Жанр: Любовные романы
Солнечный свет
...забочена его небольшим откровением о грозящей нам участи — Даже более
реальной, чем угроза Бо, Он сказал, что не уверен в том, что делает. —
Боль приходит и уходит.
— Не могла бы ты убрать бинты?
Иначе ты уберешь их сам?
— нервно подумала я. Я снова расстегнула две
верхних пуговицы рубашки и сорвала марлю.
Айй! Конечно,
рана сразу же начала кровоточить.
— Э-э-э — ты вряд ли намерен рассказать мне, что собираешься делать?
Плохо сформулированный вопрос.
— Нет, — покачал он головой.
— Скажи мне,
пожалуйста, что ты собираешься
делать.
— Если ты возьмешь свой нож и откроешь лезвие.
Мое сердце, попытавшееся привыкнуть к
вампиру в
комнате, тревожно забилось. Нож лежал между нами на кровати, там,
где я его положила. Поднимая, я смотрела на Константина немного дико, и он,
думаю, привыкший к кровопусканию и думавший примерно о том же, неверно
истолковал мой взгляд.
— Я предпочел бы не касаться твоего ножа, он будет жечь меня. И будет
лучше, если ты сама меня порежешь.
Бр-р-р. — Порежу тебя?
— Да. Сделай точно такой разрез, как у тебя. Вот здесь, — и он
коснулся своей груди под ключицами.
Он был уже не так тощ, отметила я. Я не заметила этого раньше, но в целом он
несколько поправился по сравнению с нашим первым знакомством. Когда он
умирал от голода и все такое. Четыре ночи назад я не видела его без рубашки.
Хм-м-м.
Я могла долго сидеть так, погруженная в нелепые мысли — все лучше, чем
думать о перспективе колоть и резать: лезвия длиной в два с половиной дюйма
достаточно, чтобы причинить ущерб гораздо больший, нежели я хотела наносить
своими руками — но мой союзник терпеливо сказал:
— Открой лезвие.
Нож казался тяжелее, чем обычно, а лезвие словно открывалось с большей
неохотой. Я со щелчком выдвинула его, и лезвие полыхнуло серебряным огнем.
— Ты сказал, оно будет
жечь тебя.
— Именно. Я бы попросил тебя резать побыстрее.
— Я не могу, — в панике воскликнула я. — Не могу — порезать
тебя — вообще.
— Хорошо, — сказал Константин. — Пожалуйста, приставь кончик
лезвия сюда, — и он коснулся своей груди под правой ключицей.
Я так и сидела, оцепенело глядя туда, куда указал мой вампир. Я даже подняла
взгляд и посмотрела ему в глаза: зеленые, как трава, как бабушкино кольцо,
как мои вчерашние клетчатые носки. Константин спокойно встретил мой взгляд.
Я чувствовала, как кровь — моя отравленная кровь — потихоньку течет по
груди, пятнает ночную рубашку, капает на простыни.
Константин протянул руку и мягко взял меня за запястье. Потянул руку с ножом
к себе, установил напротив обозначенной точки. Я
почувствовала легкое сопротивление кожи под лезвием.
Его хватка окрепла, он сделал резкое движение, и кончик ножа разрезал кожу;
я
почувствовала через лезвие, когда кожа разошлась под
светящимся острием из нержавеющей стали, когда оно погрузилось в плоть.
Последовал звук, как будто я услышала треск разрывающейся плоти — или,
возможно, электричества нежити, которое защищало эту плоть, а затем
мгновенный свист или шипение. Потом он быстро провел острием — горящим
острием — поперек груди, выводя пологую дугу — в точном соответствии с моей
раной. И отодвинул нож обратно. Все это заняло мгновение.
Сделанный им разрез был глубже, и кровь хлынула наружу.
Я то ли хныкала, то ли стонала
Нет, о, нет!
. Я уронила нож и потянулась к
Константину, как будто могла ладонями закрыть ужасную рану. Кровь чернела в
лунном свете, ее было так много, слишком много — горячая,
горячая кровь бежала по моим рукам.
— Хорошо, — сказал вампир. Он взял мои окровавленные руки,
повернул их ко мне, вытер о мою бедную когда-то белую ночную рубашку, плотно
прижал к моей груди; снова притянул мои руки к себе, провел ими поперек
своей груди и снова прижал к моей коже. Он повторял это до тех пор, пока
рубашка не прилипла ко мне, насквозь мокрая, отяжелевшая, как будто я
плавала — в крови.
Я рыдала.
— Тише, — прошептал он. — Успокойся.
— Я не понимаю, — выдавила я сквозь слезы, — не понимаю. Это
не может быть... лекарством.
— Может, — заверил он. — И есть. Все хорошо. Ложись в
постель. Ложись, — успокаивающе проговорил он. — Теперь ты скоро
заснешь.
Я легла, ударившись головой о переднюю спинку кровати. Слезы текли по вискам
в волосы. Запах крови был тяжелым, густым и тошнотворным. Я видела, как
Константин наклонился, навис надо мной, чувствовала, как он лег на меня
легко, так легко, пока наши кровоточащие раны не соприкоснулись, разделяемые
лишь слоем мокрой ткани. Его волосы скользнули по моему лицу, когда он
наклонил голову; его дыхание шевелило волосы.
— Константин, — прорыдала я, — ты
обращаешь меня?
— Нет, — ответил он. — Я не стал бы. И это — другое.
— Тогда что...
— Не говори. Не сейчас. Позже. Позже сможем поговорить.
— Но... но... мне так страшно, — взмолилась я.
В лунном свете я четко видела его силуэт. Мой лекарь приподнял голову,
выгнул шею, так, что наши тела оставались в соприкосновении. Я видела, как
сверкнули его клыки — быстро, четко вампир прокусил свою верхнюю губу
нижними клыками, язык и нижнюю губу — верхними. Мой ночной гость снова
склонил голову, и когда он сомкнул свои губы с моими, вампирская кровь
потекла по моему языку в горло...
Когда я очнулась, было все еще темно. Во сне я перевернулась на бок — я
всегда сплю, свернувшись клубочком на боку, — но в этот раз я оказалась
лицом к комнате. Первой мыслью было, что мне приснился ужасный сон.
В кровати я была одна. Я перевела взгляд вниз, на свое тело. Осторожно
коснулась белой ночной рубашки. Это был сон. Все произошло только в моем
воображении. Все случившееся. Хотя моя ночнушка была странно липкой, как
если бы я носила ее слишком долго — хотя только утром я вынула ее свежей из
сушилки. Но она была белой. Простыни — тоже.
Никаких пятен крови.
Это был сон.
Я знала, что он сидит на стуле. Четыре ночи спустя он, наконец, вернулся. Я
не в силах была посмотреть на него — не сейчас, пока сон еще жив во мне —
настолько жив, что хоть красней от стыда. Какая жуткая тема для сновидения.
Даже для вампирского сновидения. По крайней мере, он не узнает, что мне
снилось — не узнает. Нет необходимости рассказывать ему. Я села, и тут же
почувствовала, как какой-то маленький тяжелый предмет перекатился по
поверхности простыни.
Маленький сияющий нож. Лезвие открыто.
Нет. Я подняла взгляд на Константина. Хотя стул оставался в тени, я видела его со
странной ясностью: серого грибного цвета кожа, бесстрастное лицо, зеленые
глаза, черные волосы. Я знала, что сейчас ночь — я чувствовала это
собственной кожей, — так почему я вижу, как днем?
Я осознала, что он без рубашки.
Нет. Я выбралась из кровати, сделала два шага к стулу и положила руки на его
грудь (шрам отсутствовал), прежде чем успела что-либо подумать — прежде чем
успела сказать себе
нельзя
— положила руки в точности как — час назад?
неделю? столетие? — когда кровь лилась струей, заливала меня из раны от
светящегося ножа. Я коснулась губ Константина — ни следа ран.
— Бедный Светлячок, — прошептали его губы под моими
пальцами. — Я говорил, что будет нелегко. Но я не подумал, насколько
сложен для тебя окажется сам способ.
— Так это... это случилось? — нерешительно спросила я. Ноги вдруг
отказались держать меня, и я опустилась на пол возле стула. Головой я
оперлась о подлокотник. — То, что я помню... я считала это дурным
сном... Постыдным сном.
— Постыдным? — переспросил вампир. Он наклонился, взял меня за
плечи, так что пришлось сесть прямо, покинув поддержку стула. Две верхних
пуговицы ночной рубашки были все еще расстегнуты, и при движении ворот
распахнулся. Он положил одну руку прямо под моими ключицами, так что ладонь
покрыла всю длину старой раны. Константин держал там руку в течение двух
вздохов, потом убрал и протянул ладонью вверх, как будто ловил мои слезы; но
мои глаза были сухими.
— Ты исцелена, — произнес он. — Нет ничего постыдного в
исцелении.
Я опустила взгляд, коснулась того места, где лежала его ладонь. Кожа была
чистой и гладкой: я видела ее четко. Также четко я видела тонкий бледный
шрам на месте раны — но это был именно шрам. Рана исчезла, и не откроется
вновь.
— Кровь, — сказала я. — Вся кровь.
— Это была чистая кровь, — ответил мой лекарь. — Она была для
тебя.
В памяти всплывал настоящий сон, который я только что видела — сон моей
крови. День, солнечный свет, трава, деревья, цветы, тепло жизни, радость
быть живой...
Радость быть живой. Радость — неподходящее слово. Это было гораздо проще,
гораздо непосредственнее. Для этого чувства не существовало подходящего
слова. Это было ощущение как таковое. Запахи, звуки, вкусы, все ощущения
настолько непохожи на все, что я знала за гранью сна, такие четкие, такие
упорядоченные... совершенно незапятнанные. Мир казался просторным, открытым
и непосредственным, я с трудом узнавала его. Но мое ощущение себя — об этом
не было и мысли. Существовало место, где встречались все эти странные яркие
ощущения, и там была Я. Чувствующая, инстинктивная, чуткая я — но не было
меня.
На четырех ногах. Эта жизнь, которую я видела во сне, которую одолжила,
которую так странно знала изнутри; жизнь, которую, поняла я, вдруг, взяли
ради меня — была не человеческой. Я вспоминала жизнь как какое-то животное —
она, я знала, что это
она
; знала, что она ела траву, нюхала ветер и
слушала лесные шорохи; я почувствовала ее длинные гибкие мускулы, жесткий
коричневый мех, почувствовала сладкий звериный запах; я знала, как она
бегает и прыгает, знала, как пряталась в пятнистой тени. Олениха.
Я поискала ужас ее смерти, страх и боль, беспомощное понимание надвигающейся
безвозвратной тьмы. Я вспомнила пробуждение, слабость и удивление с примесью
ненормального спокойствия — после того как помощник Бо использовал против
меня Дыхание. Я поискала нечто похожее в последних мгновениях моей оленихи.
И не смогла найти.
— Олениха, — произнесла я.
— Да. Неправильно было бы тебе помнить последний день человеческой
женщины.
Смешок застрял в горле.
— Нет, — покачала головой я, — это не было бы
правильно. — Я снова склонилась вперед, но в этот раз прислонилась к
его ноге, щека оказалась как раз над коленом. — Как она умерла? —
словно во сне, спросила я, отдыхая у ног вампира, который исцелил мою
отравленную рану посредством смерти оленя.
— Как? — повторил он. Последовала долгая пауза, а я вспоминала
дикую траву у своих тонких ног, то, как мои копыта уходили в землю, принимая
мой вес при беге, насколько быстрее и устойчивее было бежать на четырех
ногах с раздвоенными копытами, чем я смогла бы на двух необычно негнущихся
плоских ступнях и толстых неуклюжих ногах.
Наконец Константин заговорил:
— Существует множество мифов о нас. Это ложь — что мы не можем
кормиться, предварительно не помучив жертву. Она умерла, как умирает добыча
любого хорошего охотника — от одного безболезненного удара.
— Но... — начала я, нащупывая путь к правильному ответу. Нужному
ответу. — Ты говорил мне — давно, у озера. Вы обязаны просить. Вы не
можете взять... кровь, которую вам не предлагают. То есть, она должна была
сказать
да
.
Немного помолчав, он ответил:
— Животные не различают жизнь и смерть, как люди. Если животное загнано
в ловушку — старостью, болезнью, существом сильнее себя, — оно
принимает смерть. — Более долгая пауза. — А еще... все мои
соплеменники когда-то были людьми. Наверное, не может быть действительно
чистой смерти между моим видом и твоим.
Я подумала: если это правда, то это работает в обе стороны. Смерть
остроумного вампира от моих рук была не чище той, что он предлагал пойманной
им девушке. Я содрогнулась. Я почувствовала руку Константина на своей шее.
— В прошлый раз я говорил тебе, что мы с Бо выбрали разные способы быть
тем, чем мы являемся. Вы, магоделы, знаете, что рискуете — каждое усилие
вызывает откат. Бо отягощен многолетними отдачами от мук, которые придают
особый вкус его пище. Вкус реален — да, я тоже пробовал это, — но он
того не стоит.
Я смотрела через комнату, на угол возле потолка, где висела одна из
населенных паутин. Я видела маленькую точку, которая была устроившимся в
центре пауком.
Я подняла голову и развернулась, встала на колени, положила руки своему
спасителю на колени, уперлась взглядом в его лицо, в его глаза. Я уже
смотрела — недолго — прямо в глаза Константину прошлой ночью, держа нож.
Прежде чем вампир заставил меня совершить то, на что я не была способна
самостоятельно. Сейчас я глядела на него, минута за минутой, а ночь текла
мимо нас, как рассвет тогда, у озера, два месяца и жизнь тому назад, когда я
сказала, что возьму его с собой, в дневной свет, прочь из нашего общего
капкана.
— Ты использовал оленью кровь, чтобы избавить меня от человеческой
смерти. Ты сказал, что не стал бы обращать меня, и не обращал. Почему же
сейчас ты не говоришь, что не надо смотреть тебе в глаза?
— Я не обратил тебя, — ответил он. — Через три часа, когда
взойдет солнце, ты убедишься, что солнечный свет — твоя стихия, как это было
всегда. Не думаю, что тебя вообще можно обратить. Убить можно — как и любого
человека, как отрава Бо в конце концов убила бы тебя. Но, думаю, обратить
тебя невозможно. Я больше ничего не могу сделать тебе своим взглядом, желаю
я этого или нет. Я смог... отдать тебе только оленью кровь. Я поймал и
принес ее кровь тебе, для сегодняшнего необходимого ритуала — но я отнюдь не
чистый сосуд. Светлячок, мы на тропе, неведомой нам обоим. Мы теперь
связаны, ты привязана ко мне, как я уже был привязан к тебе — потому что
сегодня ночью я спас тебе жизнь, как ты сохранила мое существование два
месяца назад.
— Я думаю, два месяца назад почести следовало бы делить поровну, —
с усилием сказала я. Он снял мои руки со своих колен, взял их в свои.
— То-что-связывает так не считает; весы не остались в равновесии.
Теперь ты, думаю, начнешь читать эти линии... силы, власти, колдовства, как
читаю их я. Благодаря тому, что произошло между нами этой ночью. Дочь Оникса
Блейза — дочь, совершившая то, что совершила ты тем вторым утром у озера —
всегда содержала в себе такую возможность. Теперь тебе необходимо научиться
ее использовать. То-что-связывает считает, что я привязан к тебе случившимся
два месяца назад. Я не мог прийти к тебе, если ты не позовешь, но ты позвала
— и я обязан был прийти. Теперь и ты привязана ко мне. Я не намеренно делал
это; у меня не было других возможностей спасти твою жизнь, а я
обязан был попытаться.
Когда я пришел к тебе четыре ночи назад, я не обладал знанием о ране, от
которой ты тогда страдала. Я думал только о том, как убедить тебя пойти на
битву вместе со мной. Успех не представлялся мне вероятным, пусть ты и
вызывала меня, прося о помощи. Той ночью я пришел сюда, думая, как дать тебе
все, что смогу, чтобы помочь тебе в этой битве, если ты согласишься. Это
потребовало бы более тесных уз между нами, но отнюдь не...
Пауза.
— Я не знаю, что дал тебе этой ночью. Опять тишина. Затем он добавил:
— И не знаю, что дала мне ты. Тишина, в этот раз еще более долгая.
— Ну, — дрожа, сказала я, прильнув к его ладоням, державшим
мои, — кажется, я могу видеть в темноте.
Часть третья
Итак, я сказала бы, что немногое может быть хуже — исключая смерть или
превращение в нежить, — чем первые недели после ночи, когда я
отправилась к озеру и лично и близко познакомилась с шайкой вампиров. Я бы
сказала, что лежать парализованной от шеи до пяток или обладать
неоперабельной опухолью мозга хуже. Все остальное не так уж страшно. Но эти
мои мысли лишь показывают, насколько ограниченно человеческое воображение.
Первые недели после того, как Кон исцелил мою рану, оказались хуже.
Это забавно, потому что два месяца после встречи у озера я думала, что тема
великого кризиса —
Кто я, или кем стала, или что, черт возьми, со мной не
так (и будет еще более не так), и почему в результате все изменилось
. Но я
до сих пор сопротивлялась идее, что все
действительноизменилось.
Протыкание смешливого вампира столовым ножом должно было вырвать меня из
этого самообмана, даже если трюк с зонтиком от солнца не помог, но я была
слишком занята переживанием ужаса от недавнего опыта, чтобы много думать о
философском подтексте. То, что открыла мне недолгая беседа с Джессом и
Патом, добавило головной боли, а тот факт, что в течение следующего столетия
вампиры должны покорить мир, был еще хуже. Я чувствовала себя, как блин в
руках маниакального пекаря. Но когда судьба швыряется тобой, как мячиком,
нет времени подумать, что будет дальше. Кормя второй за день автобус
туристов, не думаешь о дне рождения на пятьдесят душ через неделю. Может, и
стоило бы, но не думаешь.
Настоящего более чем
достаточно.
До ночного исцеления с Коном я все думала, что как-то смогу сказать
нет
, смогу еще спрятать голову в песок. Ей-ей, я не
рассчитывала еще присутствовать в мире сем через сто лет — разве что, может
быть, начну много магодельствовать, но я ведь
не хотелаэтого, правда? Как раз этого я делать не намеревалась; магоделие не
увеличивает продолжительность жизни, это миф, тогда какая разница?
Можно стать действительно отвратительной, эгоистичной тварью, если тебя
достаточно напугали. Я была испугана достаточно.
Конечно, у меня на груди была незаживающая рана, — я думала,
навсегда, — меня мучили кошмары, и я чертовски плохо работала после
всех давящих мыслей о том, что
значит произошедшее на
озере. Но до сих пор я упорно притворялась, что мне всего лишь крупно не
повезло, а выживание мое не было... невероятным. Бабушка показывала мне все
те фишки с превращением пятнадцать лет назад, и с тех пор я ими не
пользовалась. Может, пройдет еще пятнадцать лет, прежде чем я снова
воспользуюсь своим даром. Или тридцать. И какая кому разница — одним
вампиром больше, одним меньше?
А ножевая атака случилась только потому, что именно смешливый вампир ранил,
отравил меня. Это единичный случай. Внутренний голос нашептывал: это не я,
это не мое искаженное, испорченное наследие.
И если я избавила мир от одного вампира, вроде как случайно спася другого,
то суммарное мое воздействие на численность вампиров аннигилируется,
отсутствует, равняется нулю. Чего в точности я и хотела.
Я сказала себе, что всегда была дочерью своего отца. Я столкнулась с тем,
что жило во мне всегда.
Но я также столкнулась с тем, чего во мне никогда не было.
Видеть в темноте
— звучит здорово. Не спотыкаться ночью о порог туалета...
Но не все так просто. Человеческие глаза
не видят в
темноте. Просто не приспособлены к подобному. Таким образом, ты делаешь
нечто
нечеловеческое. Это отнюдь не позднее пробуждение
таланта, как если музыкант обнаруживает талант играть джаз после того, как
полжизни посвятил музыке Баха. Это может быть странным, но это укладывается
в рамки человеческого. А ночное зрение — нет. И ты знаешь это. Отсюда не
следует, что я могу что-либо объяснить; но, поверьте мне, можно отличить —
видишь ли ты благодаря тому, что света достаточно или благодаря тому, что
нечто странное и вампирское происходит в твоем мозгу, и делает вид, что
происходит в глазах, потому что это ближайший эквивалент. Как если бы некий
человек исцелился от отравленной раны благодаря какой-то дикой
взаимовыгодной сделке с фениксом — и вдруг научился летать,
вероятно, маша руками вместо крыльев.
Имейте в виду, никто не видел феникса вот уже тысячу лет, и фениксы не
склонны делать людям добро. Скорей уж наоборот. Думаю, совсем как вампиры.
Отличие в том, что многие люди считают фениксов мифом, но немногие настолько
глупы, чтобы считать мифом — вампиров. Я думаю, у феникса по меньшей мере
пятьдесят процентов шансов существовать на самом деле, слишком уж они
ужасны. Чего нет в этом мире — так это золотых рыбок с тремя желаниями,
встреч на балу с прекрасным принцем, концовок вроде
и жили они долго и
счастливо до конца своих дней
. Ну и тому подобной магии. А любой
зловредной, увечащей магии — навалом. Кто
создал эту
систему?
Я преотлично видела в темноте. И думала: а хочу ли я видеть, как
приближается Бо?
Ах да,
видеть в темноте
не означает просто
видеть после захода солнца
.
Это работает и со всеми дневными тенями. — Вампира бы такое не
волновало, но меня тревожило чертовски. Даже обычный столовый нож
отбрасывает тень — хотя на самом деле мне больше не нужны напоминания, что
столовые ножи для меня обычными не станут.
Это выводит из равновесия — видеть сквозь тени. Ощущение глубины искажается,
как если пытаться смотреть сквозь чужие очки. Предметы приобретают странные
контрастные края, а иногда эти края, в свою очередь, едва заметно озарены
красным.
Эффект чужих очков
проявляется даже при взгляде на собственные
руки и тело, на лица и фигуры людей, которых любишь и которым доверяешь. Но
в одном-единственном случае это пропадает — когда смотришь в зеркало. А
может быть, это только у меня так. На случай, если понадобится напоминание,
что я получила это от вампира. Вот спасибо.
Меня бесило, что в темноте я теперь
видела
гораздо лучше, чем на свету. В
темноте все эти особенности имели смысл.
Я терпеть этого не
могла. Первые дней десять я была настолько неуклюжа, что Чарли проделал очередной
трюк с забреданием в пекарню и закрыванием двери. Черт возьми, дважды за две
недели: похоже, я становилась худшей занозой, чем думала. Черт! С минуту
Чарли бродил по пекарне, как будто думал, что бы сказать. Я отлично знала:
такие вещи он продумывает заблаговременно. Когда я еще жила с ним и мамой, я
частенько видела, как Чарли бродит вокруг дома этой обманчиво ленивой
походкой, размышляя, что сказать кому-то и что собеседник может на это
ответить. Чарли и обдумывает это на ходу, и говорит тоже на ходу. Он много
кругов намотал вокруг дома, когда городской совет пытался окультурить нас.
Журналисты, которые предпочитают хороший сюжет правдивости, представили
Кофейню Чарли
центром борьбы нашей округи за право остаться такими, как мы
были: дешевыми и паршивыми. Не так уж сильно они погрешили против истины.
Именно тогда кофейня появилась на карте Новой Аркадии, а не просто на карте
Старого Города, и одним из результатов было то, что Чарли смог позволить
себе построить пекарню.
Должна сказать, он частенько бродил и тогда, когда мы с мамой особенно
сильно вцепились друг другу в глотки. Эти две эпохи частично совпали. Кенни
и Билли, должно быть, боялись за свою жизнь.
Но оттого, что Чарли так знакомо бродил вокруг, мне стало дурно. Я больше не
жила в его доме, но создавалось впечатление, что теперь он не расхаживает
столько, как тогда; значит, он по большей части вывел, как говорить то, что
должен говорить Чарли из
Кофейни Чарли
.
Наверное, пекарь-магодел с тягой к вампирам не относится к разряду дежурных
проблем кофейни. Тривиален здесь скорее стерв-фактор.
— У тебя в последнее время были определенные проблемы, — мягко и
тихо начал он, обращаясь к одной из печей.
— Печь работает хорошо, — ответила я, думая:
Если ты собираешься
управлять мною, то можешь просто
сделать это
.
Он развернулся.
— Извини. Мы...
...Закладка в соц.сетях
