еще смотрел на
меня. Я позволила своему взгляду скользнуть ниже, по рваным черным брюкам к
босым ногам. Вокруг его лодыжки тоже обвилась цепь...
Что? Он, как и я, был прикован к стене!
Он, похоже, увидел, как я осознаю это, и сказал:
— Да.
— П-почему?
— Нет у воров чести, думаешь ты? Верно. Мы с Бо — старые враги.
— Но... — Внезапно стало ясно, зачем потребовалась вырубка
снаружи. Никакого укрытия от солнца, кроме дома. Бо — кто бы он ни был —
считал, что оков может оказаться недостаточно. Сковавшая вампира цепь была
во много раз тяжелее моей; и на скобе, — обратила я теперь
внимание, — и на плите в стене, державшей кольцо, виднелись... ну, во-
первых, старый, основополагающий защитный символ: крест и шестиконечная
звезда в круге. Стандартный оберег от нелюдского зла, который десять
процентов родителей до сих пор наносят татуировкой над сердцем своих
новорожденных детей — по крайней мере, так говорит статистика. Делать
татуировки несовершеннолетним противозаконно из-за возможных побочных
эффектов, и после Войн нужно разрешение чуть ли не от Бога, чтобы получить
лицензию на домашние роды: государство считает, что нелегальная татуировка —
единственная причина, по которой кто-либо захочет рожать дома. В госпиталях
татуировки-обереги не делают. Теоретически. Джесс и Пат говорили, что
никакая пустяковая татуировка вампира не остановит; реальная же причина,
почему это незаконно — крупные штрафы, накладываемые на родителей, которые
все равно это сделали, составляют неплохой приварок для правительства.
Доказано, что оберег закаленной стали, сработанный аккредитованным кузнецом
и носимый на теле, обескуражит вампира, который неожиданно его коснулся, и
ты — может быть — успеешь убежать. Проблема здесь в том, что, как я уже
говорила, большинство кровопийц охотится стаями. Один из друзей отпустившего
схватит тебя, а второй уже будет знать, за что хватать не надо.
Я не хотела разглядывать особо тщательно, но там было много других символов
из стандартного набора: проткнутое колом сердце (ненавижу его, насколько бы
простым и стилизованным оно ни было), равносторонний треугольник, дуб,
светлый ангел, истинное горе, поющая ящерица, солнце и луна. Были и еще какие-
то. При других обстоятельствах я считала бы, что эффект будет безумный. Как
будто тот, кто это задумал, обвинял во всех смертных грехах проблему,
которую не мог решить.
Обереги, казалось, в самом деле действовали. Лодыжка, обвитая цепью,
распухла, приобрела странный цвет (хотя я не была уверена, какой цвет для
вампира странный) и выглядела воспаленной. Кожа на вид была почти...
стертой. Уфф. Но если металлические обереги в самом деле защищают — или, в
данном случае, ослабляют, — кто добровольно рискнул закрепить цепь? Не
говоря уже о том, кто ее сковал. Я полагаю, любой кузнец-обережник не спорил
бы, появись банда вампиров и изложи они достаточно убедительно свое дело.
Это я к тому, что хорошие кузнецы-обережники не могут обеспечить абсолютную
защиту даже себе.
Но... управлял ли Бо еще и не-вампирами? Этот стандартный оберег должен был
защищать также и от остальных Других... тогда получается, что у этого
существа — Бо — есть слуги-люди. Не слишком приятная мысль.
И снова он будто прочитал мои мысли:
— На них были... перчатки.
Еще одна премерзкая пауза. Я уставилась на него. Значит, думала я, обереги в
самом деле работают — но вампир может долго держать их в руках, если обереги
надежно изолированы. Мне было интересно, из чего сделана эта изоляция. Нет,
я точно не хочу знать. Впрочем, всех обережников хватит удар, если это
станет известно. Но, возможно, потом их бизнес снова пойдет в гору, если
будет доподлинно известно, что обереги действуют. Как много я узнаю! Может,
поэтому банда Бо касалась меня в перчатках — на случай скрытых оберегов.
Теперь, зная чуть больше об их отношении к своему гостю, я думала: может,
они надеялись, что на мне сильный оберег. А поскольку я скована, то все
равно не убегу, пока он дует на обожженные пальцы (или что там амулет с ним
сделает).
А может, они просто не хотели оставлять на мне отпечатки пальцев. Возможно,
считается невежливым лапать чужую еду, даже если ты вампир.
Сзади зашипело и затрещало. Я резко обернулась: одна из свечей в люстре
гасла. Все они уже почти догорели, и свет померк. Но в зале не стало темнее;
скорей наоборот. Я выглянула в ближайшее Окно. Светает.
— Рассвет, — сказала я, оборачиваясь к нему. Он сидел в той же
неизменной позе, по-турецки, прислонясь к стене — нет, не совсем так, он
держал спину прямо и лишь слегка наклонил голову, руки на коленях.
Единственный раз он пошевелился, когда я рыдала. Я посмотрела на окна.
Большие, без штор, и расположены по трем стенам. Я задумалась над
происхождением шрама на руке пленника.
Свет дня нарастал. Солнце вставало над озером, слева. Значит, мы на северной
стороне; старый домик моей семьи находился к юго-востоку, а город — к югу.
Даже в таком отчаянном положении я не могла не воспрянуть духом с приходом
солнца. Рассвет — мое любимое время суток: конец тьмы, начало света. Я —
своего рода фанат солнца. Я вздохнула. Голод вернулся, а жажда навалилась с
еще большей силой. А еще я так устала, что, если меня вскоре не съедят, то
умру сама. Шутка. Смеяться не хотелось. Я взглянула на вампира. Он выглядел
еще хуже, чем при свете свечей. Сколько он уже здесь? — интересовался
помощник Бо. Значит, предположительно, он прожил — если слово
прожил
уместно — в этом месте уже несколько дней. Уф-ф...
Стало светлей, и я смогла лучше разглядеть помещение. Почти в углу слева от
меня виднелась какая-то кучка, которую я раньше не видела. Слишком
маленькая, чтобы оказаться еще одним вампиром. Час от часу не легче. Что-то
бугорчатое, в матерчатом мешке. Чтобы хоть чем-то заняться, я, шатаясь,
поднялась — все время наблюдая за вампиром через плечо — и потихоньку
передвинулась к углу. Я едва смогла коснуться мешка, натянув цепь до предела
и вытянувшись в струнку на полу. Вампир был прикован посередине стены, моя
же скоба располагалась чуть ближе к углу. Если бы наши цепи были одинаковой
длины, то я бы Могла дотянуться до этого угла, а он — нет. Опять вампирский
юмор? Пожелай он добраться до меня, достаточно всего лишь слегка натянуть
цепь. Я поднялась с пола? открыла мешок. Буханка хлеба — две буханки, —
бутылка воды и одеяло. Не раздумывая, я отломила горбушку: обычный
магазинный хлеб, мягкий, как будто ненастоящий, ноздреватый, с сухой
корочкой, почти без запаха. Хуже, чем я пеку. Свиной корм по сравнению с
тем, что я делаю. Но это хлеб. Еда. Я подняла горбушку и обнюхала более
тщательно. С чего бы им оставлять пищу? Может, она отравлена, или накачана
наркотиком, который меня транквилизирует, и я не увижу приближение вампира?
Пожалуй, я не возражала, чтобы так и случилось.
Я была так голодна, что от запаха пищи ноги задрожали, и я постоянно
сглатывала слюну.
— Это просто еда для тебя, — сказал он. — В нее ничего не
подмешано. Просто еда.
— Зачем? — спросила я снова. Курс вампирских повадок с полным
погружением продолжался.
Что-то вроде гримасы на мгновение исказило его сверхспокойное лицо.
— Бо хорошо меня знает.
— Знает... — задумчиво повторила я. — Знает, что ты не
станешь... сразу же. Мешок сена, чтобы козел был счастлив, пока охотники в
засаде ждут тигра.
— Не совсем, — ответил он. — Человек без еды может выдержать
несколько дней, может, неделю. Но к концу срока ты уже не будешь...
привлекательной.
Привлекательной? Я посмотрела на клубнично-красное платье. Оно пережило
тяжелую ночь. Ткань смялась, на юбке виднелись следы грязи и пятна от слез,
а видневшиеся из-под подола ступни были исцарапаны и грязны. С тем же
успехом я сошла бы за леди в футболке и джинсах. Я съела хлеб, который
держала в руке, затем отломила и съела еще. На вкус он был не лучше, чем на
вид; странное послевкусие, похоже, возникало из-за добавок и ароматизаторов.
Причина, впрочем, могла быть во мне самой — после пережитой ночи все имело
другой вкус. Я съела большую часть первой буханки. Интересно, на сколько
должно хватить этих припасов? Я открыла бутылку воды и отпила треть.
Стандартная двухквартовая пластиковая бутылка, родниковая вода известной
марки, и уплотнительное кольцо под крышкой было нетронутым, когда я
повернула его.
Я посмотрела на вампира снова. Его глаза были полуприкрыты, но все еще
наблюдали за мной. Он сидел в тени, но, недвижимый как никогда, казался
теперь меньше. Как будто ждал удара.
Я передвинулась к свету, льющемуся из окна. Пища и вода помогли, а
прикосновение солнца помогло еще больше. Я положила мешок с остатками хлеба,
вздохнула и потянулась, как будто выбиралась из постели утром понедельника,
единственным утром в неделю, когда я встаю позже солнца. Я чувствовала себя
усталой, но... живой. Я уцепилась за этот крошечный момент относительного
спокойствия, потому что большая часть меня знала, что он обманчив. Я
задавалась вопросом, насколько хуже будет теперь вернуться к реальности —
может, лучше бы этого не испытывать?
Как я уже говорила, я фанат солнца. Моя мама обнаружила это в тот год, когда
мы ушли от отца. Она сняла мерзкую маленькую квартирку, дешевую и темную, в
цокольном этаже старого дома — мама не взяла бы у отца и цента, и поначалу
мы были действительно бедными. В результате я восемь месяцев плакала и
болела. Мама думала, что это из-за потери отца. Доктора, к которым меня
отвели, соглашались, потому что не могли найти у меня ничего, кроме апатии и
одиночества; но, как только мама смогла это позволить, мы переехали в лучшую
квартиру на верхнем этаже соседнего дома, с настоящими окнами.
Это случилось, когда мама начала работать на Чарли — как только он услышал,
что у нее больной ребенок, то сразу же повысил зарплату. Уже потом он узнал,
как я мала, и что, уходя на работу, мама оставляет меня одну; мама и пошла-
то работать в кофейню главным образом из-за того, что кофейня находилась
рядом, и на перерывах мама успевала сбегать домой и проверить, как я. Была
зима, и мама говорит, что в течение трех недель я ползала по новой квартире,
ловя каждый попадавший внутрь лучик солнца — передвигая при этом мешавшие
стол и тяжелый комод, — и к концу этого срока выздоровела. Я эт
...Закладка в соц.сетях
