Жанр: Любовные романы
Танцуй, пока можешь
...миссис Пойнтер мило улыбалась. Мистер Пойнтер
дожевывал очередной кусок курицы и явно скучал.
Вытянувшись на траве, Джессика весело рассмеялась:
— Честно говоря, я и сама не знаю. — Внезапно, резким движением
вскочив на ноги, она протянула мне руку. — Пойдем прогуляемся.
Я пробормотал что-то невнятное, встал и последовал за ней. Но, оказавшись
вне пределов слышимости, не удержался и спросил:
— Зачем надо было это говорить?
— Просто так. Это стоило сказать хотя бы ради того, чтобы посмотреть на выражение твоего лица.
— А как они к этому относятся? К тому, что ты спишь с мужчинами.
— До сих пор, судя по всему, им это было совершенно безразлично.
— В таком случае у тебя очень своеобразные родители. Особенно если
учесть, что у них не сын, а дочь.
— Значит, если бы у них был сын, то это было бы в порядке вещей?
— Не я придумал эти условности.
Резко остановившись, Джессика повернулась и посмотрела мне в глаза:
— Для меня не существует условностей, Александр.
В эту минуту она была очень красива. Светлые волосы, небрежно собранные на
макушке, длинными локонами спадали на шею и плечи. Умные глаза смотрели
пристально и живо. Джессика явно ожидала моей реакции на свои слова и была
разочарована тем, что ее не последовало. Но она ничем не выдала этого.
Запрокинув голову и подняв руки к небу, она снова заговорила так, словно
декламировала стихи:
— Александр, ответь мне пожалуйста. Я должна это знать. Как ты думаешь,
кто я такая на самом деле? Какова моя истинная цель в этом мире?
Я уже не первый раз слышал от нее подобные вопросы и понимал, что они
действительно волнуют ее. Взглянув на нее сейчас, при ярком солнечном свете,
я вдруг понял, что Джессика по-прежнему остается для меня совершеннейшей
загадкой. А эти непрекращающиеся поиски смысла жизни только отдаляли ее от
меня. Хотя в некотором роде это делало ее еще более желанной. Я хотел
овладеть этой девушкой и стать единственной целью в ее жизни.
— Все зависит от того, что ты подразумеваешь под целью в жизни. Если
она для тебя — синоним слова
судьба
, это одно, а если ты таким образом
определяешь свое профессиональное продвижение и карьеру, то это совсем
другое.
Джессика посмотрела на меня слегка удивленно. Я почувствовал, что она
заинтригована. Ведь я не только впервые отнесся к ее словам всерьез, но и
сказал нечто дающее ей пищу для размышлений.
— Мне кажется, ты поставил своей целью проникнуть в мой внутренний
мир. — С этими словами Джессика медленно побрела дальше.
Испытывая огромное облегчение, что рассуждения о смысле жизни, судя по
всему, позади, я последовал за ней. День был действительно жарким. Казалось,
даже окружающая природа лениво дремлет, нежась в солнечных лучах. Тратить же
прогулку по чудесным полям Оксфордшира на философские беседы было попросту
жаль.
В молчании мы дошли до изгороди, отделяющей это поле от соседнего. Джессика
легко перелезла через невысокую ограду, но, когда я собрался последовать за
ней, остановила меня.
— Как ты думаешь, — спросила она, стоя по другую сторону
изгороди, — может быть, нам стоит до нести наши отношения до
логического завершения?
С трудом сдержав стон, я оглянулся по сторонам, пытаясь собраться с мыслями,
чтобы не ударить в грязь лицом и дать достойный ответ на столь витиеватый
вопрос. Когда я снова посмотрел на Джессику, се влажные губы блестели в
солнечных лучах, а волосы были распущены по плечам.
— Думаю, что стоит, — улыбнулась она. — И я хочу, чтобы мы
оба были обнаженными.
Эти слова еще больше возбудили меня, и, коснувшись Джессики, я прильнул к ее
губам. Взяв мою руку, она положила ее на небольшой холмик груди.
— Сильнее, — простонала она, когда я сжал пальцами ее
сосок. — Сильнее.
В мгновение ока я оказался по ту сторону ограды. Руки Джессики скользнули
вниз и начали расстегивать мои джинсы. Потом она выскользнула из футболки,
но когда я попытался расстегнуть ее молнию, решительно отстранила меня.
— Я сама. Лучше раздевайся одновременно со мной.
Обнаженные, мы пошли дальше по полю. Пшеница доходила нам только до пояса,
но вокруг все равно не было ни души. Через некоторое время Джессика
остановилась и опустилась на колени, увлекая меня за собой. Я держал ее
голову и, целуя ее, чувствовал мягкость и податливость горячего рта и легкие
прикосновения зубов. Когда она отстранилась от меня, я опрокинул ее на спину
и опустился вниз так, чтобы моя голова была на уровне треугольника вьющихся
светлых волос.
Почувствовав, что мышцы Джессики начали спазматически сокращаться, я быстро
сел и широко раздвинул стройные ноги, готовясь войти в нее. Она лизала мои
губы, нежно покусывая их, и ее острые ноготки впивались мне, в спину. Я лег
сверху и, подняв ее голову так, чтобы видеть лицо, вошел в нее одним резким
движением. Джессика закричала. Я остановился, после чего стал входить в нее
снова и снова. Я понимал, что причиняю ей боль, но ее, казалось, это только
сильнее возбуждало, потому что она просила еще и еще. Чувствуя, что скоро
кончу, я снова и снова входил в нее. Я хотел еще раз услышать ее крик.
Заглянув мне в глаза, Джессика рассмеялась:
— Подумай о своей жизни, Александр. Подумай обо всем, что в ней было и
есть, и отдай мне это. Я хочу тебя всего, без остатка!
Впившись в ее губы, я одним резким движением так высоко поднял ее ноги, что
колени почти коснулись плеч.
— Да, так, — простонала она. — Теперь я чувствую, что ты весь
мой. Иди же ко мне, Александр! Иди! — Я смотрел на ее искаженное от
похоти лицо и вдруг услышал вопрос, который заставил меня по холодеть: — А
она была так же хороша, как я? Твоя цыганка?
Увидев выражение моего лица, Джессика расхохоталась.
— Неужели ты сейчас думал о ней? — спросила она, извиваясь подо
мной и запустив пальцы в мои волосы. — Об этой цыганской потаскушке?
Мои руки сжали стройную шею с такой силой, что еще немного — и я бы ее
задушил. Снова и снова я резко входил в нее, не щадя, не обращая внимания на
просьбы остановиться. Всем своим весом я прижимал ее к земле. Пусть кричит,
пусть вырывается, она должна заплатить мне за свои слова. В момент
наступления оргазма я смог выкрикнуть лишь одно-единственное имя, и мое тело
обмякло.
Когда Джессика наконец попыталась пошевелиться, я перекатился на спину, по-
прежнему не глядя на нее. Я чувствовал ее дыхание и слышал, как она снова
начала двигаться.
— Посмотри же на меня, — прошептала она, по ворачивая мою голову.
Я посмотрел. Джессика мастурбировала. Но это нe вызвало во мне ничего, кроме
отвращения. Заметив это, она отрывисто рассмеялась, после чего почти сразу
ее тело выгнулось дугой, сотрясаемое волнами оргазма. В тот момент я
испытывал к ней только ненависть.
— Итак, значит, ее звали Элизабет, — констатировала Джессика,
когда мы вернулись к ограде и начали одеваться. Глядя, как она натягивает
джинсы на свое хрупкое тело, я с трудом подавил желание ее избить.
— Ты все еще злишься? — Поняв, что я не собираюсь отвечать,
Джессика продолжала: — Но если ты хоть на секунду задумаешься о только что
происшедшем между нами, то поймешь: эта злость и была основной причиной
наших занятий любовью. Тебе было необходимо заглянуть в себя — только это
может помочь справиться с болью.
— Какой болью? Если понятия не имеешь, о чем говоришь, то, по крайней
мере, молчи!
— Нельзя быть таким озлобленным на весь белый свет, Александр. А ведь
ты чудовищно озлоблен. Я хочу помочь тебе преодолеть эту злобу внутри себя.
Я обещала федерации, что сделаю это, и, похоже, сделала, хотя сам ты этого
еще не понимаешь.
— Федерации?! Ты хочешь сказать, что вы обсуждали меня во время своих
лесбийских оргий? Да тебе лечиться надо!
— Нет, Александр. Это тебе надо лечиться. Судя по тому, как ты
обращаешься с женщинами, ты действительно болен. Пойми, что, оскорбляя нас,
ты оскорбляешь себя. И я оказалась права — это все потому, что ты по-
прежнему тоскуешь по своей цыганке. Неужели память причиняет тебе такие
страдания?
Я отвернулся.
— Бедный Александр! — проворковала Джессика.
— Может быть, мы все-таки сменим тему? — огрызнулся я.
— Конечно, сменим. Но если я смогла понять и принять этот факт, то
почему ты не сможешь сделать того же самого? В конце концов раз уж мы
собираемся пожениться, мне придется жить и с ней тоже, разве не так?
Я резко обернулся, не веря свои ушам:
— Что-что мы собираемся сделать?!
Джессика засмеялась, и в этот момент я ненавидел ее так, как никого и
никогда с того самого дня, как узнал правду об Элизабет.
Она начала перелезать через изгородь, и я схватил ее за руку:
— А теперь, Джессика, я хочу, чтобы ты крепко-накрепко запомнила одну
вещь. Я не имею ни малейшего желания жениться на тебе, равно как и ни на ком
другом. Так что...
— Договорились. — С этими словами Джессика чмокнула меня в щеку,
легко перепрыгнула через ограду и побежала по полю обратно, к тому месту,
где остались ее родители.
Глава 11
Я ненавидел ее, и в то же время это было какое-то наваждение. Чем сильнее я
старался держаться от нее подальше, тем хуже мне это удавалось. Казалось,
что Джессика оплела меня паутиной, которую я не в силах был разорвать. Когда
у нее возникало желание, она выползала из логова, удовлетворяла свою похоть,
после чего отбрасывала меня прочь, как использованную салфетку. Недели
складывались в месяцы, а я все продолжал и продолжал с ней встречаться. Ее
независимость и непостоянство буквально сводили меня с ума. Вечные поиски
смысла жизни продолжались, и мне недвусмысленно дали понять, что от меня и
этом вопросе нет никакой пользы. Ее потребность в обретении собственного
я
, признания и определенного социального статуса была неиссякаемым
источником наших постоянных ссор, но со временем она уже не могла без меня
обходиться, так же как и я без нее.
Генри не скрывал своего презрения к Джессике, но это, как ни странно, лишь
еще больше раззадоривало меня. И когда мы с ней решили оставить наши комнаты
в колледжах и снять небольшой домик на окраине Оксфорда, я даже подумал, что
вместе с моим переездом придет конец и нашей многолетней дружбе с Генри.
— Ты сошел с ума! — кричал он, стоя на пороге комнаты и наблюдая
за моими сборами.
— Возможно, — невозмутимо отвечал я, снимая со стены Энзора и
невольно морщась при воспоминании о вечере нашего знакомства с Джессикой.
— Она нехороший человек, Александр, поверь мне. Ведь ты же знаешь, что
она спит и с другими, кроме тебя!
— Угу. Знаю, — кивнул я.
Генри в отчаянии ударил кулаком по стене:
— И ты можешь так спокойно говорить об этом? Господи, Александр, мне
начинает казаться, что передо мной совершенно незнакомый человек.
Я рассмеялся:
— Генри, тебе не кажется, что это начинает напоминать любовную ссору?
Генри даже не улыбнулся. Наоборот, я видел, что он с трудом сдерживает
слезы. Отвернувшись, я начал собирать свои бритвенные принадлежности, но
следующий вопрос заставил меня резко обернуться, судорожно сжав в руке
бритву.
— Это из-за Элизабет, да?
По молчаливому уговору эта тема считалась запретной с тех пор, как мы
покинули Фокстон.
— Я знаю, что это из-за нее. Джессика не отказала себе в удовольствии
поставить меня в известность. Она позволяет тебе думать об Элизабет, когда
ты спишь с ней, да?
Я почувствовал, как кровь отлила от моего лица.
— Ты сошел с ума...
— Нет!; Это ты сошел с ума! Ты хоть понимаешь, почему она это делает?
Потому что таким образом она как бы никогда до конца не принадлежит тебе и
вольна делать все, что ей заблагорассудится. Она просто использует тебя,
Александр, бросает тебе вызов от имени всей женской половины человечества. И
если ей удастся сломать тебя, то, с ее точки зрения, это можно будет считать
одной из величайших побед феминизма.
— Ты сам не понимаешь, что говоришь.
— Я-то как раз понимаю! Я не собираюсь приносить себя в жертву какой-то
сволочной мужененавистнице! Господи, да это же написано у нее на лице.
Александр, неужели ты не видишь, что она сделала тебя всеобщим посмешищем?
Неужели ты думаешь, что сможешь забыть Элизабет, если...
— Забыть Элизабет! Какого черта ты хочешь этим сказать? Да, я
действительно совершил ошибку, потому что был тогда почти ребенком. Так
почему бы гебе не последовать моему примеру и не забыть об этом? А что
касается всей этой чуши насчет...
— Это не чушь, Александр. И я далеко не единственный, кому Джессика
охотно рассказывала об том. Как ей удалось так привязать тебя к себе? Она
что, в постели переодевается в форму медсестры?
— Да замолчишь ты наконец или нет!
Генри был очень бледен. Отведя взгляд от моего лица, он посмотрел на бритву,
которую я по-прежнему сжимал в руке.
— Может быть, воспользуешься ею прямо сейчас? Советую тебе вскрыть вены
прежде, чем это сделает за тебя Джессика. И попомни мои слова, Александр,
эта женщина тебя погубит!
He успел я собраться с мыслями и что-то ответить, как Генри, с силой хлопнув
дверью, ушел.
После этого случая мы не виделись несколько недель, но я настолько был занят
Джессикой, что ничего не замечал. Моя нынешняя жизнь мало напоминала старую.
Во-первых, пришлось привыкать к незнакомому мне прежде богемному кругу
писателей и художников. Во-вторых, я буквально изнывал, целыми днями позируя
обнаженным, в то время как Джессика стояла у мольберта и рисовала нечто
совершенно непонятное. Это был ее сюрреалистический период.
Наша совместная жизнь очень быстро утратила прелесть новизны. А когда дом
заполонили ее подружки-феминистки, которых я называл лесбийской бригадой,
стала просто невыносимой. Тем более что Джессика вновь принялась посещать
всевозможные феминистские сборища в разных концах страны. В это время
Либеральная федерация женщин, членом которой она была, как раз пыталась
протолкнуть в правительство закон о равной оплате труда. Правда, кроме этой,
их заботило еще множество проблем, таких, как контрацепция, права работающих
женщин-матерей, принятие закона против сексуальных домогательств по месту
работы и, наконец, давний конек Джессики — допуск женщин к игре на бирже.
Было немало и другого, но все это оставляло меня совершенно безразличным. Я
не испытывал ничего, кроме раздражения, от бесконечных политических споров и
дискуссий, которые велись у нас в доме всякий раз, когда Джессика не была в
отъезде. Утомляла меня и постоянна борьба Джессики с собственными
внутренними противоречиями. С одной стороны, она страстно верила во все
феминистские идеалы федерации, а с другой — не только жила с одним из ярых
врагов феминисток, но и начала по-настоящему к нему привязываться. Джессике
никак не удавалось разрешить эту проблему, и она пребывала в конфликте с
собой. Я тоже не мог примириться со многими вещами. Так, например, я никогда
не настаивал, чтобы она готовила, мыла за мной посуду или гладила мои вещи.
Я был вполне в состоянии обслуживать себя сам, что, собственно, и делал. Но
порой у Джессики возникал хозяйственный зуд, и тогда она стремилась взять
это в свои руки. Однако, утверждая, что делает все исключительно из любви ко
мне, она уже через несколько минут начинала гневно обличать меня в том, что
я унижаю ее достоинство, ее статус современной и независимой женщины, как и
все мужчины, хочу превратить ее в рабыню, в красивую куклу, заставить рожать
детей, чтобы потом воспитать их по своему образу и подобию. И вообще в мире
не существует ничего более глупого, нелепого и высокомерного, чем мужчины!
После одного такого конфликта, вспыхнувшего из-за того, что я имел
неосторожность попросить Джессику отправить мое письмо, я пулей вылетел из
дому. Мне было отчаянно необходимо мужское общество, и уже через несколько
минут мы с Генри радостно хлопали друг друга по спине, как будто никогда не
ссорились. В моей старой комнате теперь жил Роберт Литтлтон. Он приехал в
Оксфорд после Итона через год после нас и хорошо знал семью Генри. Мы стали
проводить много времени вместе. Мы ходили в
Браунз
, в
Кингз Армз
, но
чаще всего в
Парсонз. Плэже
, потому что эта забегаловка считалась чисто
мужской, и я знал, что Джессика ее терпеть не могла.
Отсюда, конечно, не следует, что мы с Джессикой перестали жить вместе. Наши
крайне эксцентричные и причудливые отношения, замешанные на ненависти и
похоти, продолжали развиваться своим, весьма оригинальным путем.
Привязанность Джессики давала мне все большую власть над ней, и я даже
получал своеобразное удовольствие, наблюдая, как она отчаянно старается не
обращать внимания на мои многочисленные связи и мстить, заводя собственных
любовников. Кроме того, у меня было еще одно немалое преимущество перед
Джессикой. В отличие от нее, меня такие отношения полностью устраивали, и я
не собирался ничего менять.
Поэтому когда однажды, вскоре после выпускных экзаменов, я предложил
пригласить мисс Энгрид погостить в Оксфорде, то был удивлен собственным
решением не меньше всех окружающих. Генри же, судя по выражению его лица,
был просто потрясен.
— Ты только представь себе, — сказал я, прежде чем он успел что-то
возразить, — как эта старая крокодилица будет расхаживать по Оксфорду и
напоминать всем, чтобы они не кусали ногти и аккуратнее заправляли рубашки.
Да это будет просто отпад!
— А где она остановится?
— Наверное, у нас с Джессикой.
Честно говоря, я не задумывался над этим вопросом и, лишь увидев, как
расширились глаза Генри, понял, что такая идея вряд ли была удачной. Это и
подтвердилось чуть позже, когда Джессика открытым текстом заявила, что не
собирается целыми днями выносить присутствие старой кошелки, и ехидно
поинтересовалась, зачем мне понадобилось ее приглашать. Может быть, я
испытываю особую слабость к кастеляншам?
Если до этой выходки Джессики у меня еще оставались сомнения, стоит ли
приглашать мисс Энгрид, то после нее я в тот же вечер сел и написал письмо в
Фокстон. На следующей неделе пришел ответ, в котором мисс Энгрид сообщала,
что с удовольствием приедет, и просила заказать для нее номер-люкс
в этой
милой истгейтской гостинице
, где она останавливалась в прошлый раз. Если я,
конечно, могу себе это позволить.
При ежегодной стипендии в четыреста двадцать фунтов и шестисотфунтовом
содержании, которое нам выплачивали родители, мы с Генри легко наскребли
нужную сумму. И уже в следующую субботу я встречал мисс Энгрид на вокзале. Я
ужасно нервничал и мысленно проклинал Джессику за то, что по ее вине
оказался втянутым в эту историю. А тот факт, что при виде мисс Энгрид,
выходящей из поезда, мое сердце оборвалось и ушло куда-то в пятки, разозлил
меня еще больше. Однако, как ни странно, положение спас
мерседес
. Подойдя
к машине, мисс Энгрид не произнесла ни слова, а лишь выразительно поджала
губы и посмотрела на меня поверх новых очков таким знакомым взглядом, что
мне захотелось сжать ее в объятиях и пуститься в пляс прямо здесь, на
автомобильной стоянке.
Генри ждал нас в гостинице. Увидев мисс Энгрид, он вскочил на ноги и
изогнулся в таком изысканном поклоне, что невозможно было не рассмеяться.
После обеда мисс Энгрид достала подтрепанный путеводитель, и мы отправились
на: экскурсию по городу, не пропуская ни одного памятника, музея, колледжа
или библиотеки. Следует отметить, что ее знание города произвело на нас
изрядное впечатление. Но наконец все закончилось — мы достигли Баллиола, и
она попросила Генри показать ей его комнату.
Я чуть не поперхнулся, когда увидел выражение лица Генри. Казалось, время
повернулось вспять. Состояние комнаты ужаснуло мисс Энгрид, что, впрочем,
было совершенно понятно. Генри что-то мямлил про слугу, бывшего как раз в
отъезде, и мы облегченно вздохнули, почувствовав, что ответ, судя по всему,
удовлетворил мисс Энгрид.
Вечером мы ужинали вместе. Я задержался несколько дольше, чем рассчитывал. В
присутствии мисс Энгрид я, как никогда остро ощущал, насколько чужда мне
Джессика, насколько она неуместна в моей жизни. Но возвращение домой, так же
как и гнев Джессики, все равно было неизбежно, и я оставил мисс Энгрид и
Генри с бренди и воспоминаниями, а сам отправился восвояси. Джессики не
было. Как, впрочем, и всех ее вещей. На кровати, правда, лежала какая-то
записка, но я настолько был уверен в скором возвращении Джессики, что даже
не стал ее читать.
На следующий день Генри участвовал в соревнованиях по гребле, и я повез мисс
Энгрид в Магдаленский олений парк.
— Значит, в конце месяца вы отсюда уезжаете?! — скорее
утвердительно, чем вопросительно, сказала она, когда мы подходили к
мосту. — Угу.
Заметив в плоскодонке, плывущей под мостом, нескольких знакомых, я небрежно
помахал им рукой.
— И что же вы собираетесь делать потом?
— Пойду в юридическую академию.
— А Генри?
— То же самое.
— Вы все еще хотите заниматься уголовным правом? — спросила мисс
Энгрид, облокачиваясь на перила моста и глядя в воду.
— Да.
— Ну и как теперь относится к этому ваш отец? Мне казалось, что после
той истории...
— Не возьмусь утверждать, что он особенно счастлив, но мы, по крайней
мере, больше не спорим на эту тему.
— Как он себя чувствует? Я читала в газетах о его болезни. Кажется, что-
то с сердцем, да?
— Думаю, ему уже лучше. Доктор ведь предупреждал его, чтобы он не
воспринимал все окружающее слишком всерьез, но вы же знаете моего отца!
— А. как поживает ваша мать?
— О, с ней все в порядке. Особенно в последнее время, после того как у
Люсинды родился ребенок и маме есть чем себя занять.
— Ах да, конечно! Я совсем забыла, что у вас есть сестра. Кажется, она вышла замуж за француза?
— Да, за Этьена. А теперь у них сын. Можете не задавать следующий
вопрос. Я и так отвечу. Конечно же, в свое время его отдадут в Фокстон.
Думаю, что Этьену не удастся настоять на французском образовании.
Мисс Энгрид рассмеялась:
— Ну, хорошо, тогда расскажите мне о себе. Кто такая эта Джессика, о
которой мне вчера поведал Генри?
— Генри говорил с вами о Джессике?
— Да. Правда, я и сама догадалась, что у вас кто-то есть, иначе бы
наверняка вы жили вместе с Генри. Итак, какая она? Почему вы нас не
познакомили?
— Джессика давно собиралась съездить к своей бабушке на эти выходные.
Мисс Энгрид посмотрела на меня подозрительно:
— У вас это с ней серьезно?
Я как можно небрежнее пожал плечами и поспешно перевел разговор на последние
события в Фокстоне. Мистер Лир теперь был заместителем директора, а мистер
Эллери, к моему большому удивлению, женился на молоденькой учительнице
английского, которая появилась в Фокстоне вскоре после моего отъезда.
Сообщив мне эти новости, мисс Энгрид с осуждением добавила, что их команда
по регби уже третий год подряд проигрывает школе Мокрофтского аббатства.
— Такое впечатление, что после вашего отъезда они разучились играть. А
вы, я слышала, получили голубую ленту.
— О, да вы в Фокстоне стараетесь держаться в курсе всех событий! —
рассмеялся я и, оттолкнувшись от перил, пошел дальше. Мисс Энгрид
последовала за мной. — А как поживает та, другая кастелянша? Я уже
забыл ее имя.
— Мисс Остин? Она по-прежнему работает в Фокстоне.
Мы перешли мост и по ступенькам, ведущим к реке, спустились к самой воде. Я
оглянулся и заметил, что мисс Энгрид больше не идет за мной. Она стояла,
слегка склонив голову набок, засунув руки в карманы кардигана и внимательно
глядя на меня.
— Что-то случилось? — спросил я и, не дождавшись ответа, посмотрел
на часы. — А, знаю! Сейчас как раз время пить чай. Кстати, здесь
неподалеку прекрасная чайная. Правда, боюсь, что там не найдется тостов с
маслом, но их вполне заменят великолепные лепешки с домашним джемом и
свежим...
— Александр, — перебила меня мисс Энгрид, — почему бы вам
прямо не спросить меня о том, что вас интересует? Ведь именно ради этого вы
пригласили меня сюда, разве не так?
Я отвел взгляд. Конечно, она была права. Хотя до этой минуты я сам не
отдавал себе в этом отчета. Все осталось так далеко в прошлом. Я даже не был
уверен, что смогу ясно вспомнить ли
...Закладка в соц.сетях
