Жанр: Любовные романы
Танцуй, пока можешь
...ились не было уже никаких
признаков погони. Проехав две мили и глядя на уходящую в бесконечность
дорогу, я понял, что дальнейшее преследование бесполезно, и повернул
обратно. Через несколько минут я заметил, что нас догоняет полицейская
машина. Я посигналил, и она остановилась. С заднего сиденья выбрался
начальник полиции.
— Нашли! Разворачивайтесь и езжайте следом за нами. Если потеряете нас,
Шами знает, где Александрийская дорога. А ты, Шами... — Он добавил что-
то по-египетски и полез обратно в автомобиль.
Вскоре мы подъехали к роскошной вилле. Ворота были заперты. Один из
полицейских подошел к ним и что-то долго говорил по интеркому. Потом к нему
присоединился начальник полиции. Он некоторое время слушал разговор, затем
вернулся к машине и открыл заднюю дверцу. Оттуда вылез Роберт, и они вдвоем,
подошли ко мне.
— Паша там, внутри, — сказал начальник полиции. — Он хочет с
вами говорить. Я согласился подождать снаружи, но мистер Литтлтон тоже
пойдет туда. Думаю, вы уже успели понять, что Паша — очень опасный человек.
Прошу вас, просто выслушайте его и не делайте никаких глупостей.
Я кивнул. Через несколько секунд ворота виллы начали медленно открываться.
Въезжая, я заметил, как начальник вместе с двумя полицейскими прокрались
вслед за нами и затаились в кустах.
Мы с Робертом подошли к двери. Я осторожно потрогал ручку, и, к моему
великому удивлению, дверь открылась. Прихожая, украшенная зеркалами в
позолоченных рамах и устилающими пол тигровыми шкурами, была пуста. Я
обернулся к Роберту, но внезапно двойные двери, ведущие в внутренние
помещения, распахнулись.
— Мистер Белмэйн?
Первое, что поражало при встрече с Пашой, — его фантастически
обаятельная улыбка. А второе — его рост. Даже в высоченном проеме двери
виллы ему приходилось пригибаться. Пристально глядя на меня, Паша поднял
унизанную золотыми перстнями руку и провел по губам длинным пальцем,
напоминающим коготь хищной птицы. Его движения были плавными, как у женщины,
и тем не менее каждый жест, казалось, таил в себе угрозу. Это было настолько
мерзкое сочетание, что я содрогнулся от отвращения.
— Давайте не будем тратить лишних слов, мистер Белмэйн, — протяжно
заговорил Паша. — Если вы хотите, чтобы ваша дочь вернулась к вам,
немедленно попросите полицию убраться восвояси.
Внезапно самообладание изменило мне и, бросившись вперед, я вцепился ему в
горло.
— Ты мне скажешь, где она, немедленно, иначе я тебя просто убью!
Он завизжал, как поросенок перед закланием, беспомощно размахивая руками. И
в это время раздался женский голос:
— Отпустите его!
Я резко обернулся. На лестнице стояла женщина, держа Роберта на мушке
пистолета. Ее волосы и поллица были скрыты шарфом с блестками, глаза — густо
подведены сурьмой. Она смотрела на меня, и я скорее чувствовал, чем видел ее
торжествующую улыбку.
Я отпустил Пашу. Он потянулся за пистолетом и окинул нас с Робертом
пренебрежительным взглядом.
— По-моему, Кристина, они до сих пор не решили мою маленькую
головоломку. Так что это славное дитя послужит нам паспортом на выезд из
страны.
Кристина смотрела на него с таким обожанием, которое невозможно представить
на лице нормального человека. В этом было что-то от гипноза, от
сумасшествия. Паша кивком приказал нам пройти в комнату, находящуюся за его
спиной. Мы с Робертом переглянулись, но выхода не было. Не так-то просто его
найти, когда к твоей голове приставлен пистолет.
Я уже переступил через порог, но тут внезапно послышались крики, входная
дверь распахнулась, и в течение считанных секунд вся прихожая была заполнена
полицейскими. Почти одновременно прозвучали два выстрела. Я обернулся, и на
мгновение глаза Паши буквально впились в мои. И за этот короткий миг, до
того как он упал, я увидел в его глазах больше зла, чем видел за всю свою
жизнь. Кристина закричала и метнулась к нему, а потом, прежде чем кто-либо
успел отреагировать, схватила его пистолет и направила на меня.
— Ты! — выплюнула она. — Во всех несчастьях всегда был
виноват ты и твоя шлюха! Ты убил моего брата, а теперь и мужа. — И она
нажала на курок.
Пуля прошила плечо. В следующую секунду полицейские уже скрутили Кристину.
Роберт подхватил меня, не дав упасть. Пожалуй, прошло несколько минут,
прежде чем я окончательно потерял сознание.
Ночевал я в посольстве, накачанный болеутоляющими. Мою левую руку теперь
поддерживала перевязь. Утром меня пришел навестить Роберт. Померив мне
температуру и осмотрев рану, медсестра сказала, что я вполне в состоянии
передвигаться. По дороге в кабинет посла Роберт рассказывал мне о событиях
этой ночи.
Паша не погиб. Пока Роберт возил меня к посольскому доктору, где меня бы не
беспокоили журналисты, полицейские эскортировали Пашу в тюремную больницу.
— А что с Кристиной?
— Она в Эль-Катнере — женской тюрьме. — Он остановился, пропуская
кого-то вперед, но сам дальше не пошел. — Ты, судя по всему, не знал,
что она замужем за Пашой?
— Нет. Но я предполагаю, что именно это имел в виду ее брат, когда
говорил, что Паша обладает над ней властью. Думаю, вскоре она очень сильно
пожалеет о своем замужестве.
— Почему ты так решил?
— Согласно исламским законам женщина является собственностью своего
мужа. А, насколько я понимаю, Паша — мусульманин. В таком случае ей придется
столкнуться с неумолимостью египетского законодательства. Учитывая убийство
сторожа, подделку маски, нелегальный импорт и экспорт, похищение человека и
Бог знает что еще, ее скорее всего ждет смертная казнь.
Я заставил себя задать следующий вопрос, хотя заранее знал, какой будет
ответ.
— Они не сказали, где Шарлотта?
Роберт отрицательно покачал головой:
— На вилле ее не было. Полиция обшарила там все закоулки. Но есть и
хорошие новости. Звонил какой-то головастик из Каирского музея. Он считает,
что разгадал загадку десятой казни.
В кабинете посла нас ждали сам посол, начальник полиции и профессор.
Профессор сидел за столом у окна, со всех сторон обложившись книгами.
— Пришлось направить мысль в несколько иное русло, — сказал
начальник полиции после того, как были завершены все формальности. —
Мой друг, сидящий здесь, так и сделал, и вот, отбросив все ненужное, мы
наконец получили ответ.
Профессор сидел, благостно улыбаясь, в то время как начальник полиции
объяснял нам, как тому удалось разгадать загадку. Как и все, с чем я
сталкивался с первой минуты моего пребывания в Египте, решение оказалось
причудливым и доведенным до абсурда.
— Мы просто использовали иероглифы. — Теперь объяснял уже
профессор. Причем с таким видом, как будто с помощью иероглифов можно решить
любую проблему. — Во-первых, мы взяли посох. Помните: посох Моисея
превратился в змею? Таким образом Господь продемонстрировал Моисею, что тот
наделен особой силой от Бога. Вот, посмотрите. — Он протянул нам кусок
бумаги. — Этот иероглиф обозначает змею.
Роберт, посол и я, ничего не понимая, таращились на закорючку, которую при
очень богатой фантазии можно было принять и за змею. Видя наше полное
непонимание, профессор не стал развивать тему.
— Потом мы стали думать о казни и о том, как умирали дети. Их посещал
ангел смерти, правильно? Он летал над Египтом как птица ночи. А какую птицу
мы называем птицей ночи? Сову. Берем иероглиф, обозначающий сову.
И снова он показал на листок бумаги. На нем было изображено нечто, отдаленно напоминающее цифру три.
— Это знак совы. А теперь давайте наложим их друг на друга, знак совы и
знак змеи. Видите, что получилось?
Он подождал, пока листок пройдет по кругу, и, забрав его у Роберта, снова
заговорил, с трудом скрывая свое возбуждение:
— Этот знак написан над дверью в Эль-Халифе — Городе Мертвых. Дверь
ведет в дом матери Паши. У меня нет ни малейшего сомнения, что ваша дочь
там, мистер Белмэйн. А потому, если вы готовы, мы можем ехать прямо сейчас.
Я был настолько ошарашен этой фантастической логикой, что смог только глуповато улыбнуться в ответ.
Мы очень долго ехали до юго-восточной окраины Каира, но я почти ничего не
запомнил. Всю дорогу я молился, чтобы профессор оказался прав. Когда мы
добрались до Города Мертвых, Роберт поднял окна, чтобы внутрь машины не
проникала страшная вонь. Мы с ним и послом остались в машине начальника
полиции, а сам он в окружении своих полицейских пошел вглубь зловещего
города.
С отвращением, смешанным с мучительной жалостью, я наблюдал за тем, как они
пробираются по пыли, мимо тощих животных, покрытых грязью надгробных плит и
изможденных, несчастных стариков. Но больше всего меня потрясло не это, а
обилие новеньких
мерседесов
,
ягуаров
и даже, как это ни невероятно,
роллс-
ройсов
. Роберт объяснил мне, что, и становясь богатыми, многие предпочитают
жить здесь, среди древних могил, рядом со своими старыми соседями. Они
слишком привыкли к обществу мертвых. И если я до тех пор все-таки не терял
надежды понять эту невероятную нацию, то после его рассказа окончательно
убедился в том, что мне это никогда не удастся.
Мы прождали минут десять, может быть, чуть меньше, когда с дальнего минарета
донесся протяжный крик муэдзина. Сутулые, закутанные с ног до головы фигуры
заторопились мимо на молитву, украдкой поглядывая в нашу сторону круглыми
карими глазами. А еще несколько минут спустя мы увидели и начальника
полиции, который направлялся к нам. За ним, голося, шла старая египтянка в
сопровождении двоих полицейских. Ее затолкали в машину, и начальник полиции
снова присоединился к нам. Нигде не было никаких признаков Шарлотты.
— Они увезли ее сегодня утром, — прозвучало странное объяснение.
— Они? Кто такие они? О ком вы говорите? — закричал я, тщетно
пытаясь держать себя в руках. Я был в отчаянии.
Начальник полиции кивнул водителю, и мы тронулись с места. После этого он
повернулся к нам:
— Простите, мистер Белмэйн, но я не знаю. Мне известно лишь, что она
жива и что ее забрали. Мои люди сейчас допросят мать Паши, но мне кажется,
она не лжет, когда говорит, что не знает людей, пришедших за вашей дочерью.
Я безвольно обмяк на сиденье, размышляя о том, сколько еще смогу выдерживать
подобную пытку. По дороге в посольство никто из нас не проронил ни слова. Не
хотелось признавать, что мы снова вернулись к тому, с чего начинали.
— Мистер посол, мистер Белмэйн! — Лучась улыбкой, в кабинет посла
вплыл Шами. — Ваш секретарь сказал, что я могу подождать вас здесь. Вы
нашли вашу дочь, мистер Белмэйн?
— Нет!
Улыбка моментально исчезла с лица Шами.
— Вы не нашли ее? Но разве мой... — Он в гневе воздел руки к небу
и произнес загадочную фразу: — Он опять пьет! — После этих таинственных
слов он повернулся ко мне. — Идемте со мной, мистер Белмэйн! Идемте, и
я вас отведу к вашей дочери. Очень добрая и красивая девочка, ваша дочь.
Пойдемте к ней. Она вас ждет.
— То есть вы хотите сказать, что знаете, где она находится?
— Конечно! Она у моего брата. Я забрал ее из Эль-Халифа сегодня утром.
Ей там не нравилось. Пойдемте же, она ждет вас.
Я чувствовал, как напрягается каждая мышца моего тела по мере того, как
нехорошее подозрение перерастало в твердую уверенность.
— Скажи мне, Шами, ты все время, с самого начала знал, что она там?
Шами кивнул, лучезарно улыбаясь:
— Конечно знал, мистер Белмэйн. Я же вам говорил, что Шами знает все!
Я бросился на него, но Роберт и посол успели меня вовремя удержать.
— А если ты знал, зачем заставил нас пройти через все это?! —
кричал я.
Шами пожал плечами:
— Если бы я вам сразу сказал, то не получил бы денег, мистер Белмэйн. А
Шами, как и всем людям, нужны деньги. — Он широко ухмыльнулся. — И
потом, разве вам не понравилась погоня?
ЭЛИЗАБЕТ
К тому времени как Александр привез Шарлотту обратно в Англию, я провела в
Холлоуэйской тюрьме ровно шестнадцать дней. Но мне казалось — прошла целая
вечность. В тот день меня навестил Генри и сказал, что Александр отвез
Шарлотту прямо в больницу. Не могу передать, что я тогда пережила. Никогда я
не ощущала собственную беспомощность так остро.
На следующий день после возвращения Александр пришел ко мне вместе с Оскаром
Ренфру. Я едва дошла до комнаты для свиданий, с трудом преодолевая тошноту.
При мысли, что Александр увидит меня такой, мне хотелось плакать от
унижения. Когда он приходил в первый раз, за день до отлета в Каир, я была
еще слишком потрясена, чтобы ясно мыслить. Но сейчас, бесшумно проходя по
коридору и стараясь избегать встречаться взглядом с тюремщицами, я отчетливо
понимала, в какой ад превратилась моя жизнь. Когда меня предупредили о его
приходе, я распустила волосы и тщательно расчесала их, хотя прекрасно
сознавала, что это не скроет ни темных кругов вокруг глаз, ни тусклого,
нездорового цвета кожи. Из тех трех костюмов, что мне разрешили взять с
собой в тюрьму, для свиданий я выбрала черный костюм от Шанель. Но теперь у
меня его больше не было. Мои сокамерницы, демонстрируя свое презрение к
богатству, разорвали его на куски и стали использовать для вытирания пыли.
Они вообще со мной почти не разговаривали, если не считать издевок и
шипения, которые я всегда слышала за своей спиной. Иногда мне приходилось
часами стоять — негде было присесть, и никто не хотел подвинуться. Ела я
мало и редко: они либо плевали мне в еду, либо опрокидывали поднос. Кроме
того, мне почти постоянно приходилось ходить грязной: я панически боялась
умывальных комнат. Так продолжалось до тех пор, пока моя соседка по камере
Изабель не взяла меня под свою опеку. Она была первым человеком, который со
мной заговорил. Без Изабель я, наверное, вообще бы не выжила. Несколько дней
она молча наблюдала, как со мной обращаются, а потом решительно пресекла
всякие издевательства, угрозы и сексуальные домогательства. Кроме того, она
выхлопотала мне работу в библиотеке, вместе с собой. Эта работа давала хотя
бы коротенькую передышку от постоянного кошмара.
У комнаты для свиданий надсмотрщица остановилась и открыла дверь. На полу
лежал коричневый ковер, но стены были абсолютно голые. В центре стоял стол.
Несколько минут спустя я услышала шаги, дверь открылась, и вошел Александр.
Я много раз обещала себе быть сильной, не рассказывать о здешних ужасах, но
как только посмотрела ему в глаза, от моего самообладания не осталось и
следа. Я никогда не видела, чтобы на лице мужчины были написаны такие любовь
и мука.
Обнимая меня одной рукой, он зарылся лицом в мои волосы и уговаривал
успокоиться. Оскар кивнул надсмотрщице, и она оставила нас одних. Но прошло
еще некоторое время, прежде чем я смогла снова взять себя в руки.
Пока Шарлотта с Александром были в Каире, Генри регулярно вводил меня в курс
всех событий. Тогда я держалась из последних сил. Но теперь, зная, что они
оба дома и в безопасности, я наконец смогла дать волю своим чувствам.
Александр терпеливо слушал, пока я осыпала его упреками. Разве я не просила
его не ездить в Каир? Не предупреждала, какие страшные это люди? Я называла
его безответственным, эгоистичным и глупым. Я даже ударила его по раненой
руке. Наконец решив, что я уже достаточно выговорилась, он крепко схватил
меня за плечи и развернул лицом к себе.
— Я тоже очень рад тебя видеть!
Он усадил меня на стул, сам присел на край стола и начал, смеясь,
рассказывать, как Джонатан позеленел от зависти к Шарлотте, узнав, что ее
похитили. Он не мог дождаться возвращения сестры из больницы, чтобы
разузнать подробности.
— Не беспокойся, — тотчас же добавил Александр, уловив тревогу в
моих глазах. — Сегодня днем мой отец заберет с собой Джонатана за
город, так что Шарлотта будет избавлена от настойчивых расспросов. За ней
присмотрят Канарейка и Каролина. Ну и я, конечно.
Я отвела глаза. У меня разрывалось сердце. Теперь они будут все вместе —
Александр, Шарлотта и Джонатан, а я...
Наверное, Александр понял, что я должна чувствовать в такую минуту. Он
освободил руку от перевязи и обнял меня.
— Мы вытащим тебя отсюда, любимая, поверь! Я знаю, что это трудно, но
все-таки постарайся быть мужественной и терпеливой.
Но по взглядам, которыми они с Оскаром обменялись, я сразу почувствовала:
его что-то беспокоит. Я потребовала объяснений и получила их. Оказывается,
проблема заключалась в манере египтян вести допросы. Он точно не знал, как
именно египетским полицейским удалось получить у Кристины признание, но не
сомневался: когда дело дойдет до суда, большая часть их методов не вызовет
особого восторга. А это может закончиться аннулированием признания.
— Наша единственная надежда заключается в том, что Кристина будет здесь
во время подачи апелляции, — добавил Оскар. — Но даже и в этом
случае мы не можем гарантировать признания ею своей вины.
Но она ее признала.
Используя все свое влияние, отец Александра и британский посол все-таки
сумели доставить Кристину в Лондон в сопровождении многочисленной охраны.
Лишь гораздо позже я узнала, что если бы Кристина не прилетела, не было бы и
никакой апелляции.
Прошло почти девять месяцев с тех пор, как я ее видела в последний раз, и
четыре из них она провела в египетской тюрьме. Ей было всего сорок три года,
но теперь она выглядела на шестьдесят. Остатки волос прилипли к черепу, а
когда она отрывала взгляд от своих костлявых рук и начинала переминаться с
ноги на ногу, ее глаза казались какими-то белесыми и бесцветными. Маленький
рот с узкими губами теперь был постоянно искривлен в злобной гримасе. Она
держалась очень прямо, но даже плотная коричневая саржа не могла скрыть, как
сильно измождено ее тело. Казалось, что скелет уже не в силах держать даже
сам себя.
Я завороженно наблюдала за тем, как она приносит присягу, задыхаясь от
горечи и жалости к ней. Затем Кристина обвела взглядом зал суда, и в ее
потускневших глазах вспыхнул огонек торжества. Я поняла: пришел час сведения
счетов между нами.
— Мне незачем лгать, — начала она, — потому что я знаю: к
концу этого года меня уже не будет в живых. Тех преступлений, которые мы с
мужем совершили в Египте, хватит не на один, а на целых два смертных
приговора. Ну что ж, я с готовностью встречу смерть. Мне больше не для чего
жить. Моей жизнью были мой муж и мой брат. Я без иллюзий смотрю в прошлое и
прекрасно понимаю, что они попросту использовали меня, как фишку, в своих
опасных играх. Но для меня это не имеет значения. Я получила то, что хотела.
Я получила Салаха Пашу. Он женился на мне, потому что его об этом попросил
мой брат. Он никогда не любил меня и никогда не полюбит. Я знаю и принимаю
это. Для меня достаточно быть его женой. Салах обладал огромной властью, мог
быть безжалостным и деспотичным, злобным и жестоким. Но он — единственный
человек, который по-доброму относился ко мне. Я рассказываю все это только
затем, чтобы вы поняли, почему я делала для своего брата то, что делала. О,
я прекрасно знала, каково жить с человеком, который любит другого мужчину.
Мой брат провел в этом аду более двенадцати лет. И каждый день для него
повторялась одна и та же пытка — быть рядом с любимой женщиной и знать, что
она тебя не любит. Это сводило его с ума. Собственно говоря, это и убило
его. Салах тоже любит другого мужчину, но именно я буду рядом с ним до
конца, так, как никогда не была жена моего брата.
Она говорила и говорила, пытаясь объяснить свою слепую страсть к Паше.
Казалось, она переживает все заново, забыв о том, где находится, не видя
людей, заполнивших зал суда. Я ничего не знала о браке Кристины до тех пор,
пока Александр не рассказал мне о нем. И теперь вместе со всеми зачарованно
слушала эту историю всепоглощающей и безответной любви, которую время от
времени она сравнивала с любовью ко мне Эдварда. Наконец она опустила глаза.
— Может быть, теперь вы сможете понять, почему я подожгла
бридлингтонский склад, чтобы убить свою невестку.
Я вздрогнула и почувствовала, как поплыли перед глазами лица, сливаясь в
общую массу.
— Я ненавидела ее, — продолжала Кристина. — Она привела в наш
дом свою незаконнорожденную дочь, дочь вот этого человека. — Она не
повысила голоса, но ее рука, вытянутая в сторону Александра, сильно
дрожала. — И мой брат растил ее ребенка, как своего собственного. Он
дал им обеим все, чего только можно пожелать. И чем же она отплатила ему?
Она снова сбежала со своим любовником, вернулась, когда между ними было все
кончено, и попыталась выдать своего второго ублюдка за сына моего брата. Но
он простил ее, несмотря ни на что. Он всегда все прощал ей, потому что
любил. Он даже официально усыновил ее детей. Он изменил завещание в их
пользу. А все это время я помогала осуществиться его честолюбивым планам,
лишь бы только он мог перебороть комплекс неполноценности, возникший из-за
ее постоянных измен. Желание обладать маской превратилось у него в
навязчивую идею. Таким образом он реализовал свой нерастраченный потенциал
любви. Если бы он ее не получил, у него в этой жизни просто ничего бы не
осталось! И пока я помогала ему, она снова оказалась в постели своего
любовника. Мой брат обо всем узнал, и это убило его. Она заслуживает смерти
и получила бы по заслугам, если бы Дэниел Дейвисон ее не спас. —
Кристина ненадолго задержала на мне взгляд, но потом снова отвела
его. — Если бы ее предоставили мне, она бы отправилась не в тюрьму, а
прямиком в преисподнюю, где ей самое место. — Она снова немного
помолчала и улыбнулась какой-то жуткой отвратительной улыбкой. — Но мой
брат любил ее. Он готов был простить ей все, что угодно. И только ради его
памяти я решила дать эти показания. Она невиновна.
Она снова посмотрела в мою сторону своими желтыми глазами, и я непроизвольно
вцепилась в перила с такой силой, что у меня побелели костяшки пальцев.
Ужасная улыбка стала еще шире. Было в ней что-то зловещее, и я задрожала от
панического страха. Ну зачем она это делает?! Если она меня так ненавидит,
зачем сейчас способствует моему освобождению? Все мое тело заледенело от
ужаса, когда Кристина прошипела ответ:
— А теперь живи и мучайся от угрызений совести.
С ее злобно поджатых губ сорвался торжествующий смешок. Она победила.
Прошло несколько недель после моего освобождения, а я все реже и реже
виделась с Александром. Я не могла смотреть на него и любить его без того,
чтобы передо мной не возникло лицо Кристины и ее взгляд в тот день.
Александр перепробовал все средства, убеждая меня взять себя в руки. Но чем
больше он уговаривал и упрашивал, тем больше я от него отдалялась.
А потом, в тот день, когда Кристину приговорили к смерти — это было
четырнадцатое сентября, — посыльный принес мне конверт. До сих пор мне
трудно передать словами, что я испытала, когда открыла его. Письмо было
датировано двенадцатым сентября. По мере его прочтения я все острее
чувствовала боль и одиночество Кристины. Не только в последние часы, а с тех
пор, как я вошла в ее жизнь.
С того самого дня, когда я впервые увидела ее, я почему-то всегда
была твердо уверена, что однажды мне придется ее убить. Возможно, это было
своего рода предвидение, хотя я никогда не замечала за собой подобных
способностей. Да и в тот день у меня абсолютно не возникло никаких ярких
мысленных образов. Единственное, что я ощущала, — это непреодолимую
потребность защитить себя. Элизабет Соррилл. Природа наделила ее красотой, о которой могла
только мечтать любая женщина, и я в том числе. Она принесла в наш дом смех и
любовь, хотя сама все время страдала от непоправимой потери — потери любви,
которая не хотела умирать и от которой она сама ни за что не хотела
отказываться. Но какое право имела она на эту любовь? Я тоже женщина. Я изведала
и любовь, и горечь утрат. Но разве я заставляла из-за этого непрерывно
мучиться близких мне людей? Правда, теперь я понимаю, что никогда не знала ничего похожего на
то чувство, которое связывало Элизабет и Александра. Их любовь не только
перешагнула через сословные предрассудки, она выдержала испытание годами
разлуки, взаимными обидами и даже постоянным чувством вины, которое уже само
по себе способно уничтожить всякую менее сильную привязанность. Завидовала
ли я Элизабет? Нет, я жалела ее. За любовь...
Закладка в соц.сетях
