Жанр: Любовные романы
Танцуй, пока можешь
Это история любви — любви, которая способна преодолеть измены и ревность,
долгие годы разлуки и предательство. Казалось, все было против Элизабет и
Александра — разница в возрасте и положении, окружающий мир и невероятные
стечения обстоятельств. Но если двое рождены друг для друга, то рано или
поздно им суждено обрести счастье...
С того самого дня, когда я впервые увидела ее, я почему-то всегда
была твердо уверена, что однажды мне придется ее убить. Возможно, это было
своего рода предвидение, хотя я никогда не замечала за собой подобных
способностей. Да и в тот день у меня абсолютно не возникло никаких ярких
мысленных образов. Единственное, что я ощущала, — это непреодолимую
потребность защитить себя. Элизабет Соррилл. Природа наделила ее красотой, о которой могла
только мечтать любая женщина, и я в том числе. Она принесла в наш дом смех и
любовь, хотя сама все время страдала от непоправимой потери — потери любви,
которая не хотела умирать и от которой она сама ни за что не хотела
отказываться. Но какое право имела она на эту любовь? Я тоже женщина. Я изведала
и любовь, и горечь утрат. Но разве я заставляла из-за этого непрерывно
мучиться близких мне людей? Правда, теперь я понимаю, что никогда не знала ничего похожего на
то чувство, которое связывало Элизабет и Александра. Их любовь не только
перешагнула через сословные предрассудки, она выдержала испытание годами
разлуки, взаимными обидами и даже постоянным чувством вины, которое уже само
по себе способно уничтожить всякую менее сильную привязанность. Завидовала
ли я Элизабет? Нет, я жалела ее. За любовь такой силы и глубины приходится
платить и соответствующую цену. И я буду лишь одной из тех, кто потребует
свою часть долга. У меня нет никаких угрызений совести. В конце концов,
почему она должна иметь все? Что значат ее страдания в сравнении с моими?
Мой брат подарил ей целый мир. Но ведь это был и мой мир тоже. Мне пришлось
лгать, хитрить и даже убивать, чтобы вернуть принадлежащее мне по праву. И
все это время моим настоящим, невидимым врагом был не Александр и даже не
Элизабет, а их любовь. Ну почему это чувство оказалось таким всепобеждающим? Я прислоняю голову к стене. Вокруг царит непроглядная тьма и такое
зловоние, что от него перехватывает дыхание. И вдруг в почти мертвой тишине
я слышу собственный смех. Этот смех полон горькой иронии. Ведь если бы хоть
кто-нибудь, вот сейчас, в самом конце, смог ответить мне на один-
единственный, главный вопрос, он бы тем самым вручил мне ключи от
жизни. Хотя, конечно, на самом деле этими ключами обладали только двое —
Элизабет и Александр. — Школьник?! Ты хочешь сказать, что влюблена в школьника?!
Увидев выражение лица Дженис, я тотчас же пожалела о том, что вообще завела
этот разговор.
— Я не говорила, что влюблена в него, я только сказала...
— Я прекрасно слышала то, что ты сказала. Ты сказала, что все время
думаешь о нем. Правда, об этом я и сама давно могла догадаться по твоей
хандре. Но школьник! Элизабет, ты вообще отдаешь себе отчет в том, что
делаешь и к каким последствиям это может привести?
— Начнем с того, что я ничего не делаю. А вот ты, как всегда, делаешь
из мухи слона.
— Наверное, ты просто слишком долго проторчала в этой школе, и у тебя
помутился рассудок. Господи, я бы еще могла понять, будь это кто-то из
преподавателей. Но мальчик! — Если бы ты его увидела, то вряд ли
назвала мальчиком.
— Ну ладно. И сколько же ему лет? Пятнадцать? Шестнадцать?
— Почти семнадцать.
— А тебе двадцать один. Кроме того, сейчас на дворе уже 1964 год, и ты
одна из самых красивых женщин, каких я когда-либо встречала в своей жизни.
Элизабет, тебе необходимо уехать из этой школы. И немедленно. Младшая
кастелянша в закрытой школе для мальчиков! Господи, как тебя вообще могло
занести в такое место. Я лично этого никогда не понимала. Итак, что же между
вами произошло? Вы не...
— Конечно, нет. Мы лишь однажды танцевали на вечере, только и всего.
— Танцевали! И теперь я вынуждена терпеть твою хандру лишь из-за того,
что ты танцевала со школьником? Ну нет, Элизабет Соррилл, с этим надо
кончать! Придется мне найти тебе мужчину. И поскорее.
Дженис всегда любила всевозможные
и поскорее, и немедленно
, но почему-то
именно в тот раз меня раздражала эта ее привычка. Я приехала к ней на летние
каникулы, в ту самую комнату в Путни, которую мы снимали вместе, когда я,
как и она, работала медсестрой в мидфордской больнице. Правда, я проработала
там всего несколько месяцев — до тех пор, пока не открылась вакансия младшей
кастелянши в фокстонской закрытой школе для мальчиков, на западе Англии. Я
солгала насчет своего возраста, взяла необходимые рекомендации и отправилась
в Фокстон. До, сих пор не совсем понимаю, зачем я тогда это сделала. Разве
что такая работа казалась мне своего рода вызовом и, кроме того, мне никогда
особо не нравилось жить в Лондоне. Я себя чувствовала там неуютно. G тех пор
прошло полгода.
— Я не поняла, ты хочешь найти мужчину или нет? — прервала мои
размышления Дженис, заметив, что я не собираюсь ничего ей отвечать.
— Послушай, мне не нравится, как ты это говоришь, а кроме того, я не
хочу искать никакого мужчину.
— Элизабет! Да пойми же ты наконец, что эти отношения совершенно лишены
будущего и не приведут ни к чему, кроме целой кучи неприятностей.
— Прекрати заниматься морализаторством. Мы всего лишь один раз
танцевали. Да, он мне нравится. Он...
— Избавь меня, пожалуйста, от рассказов о том, какой он высокий,
темноволосый, красивый и какая у него замечательная улыбка.
— Он действительно высокий, темноволосый и красивый. Что же касается
улыбки, то один зуб у него немного искривлен. А сказать я собиралась лишь
то, что благодаря ему я почувствовала себя в школе как дома. И можешь мне
поверить, это было совсем непросто. Теперь же у меня гораздо больше
развлечений, чем было в то время, когда мы веселились в забегаловках на Кингз-
роуд. Я счастлива, Дженис. Я чувствую, что я там на своем месте, и это
полностью его заслуга.
— Его заслуга? — По голосу Дженис я поняла, что сейчас последует
одно из ее
и поскорее
. — Элизабет, да ты вообще осознаешь, какое
воздействие оказываешь на окружающих? Судя по всему, нет. Впрочем, ты этого
и никогда не осознавала. Посмотри на себя! У тебя есть все, о чем другие
могут только мечтать, — потрясающая фигура, чувственность,
сексапильность. Стоит тебе только где-нибудь появиться, как с мужчинами что-
то происходит. Господи, да ты ведь....
— Дженис...
— С тобой рядом любой человек начинает чувствовать себя особенным,
необычным. Даже чертово солнце выходит из-за туч, когда ты смеешься. Причем
я говорю не только о мужчинах, но и о женщинах тоже. И я могу лишь
догадываться о том, что испытывают эти бедняги, запертые в своей школе.
Попытайся посмотреть на себя их глазами. В один прекрасный день в их жизнь
входишь ты. Ты совсем не такая, как они, — двигаешься по-другому,
говоришь по-другому, никто о тебе ничего не знает. Ты для них загадка...
— Прекрати говорить ерунду. Я самый обычный человек, Дженис, такая же,
как все. А о своем прошлом я не рассказываю, потому что это слишком
мучительно. Но ведь ты же все знаешь — и о том, как были убиты мои родители,
и о моем переезде в Лондон, и как мы учились с тобой на курсах медсестер. А
потому перестань молоть всякую чушь о каких-то загадках.
Дженис вздохнула:
— Ты просто не хочешь задумываться над моими словами! Да стоит тебе
произнести лишь несколько слов своим смешным грудным голосом, и все тотчас
же начинают слушать, как загипнотизированные. Я ни на секунду не сомневаюсь,
что этот мальчик совершенно очарован. Как, впрочем, и все остальные. Ну нет,
я собираюсь вытащить тебя оттуда, и поскорее. Пора возвращаться к
реальности. Кстати, как его зовут?
— Александр. Александр Белмэйн.
Мне показалось, что глаза Дженис вылезут на лоб.
— Александр Белмэйн? Это тот, о котором ты писала, что терпеть его не
можешь, что он превратил твою жизнь в сплошную пытку? Да, боюсь, дела
обстоят еще хуже, чем я предполагала.
— Ты всегда все драматизируешь, Дженис. Действительно, поначалу он мне
не нравился. Но лишь потому, что я его недостаточно хорошо знала. Вот и все.
— Вот и все?! Да ведь на Пасху ты из-за него вообще собиралась уезжать
из школы. Забыла?
— Лучше бы я тебе вообще ничего не рассказывала. А поскольку к началу
занятий я твердо намерена вернуться в Фокстон, можешь забыть о том, чтобы
найти мне другого мужчину, другую работу или другое что бы то ни было.
— В таком случае я могу сказать тебе только одно — не вздумай плакаться
у меня на плече после того, как он перерастет свою детскую влюбленность.
Хотя боюсь, что этого не произойдет. В таких женщин, как ты, мужчины обычно
влюбляются раз и навсегда. А мне и мне подобным остается довольствоваться
объедками.
С этими словами Дженис пулей вылетела из комнаты. Но я знала, что она
обязательно вернется. Мы уже не раз ссорились и раньше, и обычно эти ссоры
заканчивались тем, что одна из нас хлопала дверью. Это давало нам
возможность в одиночестве поразмыслить, кто из нас прав, а кто нет.
В данном случае Дженис безусловно оказалась права. Я действительно была
совершенно неспособна трезво оценить ни свою внешность; ни остальные
качества, которых она говорила. Иуесли бы тогда я, следуя ее совету,
уволилась из школы, то кто знает, скольких бы несчастий удалось избежать. Но
в то время меня интересовало только одно — возвращение в Фокстон. Эта
закрытая школа, вместе с ее двумястами учениками, была для меня самым важным
местом на земле. Мне нравилась моя работа. Кроме того, я успела очень
привязаться к мисс Энгрид, нашей старшей кастелянше. Но, конечно, основным
фактором, делавшим Фокстон таким привлекательным для меня, был Александр.
Тогда я еще не понимала до конца ни своих чувств к нему, ни его ко мне...
А впрочем, я забегаю вперед. Потому что дальше события развивались настолько
стремительно, что мне порой приходится напрягать память, чтобы восстановить,
в какой последовательности они происходили. Но потом я всегда смеюсь над
собой, потому как безумием было бы предположить хоть на мгновение, что я когда-
нибудь смогу хоть что-то забыть.
Это произошло после обеда, холодным весенним днем. Мисс Энгрид, старшая
кастелянша, взяла свой изрядно зачитанный томик Шелли и устроилась в кресле,
лицом к камину.
— Ну что ж, теперь мы по крайней мере можем забыть об этом на следующие
полгода, — сказала она, имея в виду медицинское обследование, которое
проходило в школе последние три дня. — Почему бы вам по этому поводу
немного не развеяться и не сходить в деревню? Здесь сегодня делать все равно
больше нечего. Разве что вы хотите, чтобы я почитала вам вслух.
При этом она насмешливо взглянула на меня из-под кустистых бровей, прекрасно
зная, что я готова сделать все, что угодно, лишь бы не слушать ее декламацию
Освобожденного Прометея
. Рассмеявшись, мисс Энгрид наблюдала за тем, с
какой готовностью я сняла накрахмаленный чепчик и встряхнула волосами.
— Хороша, — сказала она. — Даже, пожалуй, слишком хороша. У
меня порой возникают сомнения, правильно ли я поступила, приняв вас на
работу. Хотя теперь я бы ни за что не рассталась с вами, несмотря на то, что
вы готовы бежать куда глаза глядят при одном упоминании имени Шелли.
Я уже совсем было собралась уходить, когда в дверь постучали и вошел
Кристофер Бидлинг, прыщеватый, тщедушный мальчишка из второго класса.
— Извините, мисс, — сказал он, краснея и украдкой поглядывая на
меня. — Я забыл свой блейзер. — При этом он почему-то хихикал,
как, впрочем, и остальные мальчики из группки, сгрудившейся у дверей.
— Он в соседней комнате, в кабинете мисс Соррилл, — ответила мисс
Энгрид. После того как Кристофер закрыл за собой дверь, она посмотрела на
меня: — Вы случайно не знаете, что они замышляют?
— Не имею ни малейшего представления.
Я говорила правду, и тем не менее то, что они действительно что-то
замышляли, не вызывало сомнений. Когда мисс Энгрид предупреждала меня, чтобы
я была начеку во время своего первого ночного дежурства, она назвала это
церемонией посвящения.
— Маленькие чудовища, — сказала она и вернулась к своей книге.
К тому времени я работала в Фокстоне уже два месяца, и мне там очень
нравилось, несмотря на совершенно непривычную для меня обстановку. Иногда у
меня даже возникало желание ущипнуть себя, чтобы убедиться, что это не сон.
Школа оказалась гораздо величественнее, чем я ожидала. А нескончаемые списки
бывших учеников, сделанные золотыми буквами, и портреты выпускников,
которыми Фокстон особенно гордился, произвели бы впечатление на кого угодно.
В темных, сырых коридорах стоял устойчивый запах воска и вареной капусты. И
первое время я никак не могла привыкнуть к контрасту между этим мрачным
окружением и учениками. Каждый раз, слыша их смех или веселые возгласы, я
удивлялась, настолько неуместными они казались в этих стенах, а
прислушиваясь к тому, как они говорят, я была готова отдать все, что угодно,
лишь бы избавиться от своего нелепого полузападного-полулондонского акцента
и стать одной из них. Но приходилось работать над своей речью постепенно,
так же, как и над многим другим. С самого первого дня своего пребывания
здесь я испытывала какое-то непонятное, радостное возбуждение и все время
находилась в ожидании и предвкушении чего-то, что непременно должно было
случиться. Как куколка, которая вот-вот превратится в бабочку.
Оказавшись на улице, я решила пройтись до коттеджа пешком. Во-первых,
потому, что был чудесный солнечный день, а во-вторых, потому, что я была
готова ухватиться за любой предлог, лишь бы не пользоваться Тонто.
Тонто мальчики прозвали автомобильчик для гольфа, которым мисс Энгрид
пользовалась, чтобы добираться до здания школы и обратно. Мы с ней жили в
одном коттедже — она на первом этаже, я на втором. Когда мисс Энгрид впервые
показывала мне мою будущую обитель, она охарактеризовала ее как
вполне
уединенную и полностью автономную
. Коттедж действительно находился на
отшибе. Он как бы закрывал единственную брешь в густой живой изгороди за
футбольным полем. С одной стороны от него находилась фокстонская рощица —
пять деревьев, несколько кустов и пруд, а с другой — уже начинались поля. Из
окна спальни была видна статуя основателя школы — Артура Фокстона. Он
возвышался вдалеке, перед зданием школы, как генерал, производящий смотр
своей армии.
Когда я проходила мимо комнаты отдыха шестого класса, одно из окон открылось
и меня окликнул Годфри Варне. Выслушав его приглашение зайти на чашку чая, я
согласилась заглянуть к ним немного позднее, при условии, что они не
заставят меня участвовать в дискуссии на тему экономических и торговых чего-
то там, а также проблем присоединения Британии к Европе. В прошлый раз,
когда я сказала, что Британия вроде и так находится в Европе, они так
хохотали, что, вернувшись в коттедж, я не удержалась и достала атлас, чтобы
убедиться в собственной правоте.
— Тогда давайте поговорим о
Любовнике леди Чаттерлей
. Что вы думаете
об этом романе? Ведь вы же его наверняка читали; — вступил в разговор Ричард
Лок.
— Только отрывки, — осторожно ответила я.
— Могу себе представить, какие именно. Вы знаете, там ведь тридцать
постельных сцен, четырнадцать...
С трудом сдерживая смех, я поспешила ретироваться. Но когда я проходила мимо
входной двери, она вдруг открылась.
— Мисс!
— Да? Что вам нужно? — ответила я самым высокомерным тоном, на
какой была способна.
Со всеми остальными учениками я никогда не вела себя подобным образом, но
при каждой встрече с Александром Белмэйном просто ничего не могла с собой
поделать. Ученик пятого класса, он пользовался огромным авторитетом среди
школьников и, вне всякого сомнения, был самым красивым из них.
— Да нет, ничего, мисс, я просто... — Взглянув на небо, он
направился ко мне. — Когда светит солнце, это всегда так приятно,
правда? Последнее время стояла совершенно отвратительная погода. Летом здесь
намного лучше. Можно больше гулять.
Я смотрела на него, чувствуя, что краснею, и не могла выдавить из себя ни
слова. Теперь Александр уставился мне прямо в глаза.
— Я просто хотел спросить, собираетесь ли вы брать Тонто. Потому что,
если он вам не нужен, то мы с ребятами могли бы съездить на поле для гольфа.
Мисс Энгрид ничего не узнает — она ведь подумает, что его взяли вы. Не
волнуйтесь, мы будем очень ос торожны.
Я немного отступила назад.
— Простите, Александр, но я не могу. Если бы он принадлежал мне, тогда
другое дело. А так...
— Все в порядке, мисс, — остановил меня Белмэйн. — Я все
понимаю. Мне не следовало подходить к вам с таким вопросом. — С этими
словами, улыбаясь каким-то своим мыслям, он повернулся и скрылся в здании.
Я обрадовалась, что он так легко отступил, поскольку отнюдь не была уверена
в собственной твердости, окажись он немного понастойчивее. Но внезапно мне
пришла в голову мысль, что после моего ухода ничто не сможет
воспрепятствовать ребятам взять Тонто независимо от того, разрешила я им это
или нет. А если вдруг они что-то сломают... Я решила показать Александру,
что вовсе не такая идиотка, какой он меня считает, и все-таки
воспользоваться Тонто.
Месяц назад третьеклассники установили на Тонто индикаторы поворота, но, к
сожалению, получилось так, что эти две оранжевые лампочки либо загорались
одновременно, либо не загорались вообще. Включив их, я взялась за рычаг
управления, собираясь двинуться вперед. Прошло несколько секунд, прежде чем
я поняла, что Тонто едет задним ходом. Тогда я нажала на тормоз. Ничего не
изменилось. Вовремя оглянувшись назад, я лишь чудом избежала столкновения с
новехоньким
ровером
директора и с ужасом поняла, что Тонто по-прежнему
продолжает двигаться. Внезапно машина взревела и прибавила скорость. Теперь
она неслась по направлению к стоянке.
Едва не врезавшись в низенькую ограду, я испуганно оглянулась и увидела
стремительно приближающийся красный
форд
мистера Лира. Я судорожно
крутанула руль, но было уже слишком поздно. Тонто со скрежетом врезался в
крыло машины, оставив глубокую вмятину. После этого я помню только, как
вылетела со своего места и упала на гравий дорожки, проехавшись по нему всем
телом. Чулки, естественно, были изодраны в клочья, а содержимое сумки
разлетелось во все стороны. Тонто, перевернувшись на бок, замер. Закрыв лицо
руками, я глубоко дышала, пытаясь успокоиться.
В чувство меня привели громкие аплодисменты. Двумя этажами выше в окна
выглядывали десятки смеющихся лиц. Кто-то помахал мне рукой, и внезапно мной
овладела такая ярость, что захотелось кричать и топать ногами.
Когда я вбежала в здание школы, слезы ручьями текли по моему лицу. И первым,
кого я встретила, был Александр Белмэйн.
— Вы! — набросилась я на него. — Это же ваших рук дело, да?
Вы вообще не собирались ехать ни на какое поле для гольфа! Вам просто надо
было поставить меня в идиотское положение! Но вы мне за это заплатите. А
теперь убирайтесь с дороги!
— Но послушайте...
— Не прикасайтесь ко мне! Теперь уже слишком поздно для извинений.
Когда я рассказала мисс Энгрид, что произошло и каким образом меня заставили
воспользоваться Тонто, ее лицо побледнело от гнева.
— Да, это вполне в стиле Белмэйна. Пойдемте, — решительно сказала
она и направилась прямо в ка бинет директора.
Больше всего мистер Лоример обеспокоился судьбой собственного
ровера
. Но
выяснив, что мне удалось избежать столкновения, преисполнился сочувствия.
— Немедленно вызовите Белмэйна, — отрывисто приказал он, и мисс
Энгрид с готовностью поспешила исполнить это распоряжение.
Я же почему-то вдруг почувствовала головокружение и легкую тошноту. Взглянув
на руки, я, к своему ужасу, увидела, что они дрожат.
— Садитесь, мисс Соррилл. — С этими словами мистер Лоример любезно
указал на обтянутое коричневой кожей честерфилдское кресло. — Наверное,
это было для вас большим потрясением. Позвольте вам что-нибудь предложить.
— Нет-нет, спасибо, — бормотала я, судорожно пытаясь натянуть юбку
на ободранные колени и прикрыть зияющие дыры в чулках.
Сняв телефонную трубку и вызвав секретаря, мистер Лоример попросил того
зайти в четвертый класс, найти мистера Лира и пригласить его как можно
скорее в кабинет директора.
Ожидание проходило в полном молчании. Мистер Лоример, в мантии поверх серого
костюма, стоял у окна, спиной ко мне. Глядя на его прямую спину, я вдруг
вспомнила, что мои растрепавшиеся волосы рассыпались по плечам, и безуспешно
попыталась заправить их под воротник пальто.
Наконец вернулась мисс Энгрид с Александром Белмэйном.
— Благодарю вас, мисс Энгрид, — сказал мистер Лоример, подходя к
столу. — Я полагаю, что теперь вы можете идти.
Эти слова явно разочаровали мисс Энгрид, но в Фокстоне не было принято
оспаривать распоряжения директора, а. потому она. молча вьцдла. и закрыла за
собой дверь.
— Белмэйн, — глядя прямо в глаза Александру, сказал мистер
Лоример, — полагаю, вы понимаете, почему вас вызвали сюда?
Лицо Александра было белым как мел.
— Нет, сэр.
— Вы имеете какое-то отношение к тому, что произошло сегодня с мисс
Соррилл?
— Нет, сэр.
— Мисс Соррилл придерживается по этому поводу другого мнения.
Александр молчал, глядя себе под ноги.
— Являясь старостой школы, вы, несомненно, прекрасно осведомлены о том,
что наказание за подобный проступок может быть крайне суровым, вплоть до
исключения.
От этих слов у меня перехватило дыхание. Александр же резко поднял голову и
дерзко посмотрел прямо в глаза директору. Угроза лишь придала ему сил. Я
поняла, что мистеру Лоримеру не придется рассчитывать на легкую победу.
Так оно и произошло. Александр отказался назвать какие бы то ни было имена и
продолжал упрямо утверждать, что не имеет никакого отношения к происшествию
с Тонто. Директор, в свою очередь, не верил ни одному его слову, и допрос
продолжался до тех пор, пока в кабинет не вошел мистер Лир. Все это время я
не отрывала взгляда от лица Александра. Он же ни разу не взглянул в мою
сторону. Его серые глаза горели лихорадочным огнем, выдавая с трудом
сдерживаемые эмоции.
Не помню, как долго продолжалось это мучение, но мне показалось, что прошло
несколько часов. Александр сдал свой значок старосты, и я вдруг с ужасом
поняла, какой страшный удар нанесла его гордости. Ведь для Лоримера и Лира
стоящий перед ними высокий юноша был по-прежнему всего лишь мальчиком, в то
время как в действительности он уже давно начал превращаться в мужчину.
Когда все наконец закончилось, мистер Лоример подвез меня до коттеджа.
— Мне необходимо будет переговорить с лордом Белмэйном, прежде чем
принять окончательное решение, — сказал он в ответ на мой вопрос, что
же теперь будет с Александром. — А пока им займется мистер Лир.
Вспомнив трость, которую тот, войдя, положил на стол, я внутренне
содрогнулась.
В следующий раз я увидела Александра, когда он вместе с другими
пятиклассниками направлялся в спальню. Юноша даже не взглянул в мою сторону.
Как, впрочем, и все остальные.
— Как жаль, что это оказался именно Белмэйн, — сказала миссис
Дженкинс, переворачивая очередную страницу газеты.
Я оторвалась от кроссворда и удивленно посмотрела на учительницу латыни,
которая в перерыве между уроками заглянула ко мне на чашку чая.
— Мне вообще жаль, что это произошло. Видите ли, это действительно было
очень опасно. Лишь чудом никто серьезно не пострадал.
— Да-да, конечно. И все-таки в данной ситуации мне больше всех жаль
Белмэйна. — Она резко отодвинула пустую чашку. — В том, что
случилось, виноваты только вы! Нельзя же в конце концов вести себя с
мальчиками так, будто они — ваши приятели. Тем самым вы провоцируете их на
неуважительное
...Закладка в соц.сетях
