Жанр: Любовные романы
Солнечный свет
...ash; Тебе понадобится ключ, чтобы открыть дверь.
Он мог оставить меня здесь. Можно было попросить его поставить меня на землю
и попрощаться. Я могла постучать в дверь Иоланды, и когда она прекратит
пугаться умалишенной у дверей, когда узнает меня, то впустит с помощью
своего запасного ключа. Она будет шокирована и полна сочувствия. Она
позвонит в кофейню, вызовет врача и полицию. Загонит в горячую ванну и
поможет вымыться, позаботится о моих ранах. И не будет задавать вопросов —
поймет, что я слишком устала и распознает симптомы шока. Напоит горячим
сладким чаем и апельсиновым соком, согреет человеческим теплом, обществом и
пониманием.
Я не могла допустить встречи с нею.
Я осторожно потянулась, чтобы вытащить нож-ключ из лифчика. Вампир опустился
на землю, держа меня на коленях. Я прислонилась к нему, сомкнула ладони
вокруг маленького тяжелого куска обработанного металла. Я, воззвала к силе
солнечного света. Она пришла, казалось, спустя вечность — но пришла Я
почувствовала, как что-то оборвалось, как будто желудок решил составить
компанию тонкой кишке или печень — селезенке; но, когда я опять открыла
ладони, в них лежал ключ к моей входной двери.
Вампир опять осторожно поднял меня. Он пошел вокруг сада. Тихо поднялся на
крыльцо — я бы это могла не осилить. Ступени скрипели, а крыльцо скрипело
еще сильнее. Он скользнул к моей двери, темнее и тише любой тени, и я, все
еще лежа у него на руках, всунула ключ в замок, повернула ручку, приоткрыла
дверь и прошептала:
— Да.
Он пронес меня по лестнице, через дверь наверху в мою переднюю, и положил на
диван. Я не слышала, чтобы он вставал или двигался, но услышала, как
открылась и закрылась дверца холодильника, а затем он снова стоял на коленях
возле меня. Он просунул руку под мою голову и плечи, приподнял меня,
подкладывал подушки, пока я не оказалась в полусидячем положении, а затем
сказан:
— Открой рот.
Он влил немного молока мне в рот и убедился, что я могу глотать, затем
держал упаковку, чтобы я могла пить. Другой рукой он поддерживал меня под
голову. Он кем себя считал, сиделкой? Я бы спросила, но слишком устала. Он
влил в меня большую часть упаковки, мягко опустил мою голову на кучу подушек
и начал кормить меня маленькими кусочками чего-то. После первых нескольких
часть моих чувств вернулась из ниоткуда, и я узнала один из моих кексов, что
остались к концу того последнего дня в кофейне, несколько столетий тому
назад. Он отрывал маленькие кусочки и кормил меня ими медленно, чтобы я не
подавилась. Кекс все еще был довольно хорош, но для пекаря изделие
трехдневной давности — уже не еда. Думаю, он, возможно, скормил мне и
второй, все так же, по кусочку. Потом он держал упаковку молока, пока я не
допила ее. Затем он вытащил обратно все подушки, кроме одной, и уложил на
нее мою голову.
Больше я ничего не помню.
Я проснулась не знаю уж через сколько часов от света, пробивающегося через
окна. Он, наконец, достиг дивана, где я лежала, и коснулся лица. Я не могла
вспомнить, где я — не дома ведь — нет, не в своей старой детской спальне,
когда эта квартира была моей, мне было около семи лет — тогда почему я не в
своей кровати — почему я помню, что спала на полу — нет, это был сон — нет,
кошмар — не думать об этом — не думать — и в то же время я знала, что
проспала и должна была быть в кофейне несколько часов назад и Чарли убьет
меня — нет, не убьет — почему кто-нибудь из них не позвонил узнать, где я?
Я попыталась сесть и чуть не закричала. Каждый мускул моего тела, казалось,
затек, и не думаю, чтобы было хоть одно нервное окончание, не кричавшее
нет!
при каждом движении. Болело повсюду, снаружи и внутри. И более того,
я чувствовала себя... Как будто все мои внутренности, органы, системы
органов, вся та ерунда, что учат на биологии и сразу же забывают, все эти
темные, полуизвестные куски и кусочки — потеряли связь друг с другом,
которая у них была раньше... раньше... глупое какое-то чувство, похоже, я
брежу.
Моя крыша продолжала съезжать — не думай об этом, — но какой должна я
была сделать вывод из того, что я дома, сплю на диване в ярком свете? И так
слаба, что двигаться не могу. Если это — все это — кошмар, то что же
случилось со мной на самом деле!
Я снова попыталась сесть и, наконец, добилась успеха. Я оказалась укрыта
одеялом, и оно соскользнуло, упало на пол.
На мне было грязное, в пятнах, потемневшее клубнично-красное платье, которое
облегало вверху и разворачивалось в юбку шириной несколько ярдов у лодыжек.
Я была босой, ступни — в порезах, расцарапаны, стерты, в синяках и опухли. Я
была вся покрыта грязью (соответственно, диван и пол — тоже), а поперек
груди шел длинный, изогнутый уродливый разрез, который явно кровоточил, а
потом запекся. Его края со скрипом потерлись друг о друга и запульсировали,
когда я попыталась двинуться. Нижняя губа была разбита, и эта сторона лица
отекла.
Меня проняло неудержимым ознобом.
Преодолевая боль, я подняла одеяло, завернулась в него, держась за стенку,
добралась до ванной и включила горячую воду. Будет больно, но оно того
стоит. Я влила туда в четыре раза больше пены для ванной, чем обычно, и
вдохнула сладкий аромат горных лилий. Болели даже легкие, и дышалось как-то
странно; что-то в самом способе дыхания, отличающееся от... Пока ванна
набиралась, я ощупью пробралась на кухню. Съела яблоко — первое, что
увидела. На счетчике возле раковины лежал пустой пакет из-под молока. Об
этом я не думала. Съела второе яблоко. Затем грушу. Вошла в поток света,
вливающийся в кухонное окно, и впитывала его, выглядывая в сад. В
гостеприимном, тонизирующем солнечном свете, стараясь не думать ни о чем
вообще, я почувствовала слабый, вымученный намек на чувство благополучия:
счастье выздоравливающего при первом намеке на возможное восстановление
здоровья.
Надо принять ванну, а потом позвонить в кофейню. Рассказывать кому-либо что-
либо не придется. Всякий поймет, как сильно я травмирована. Могла все
забыть. Я и забыла все. Забывала прямо сейчас. Мои ноги, лицо и рана на
груди удержат кого угодно от попыток заставить вспомнить нечто, явно
ужасное. Иоланда, должно быть, вышла; иначе она бы услышала текущую в ванной
воду и поднялась удостовериться, что со мной все в порядке. Она должна знать
о моем исчезновении, она поняла бы, что в обычный день я уже несколько часов
как ушла бы в кофейню, а не набирала бы здесь ванну.
Она знает, что я пропала.
Что я...
Не было нужды что-либо вспоминать или о чем-либо думать. Я могла просто
стоять под целительными лучами солнца. Меня успокоило отсутствие Иоланды.
Вопросы, потрясение, сочувствие... не сейчас. Ее сочувствие напоминало бы
о... Меня успокаивало, что никто не помешает мне закончить забывать.
Ванна уже должна бы наполниться. Теперь, когда солнце начало делать свое
дело, я хотела быть чистой. На это могло уйти все имеющееся мыло, и
следовало принести металлические губки из кухни. Платье я собиралась сжечь,
и неважно, откуда оно взялось. В жизни бы такое не выбрала. Я не могла
представить, почему ношу его. Когда я снова буду чистой и оденусь в
собственную одежду, позвоню в кофейню, скажу, что вернулась домой. Что я
дома и в безопасности. В безопасности.
Когда я отвернулась от окна, внимание привлек белый прямоугольник на
кухонном столе. Это оказался мой блокнот, обычно обитавший за телефоном. На
нем было написано:
До свидания, мое Солнышко.
КонстантинЧасть вторая
Все было, в конце концов, не так уж и плохо, если бы не две вещи: кошмары —
и тот факт, что рана на груди никак не заживало.
Вздор, конечно. Если бы я могла посмотреть правде в глаза, то поняла бы —
нет причин, чтобы все не было плохо.
Думаю, я не понимала, как тяжело мне было тем первым утром. Я приняла ванну
раз, потом другой. (Господи, благослови хозяек с ненормально огромными
водонагревателями!) Я вымыла волосы трижды во время первой ванны и дважды —
во время второй. Горячая вода, мыло и шампунь причиняли адскую боль — но это
была чудесная, человеческая, нормальная, непотусторонняя боль. Одеться
оказалось не слишком трудно, потому что в моем гардеробе состоят мягкие,
приятные и удобные вещи, но найти туфли и носки, которые не создавали бы
ощущения, будто ноги режут на части, оказалось непросто. Затем я выпила
чашку очень крепкого чая, и на кофеиновом подъеме почти убедила себя, что
чувствую себя почти нормально, а если так, то и выглядеть должна почти
нормально.
Дудки.
В последний момент я раздумала сжигать платье. Я кинула его в тазик вместе
со всякой чепухой для ручной стирки, а потом повесила в углу и подставила
миску, чтобы с него не капало на пол. Стекавшие мелкие капли подозрительно
напоминали кровь, и от этого мне сделалось так дурно, что я на нервах чуть
было все-таки не сожгла его. Но не сожгла.
Вот белье, бывшее тогда на мне, я все-таки спалила. Похоже, мне просто нужно
было что-то сжечь. Я вынесла его — чуть ли не на цыпочках, прячась в тенях,
как будто делала нечто противозаконное, на чем меня могли поймать — и
запихнула в пепел и щепки на кострище в саду Иоланды. Мои руки тряслись,
когда я чиркала спичкой, но в этом мог быть виноват и кофеин. Белье сгорело
удивительно хорошо для нескольких лоскутов ткани, как будто мое желание
испепелить что-нибудь разжигало огонь.
Ту записку я засунула в ящик, чтобы не видеть ее и не думать о ней. Или о
том, кто написал ее.
Ключ от дома — бывший нож — лежал на куче книг возле дивана. Он бросился мне
в глаза среди прочих вещей, когда я смогла принять вертикальное положение.
Всей этой ерундой — мытьем раз, мытьем два, заправкой кофеином, сжиганием
вещей — я занималась, лишь бы не решать, что делать с ним. Нет, лишний ключ
от дома особой проблемы не составлял. Но этот ключ раньше был карманным
ножом. И сейчас обязан им быть. И мне не хватало моего ножа. Я хотела
вернуть его. А сделать это можно было только одним способом, то есть
напомнить обо всем, что я пыталась забыть. Я вернулась в мир, где пекла
булочки с корицей и была маминой, а не папиной дочкой. И хотела здесь и
остаться.
Я уже открыла все окна и дверь на балкон: хотелось как можно больше свежего
воздуха. Я намеревалась устранить даже тень любого запаха, который могла
принести прошлой ночью. Укрывавшее меня одеяло отмокало в бадье. Я вычистила
каждый дюйм дивана щеткой, которая и с броненосца содрала бы шкуру. Подушка,
которой касалась моя голова, была обработана пятновыводителем и ждала сушки.
Я стала на балконе с закрытыми глазами и позволила солнцу и мягкому бризу
омыть меня, наполнить. Я услышала — почувствовала — как шевелятся и шелестят
листья на моем дереве. Бабушка учила, что после работы с магией за собой
нужно убрать. Это сродни стирке (или сожжению) одежды или обработке диванной
подушки пятновыводителем.
Я вернулась в комнату, взяла ключ от дома, который не должен оставаться
ключом, и стала на колени на полу, в лучах солнца, достаточно близко от
балконной двери, чтобы чувствовать ветерок из сада.
На этот раз все получилось так просто! Я почувствовала изменение,
почувствовала, как суть предмета перетекает из ключности в ножевость. Все
равно как тесто месить — чувствуешь, как вещь под твоими руками становится
тем, чем ты хочешь ее видеть, как она отвечает тебе, как меняется в
результате твоих усилий. Твоей силы. Твоего знания. Не понравилась мне эта
легкость.
Но я была рада получить обратно свой нож. Он лежал в моей ладони, такой же,
как всегда.
— С возвращением, друг, — прошептала я, и не собиралась
чувствовать себя глупо оттого, что разговариваю с ножом. Возможно, эта фраза
адресовалась и мне самой.
Затем я положила нож в карман и пошла искать благовония. Никогда не
использую их в своей пекарской жизни — предпочитаю запах свежего
хлеба, — но есть такие штуки, которые дарят люди, когда ничего о тебе
не знают, но желают облагодетельствовать. Тетка Эдна, еще одна мамина
сестра, каждый год на одно из солнцестояний дарит мне пакет благовоний —
последний писк моды на данный момент. Посему в глубине шкафа они должны были
найтись — и нашлись. Я зажгла палочку
Мировой гармонии с жасмином
,
поставила ее в стакан и произнесла слова, которым научила меня бабушка. Их
не пришлось вспоминать, слова были рядом, как мое дерево.
Затем я позвонила в кофейню сказать, что вернулась — и разверзся ад.
Особенно после того, как мама, узнав, что машины у меня больше нет,
примчалась на квартиру подвезти и впервые меня увидела.
Много об этом рассказывать не буду. Не лучший эпизод в наших дочерне-
материнских отношениях.
Я вынуждена была съездить к доктору, потому как все утверждали — надо.
Доктор сказал, что со мной, за исключением небольшого обезвоживания и
истощения, все в порядке. Сделал мне укол от столбняка и дал мазь обработать
ноги и грудь. Еще он спросил, как я получила рану на груди, потому что, как
он сказал таким спокойным докторским тоном, выводящим из себя:
выглядит она
несколько неприятно
. Но я еще не решила, какую долю правды стоит кому-либо
рассказать, а волнение всех, кто до сих пор меня видел (кроме доктора — тот
вел себя на диво спокойно, будто контуженный), не вселяло уверенности.
Потому я сказала, что не помню. Он сказал:
мм-м, хм-м
и наложил несколько
швов, чтобы рана заживала ровно, бормоча что-то о синдроме
посттравматического шока. Затем предложил направить меня к кому-то, кто все
знает насчет запоминания и забывания, и мы расстались. Дальше меня повез
Мэл. Он одолжил машину Чарли, так что не пришлось мне ехать на заднем
сиденье мотоцикла. (Не знала, что Мэл умеет водить машину. На мотоциклах он
ездит в любую погоду, даже в метель или грозу.) Он же отвез меня в кофейню.
Мысль вернуться в квартиру казалась заманчивой только на первый взгляд. Я
хотела вернуться к своей жизни — а моя жизнь, к лучшему или нет, протекала в
пекарне. А еще я хотела покончить с этой нервотрепкой, не возвращаться к ней
больше, и знала, что мама еще не успокоилась. Чарли пришлось чуть ли не
связывать ее, чтобы к доктору меня повез Мэл. Мама склонна принимать все
слишком близко к сердцу. Но Мэл, когда впервые увидел меня, сразу как-то
осунулся, глаза, казалось, запали на милю в глубину, и я вдруг поняла, что
знаю, как он будет выглядеть в девяносто лет. И он не сказал ничего вообще —
а это, наверное, было хуже всеобщей суеты.
Мама пыталась настаивать, чтобы я осталась дома — переехала обратно к ней,
Чарли и братьям. Я сказала, что ничего такого делать не намерена. Это было
моим искренним намерением, но положение осложнялось тем, что я осталась без
машины. Ее так и не нашли. А мне она нравилась... В тот день, после
разговоров с доктором и чуть ли не сорока семью разными копами, мы с мамой
устроили продолжительное состязание по воплям, окончательно истощившее мои
силы, после чего я расплакалась и заявила, что, если придется, стану ходить
домой пешком. Тут мама тоже разрыдалась, и это было жутко неприятно. Здесь
Чарли (он все порывался погладить меня по плечу и сразу же отдергивал руку —
я честно объяснила, что на мне живого места нет) справедливо заметил,
пользуясь довольно удачной подделкой спокойного голоса, что спальни для меня
не найдется: свободная комната и кладовая исчезли, когда снесли все стены на
первом этаже, а Кенни перебрался из детской в мою бывшую спальню наверху. От
его слов мама только заплакала сильнее.
Затем Мэл, оставленный управляться с кофейней почти в одиночку, пока в
кабинете разворачивалась драма, принялся гнать в шею персонал, который
столпился у двери офиса, активно играя роль греческого хора, выражающего
идею ужаса. Одного за другим он эскортировал их за шиворот на рабочие места,
поясняя, что неплохо бы вспомнить о посетителях, пока те не вздумали прийти
посмотреть, что же происходит; зная клиентов Чарли, скажу, что они вполне
были на такое способны. Проложив ко мне дорогу, он вручил Чарли лопаточку,
которую до сих пор держал в другой руке, как бегун эстафеты, вручающий факел
в Фермопилах, и сказал: — Можешь минутку присмотреть за кухней? После чего
быстро повел меня в пекарню. Мою пекарню. Мне стало лучше уже оттого, что я
снова вступила в свой собственный домен, где была королевой
Булочки-с-
Корицей
,
Овсяного Печенья
,
Апельсиново-Финикового Хлебца к Чаю
, а также
Карамельного Катаклизма
и
Лавины Каменистой Дороги
. Пришлось погасить
спонтанный порыв надеть чистый фартук и проверить запасы муки. Здесь было
слишком уж чисто для четверга...
— Никто не заходил сюда с тех пор, как ты пропала. Мы дали Паули отгул.
Паули — мой новый ученик. Я ненадолго прекратила плакать, но это известие
снова наполнило мои глаза слезами.
— Ох...
— Послушай, мы не знали, что делать. Не имели ни малейшего
понятия, — голос Мэла был мрачен, но деланно спокоен. Только тут до
меня дошло, как на всех подействовало мое исчезновение. Я же не из тех, кто
исчезает просто так. Они боялись худшего. И правильно боялись. Исходя из
того, что могло произойти, я, наверное, выглядела гораздо хуже, чем
чувствовала себя, потому что каждый, глядя на меня, соотносил мой вид с тем,
что переполняло их сны последние два дня.
— Любимая... Я застыла.
— Эй-эй! Успокойся. Это ведь я, о'кей? Я видел, что ты не взяла у
доктора адрес — адрес кого-то, с кем можно поговорить. Можешь не говорить со
мной, если не хочешь. Можешь не говорить ни с кем, включая Чарли и твою
маму. Но, если скажешь мне, чего хочешь, я помогу. Если позволишь.
Спасибо всем богам и ангелам за Мэла! Мне так трудно объяснять словами, что
я всегда была склонна к одиночеству, избегала говорить о том, что важно для
меня, что занимало мои мысли. Но для меня важно иметь возможность уйти
домой, к себе домой, в свое личное пространство. Немедленно. В одиночку.
Туда, где не нужно лгать.
Я не забыла все настолько, насколько притворялась. Имейте в виду: я по факту
забыла многое. Посттравматический чего-то там, как сказал доктор. Копы тоже
упоминали посттравматическое что-то. У копов пришлось отметиться, ведь мама
и Чарли, конечно, сообщили о моей пропаже. Я сказала, что-де поздно вечером
в понедельник приехала к озеру, а потом ничего не помню. Нет, не помню, где
была. Нет, не помню, как пришла домой через два дня. Нет, не помню, почему
так избита. Мэл поехал со мной и туда, хотя на копов у него аллергия. Чарли,
пытаясь пошутить, сказал, что уже много лет столько не занимался готовкой.
Может, я хочу, чтобы Мэл еще куда-то меня отвез? Во Флориду? К Кэтскиллским
акведукам?
Коповский психиатр, с которым меня заставили поговорить, начал все сначала.
Смысл в том, что с тобой остается столько воспоминаний, сколько ты можешь
выдержать. Если повезет, когда окрепнешь, сможешь выдержать чуть больше
воспоминаний, и в конце концов выздоровеешь, восстановишь всю картину, и это
перестанет портить тебе жизнь. Такова теория. Много они понимают!
Я не произносила слова
вампиры
, хотя уж про них точно не забыла. Скажи я,
ООД не ограничились бы разговором — меня бы задержали. Люди не убегают от
вампиров.
Я от вампиров все-таки убежала, но ООД об этом знать незачем, посему будем
делать вид, что я и не сбегала. Посттравматический шок, блин. Казалось,
травма шагала рядом, будто мы — хозяин и собака, гуляющая на поводке. Причем
собака здесь — я.
С ООД пришлось поговорить, потому что в любом загадочном случае могли быть
замешаны Другие, а ООД — полиция Других. Но я им тоже сказала, что ничего не
помню. К моменту разговора с ООД я уже хорошо натренировалась говорить
Ничего не помню
. Я могла смотреть им в глаза и говорить это, как чистую
правду. Они построили разговор поумнее копов. Выспрашивали всякие мелочи,
вроде того, как выглядело озеро той ночью, где именно я сидела на пороге
домика. Они пытались не выманить у меня сведения, а помочь вспомнить,
возможно, к нашей общей выгоде; пытались помочь мне открыть путь к
воспоминаниям. Я делала вид, что путь наглухо закрыт, то бишь никакой двери
нет, а если есть, то на ней шесть замков, четыре засова, железная решетка, и
вообще — она заложена много лет назад.
Ссылаться на потерю памяти было проще. Так я отгородилась от всего, включая
всеобщую настойчивость и доброжелательный интерес. И оказалось легко — даже
слишком — заливаться слезами, если кто-то опять пытался задавать вопросы.
Бывают прирожденные пьяницы, а я — прирожденная плакса.
Первые прошедшие дни постепенно превратились в первую неделю. Синяки
сходили, царапины — заживали, и я уже немного меньше походила на беглеца из
ада. Во второй киновечер понедельника у Сэддонов люди снова начали смотреть
мне в глаза без очевидного напряжения.
А я пекла хлеб, булочки с корицей и вообще вела себя как нормальный безумный
пекарь кофейни, тем самым спасая бедного Паули от надвигавшегося нервного
срыва. Из него выйдет толк — но пока он зелен и медлителен от недостатка
опыта. Горя желанием получить этот опыт, он несколько недель старательно
изучал с моей помощью соковыжималку и пятискоростной миксер промышленной
мощности, а потом я исчезла, а на него все кричали — его присутствие
напоминало, что меня здесь нет — и отсылали домой. Хотелось ободрить
мальчишку, и я посвятила его в секрет
Горькой Шоколадной Смерти
, и он
впервые приготовил ее самостоятельно — получилось здорово. Это так оживило
Паули, что он начал напевать за работой. Охо-хо... Достаточно плохо уже то,
что со мной в пекарне время от времени кто-то бывает: этого кого-то
приходилось учить, приглядывать, пока он работает самостоятельно; напевание
только усугубляло ситуацию. Так ли мне необходим радостный ученик?
Чарли нашел кого-то, кто мог одолжить мне машину на время, пока я не заменю
потерянную. Затем нашел другого, когда первый вынужден был отказаться.
Получение страховки заняло целую вечность, но, наконец, и это удалось. Их
агент хотел было пожаловаться на мою забывчивость, но был сразу же затоплен
персоналом и завсегдатаями кофейни, которые предлагали себя в поручители;
доктор и полицейский психиатр, которых я посетила, подтвердили мою
искренность. А потом мама села писать письма. Компания еще могла отбиться от
остальных, но никто не способен долго выдерживать маму, когда она начинает
одну из своих эпистолярных кампаний.
Пока вопрос с наймом машины оставался открытым, Мэл возил меня на своем
излюбленном на данную неделю мотоцикле (немногие услуги могут быть
серьезнее, чем прокатить кого-нибудь в четыре часа утра), а потом я надумала
воспользоваться велосипедом Кенни. Кенни вошел в тот возраст, когда
велосипед — уже не круто, и не скучал по нему. Деловая часть города, где
находится кофейня, велосипедистов не любит — машины и автобусы сначала
сталкивают тебя с дороги, а затем обдают выхлопом. Но кататься возле дома
Иоланды — сплошное удовольствие, к тому же поездки порядком утомляли, и я
могла спать по ночам. Хотя теперь приходилось вставать в три тридцать, чтобы
вовремя успеть в пекарню. Ужас. А еще мама была решительно против моих
поездок на велосипеде после заката (или до рассвета). Возможно, она была не
так уж не права, пусть даже сама о том не подозревала, пусть даже в Новой
Аркадии не слыхали, чтобы кого-то сдергивали с велосипеда. Притом о
приозерных кровопийцах не было ни слуху, ни духу.
В общем, пришлось купить новую машину —
развалину
. Несмотря на имя, она
ездила. Я купила ее у друга Мэла, который любил возиться с машинами, как Мэл
— с мотоциклами, и этот друг гарантировал, что машина будет работать — ровно
до тех пор, пока я не захочу чего-то сверхъестественного, скажем, перейти на
третью передачу, которой не имелось по факту, или дать скорость более сорока
миль в час. Мне это отлично подходило. К этой машине я вряд ли привяжусь, а
случайное отсутствие третьей передачи было интересным новшеством.
Доктор снял швы с моей груди. Ноги зажили. Внешне жизнь снова начинала
выглядеть нормальной. Однажды, глубоко вдохнув, я рискнула спросить Паули,
как он относится к предложению раз в неделю вставать в четыре утра, чтобы
испечь булочки с корицей. Он был в восторге. Еще одна головная боль во
внутреннем кадровом составе кофейни. Он выбрал четверг. Теперь мне уже
дважды в неделю не нужно было вставать до солнца. Теоретически. Я не сказала
мальчишке, — если он внимателен, то и сам уже должен был
заметить, — что расписанный на бумаге график работы выглядит здорово,
однако
...Закладка в соц.сетях
