Жанр: Любовные романы
Испытание чувств
..., пока растила твоих детей, когда самая сложная задача, которую мне
приходилось решать, — это убедиться, не рваные ли у тебя носки, но у
меня еще сохранились мозги, только они похоронены где-то глубоко. Почему бы
тебе не сказать то, что ты на самом деле имеешь в виду? Ты думаешь, что я
слишком тупая для учебы?
— Андреа, когда ты успокоишься, ты сама поймешь...
Но я была выше того, чтобы успокоиться.
— Спасибо за поддержку, дорогой!
Я вышла из комнаты, хлопнув дверью.
Вообще-то я миролюбивый человек, не любитель
раскачивать лодку
, но не
выношу, когда Мне говорят, что я не могу что-то сделать. Это оскорбительно,
ужасно злит меня, и, потом, это действительно неразумно. Сорок шесть лет,
Бог мой. Да, я умру задолго до того, как закончу школу права или брошу ее до
окончания, но я разозлилась на Стюарта за то, что он мне на это указал,
разозлилась потому, что он был прав, и больше всего разозлилась на себя за
то, что я так хочу этого и признаю свое поражение.
Но вмешалась судьба. Однажды утром я просматривала почту, отделяя счета от
всякой ерунды, когда какой-то текст привлек мое внимание. Я уже видела его
раньше, сложенный втрое листок блестящей бумаги с черно-белым крупным
шрифтом. На передней странице нарисована дверь, обрамленная колоннами и
обозначающая высшее образование:
Будьте юристом, откройте двери
в...
Начало занятий седьмого октября, — читала я. — Занятия начнутся в
университетах в разных штатах
, включая тот, что недалеко от моего дома. И
вот, меньше чем через два года я смогу быть практикующим адвокатом, ведущим,
в моем случае, свои собственные небольшие дела, носящим костюм в узкую
полоску и присутствующим на судебных заседаниях. Это было недешево, но это в
то же время не то, что обучение в школе права. Я воспламенилась, я попалась
на удочку, я записалась.
Мои романтические представления о костюме в узкую полоску не включали
продирание через невозможно запутанные юридические тексты до полуночи, и
точно так же я не была готова к тому, что мне придется сидеть в классе,
заполненном людьми в два раза моложе меня, большинство которых было
ненамного старше моей дочери. Но ничто не могло меня остановить, меня как
будто что-то толкало вперед, и я корпела над науками месяц за месяцем.
Стюарт вначале был удивлен, но потом стал помогать мне, особенно когда мне
нужно было разобраться в терминологии, и не так уж негодовал, когда ему
приходилось готовить обед: мы нашли компромисс.
Дети все время путались у меня под ногами.
— Мама, как я могу делать уроки, когда весь мой стол завален твоими
книгами? — жалобно вопрошал Брайан.
Когда я пыталась ретироваться в гостиную, обнаруживая там Келли в темном
углу, что-то шепчущую в телефон, я слышала:
— Ма-ам, это единственная комната в доме, где я могу поговорить без
свидетелей. Если бы у меня в комнате был телефон...
Итак, мы поставили ей свой телефон и стол в гостиной оказался в моем
распоряжении.
Мои родители не были мне поддержкой. Хотя они много не говорили на эту тему,
их удивляло, что я, живя в очаровательном доме, в заботах о прелестных детях
и замечательном муже, не чувствую себя вполне удовлетворенной. Казалось бы,
чего еще хотеть от жизни?
Однажды я попыталась объяснить, что моя семья мне очень важна, что я не
становлюсь эгоисткой
, а просто делаю кое-что для себя в совсем новой для
меня области.
— Я взрослею, папа, и пытаюсь попробовать что-то новое. Как говорится,
я хочу стать всем, чем могу.
Но людям, чья жизнь целиком прошла в радиусе пяти миль, никогда не хватавшим
звезд с неба и всегда довольным своей жизнью, невозможно объяснить некоторые
вещи. Ну что же, тем лучше для них. Я-то хотела большего.
— Мама, дети уже почти взрослые, ты не можешь сказать, что я отнимаю
свое время от них.
Я уверена, что мои объяснения не достигли цели, но мои родители теперь не
чувствовали ответственности за причуды собственной дочери и только пожимали
плечами в ответ на мои глупые прихоти. Мне, конечно, повезло, что Стюарт был
таким терпеливым. Мама никогда не говорила:
Место женщины — у домашнего
очага
, но когда она пыталась меня уколоть, я не отвечала.
Отец Стюарта умер, когда ему было девятнадцать лет, и его мать через пару
лет снова вышла замуж за соседа, от которого ушла жена. Мать Стюарта со
своим мужем жила в Аризоне, и мы встречались раз в четыре-пять лет, так что
фактически у нас были только мои родители.
У них был потрясающий брак, они прямо светились тем глубоким чувством
счастья и удовлетворения, которое невозможно подделать. Леонардо и
Антуанетта Корелли. Мать настаивала, чтобы ее называли Антуанетта, но отец
звал ее Тони, и, хотя она не переставала утверждать, что ненавидит это имя,
ее улыбка свидетельствовала об обратном. Она обращалась с ним так, как будто
он мог повелевать восходом солнца, а он, хотя и мало говорил, но, когда
смотрел на нее, в его глазах светилось совсем особенное тепло.
Отец был первой любовью матери, и она обожала нам рассказывать, как они
встретились.
Они жили по соседству, вблизи Гранитной улицы, недалеко от того места, где
живут сейчас. Папа учился в школе с ее братом Марко, и они вместе ходили в
бассейн. Конечно, мальчик не мог там познакомиться с девочкой, но он часто
разговаривал с ней, младшей сестрой своего друга, когда заходил домой за ее
братом. Они были красивые молодые ребята, мой папа и дядя Марко. Я никогда
не видела дядю Марко, его убили в Германии, но разглядывала фотографии. Оба
стройные, с шапками темных вьющихся волос и с усами: пара, сражающая дам
наповал.
Папа был старше мамы на семь или восемь лет, я думаю, но он, по-видимому,
считал ее очень умной. По воскресеньям он прохаживался перед ее домом,
иногда останавливаясь, как будто завязывая шнурок. Если она в это время была
в саду перед домом, на качелях, он останавливался поговорить. Очень скоро
отец перестал разговаривать с мамой через забор, а просто заходил посидеть с
ней на качелях. И уже совсем немного оставалось до похода в мороженицу.
— И танцы, Андреа. Твой папа был такой танцор! По субботам, в
Рыцарском холле
, когда закончилась война и наши друзья собрались...
Тут мать всегда делала паузу, вспоминая, наверное, тех друзей, которые не
вернулись домой после войны.
— Это было так захватывающе — быть после войны молодой девушкой, когда
возвращались парни. Каждую неделю их становилось все больше, и, конечно же,
по субботам они приходили в
Холл
потанцевать и посмеяться, пообщаться с
девушками, снова начать жить!
Она любила рассказывать о том времени, когда они только поженились. Молодые
пары набивались в машины и ехали на море или на пикник в Беркшир. У нее была
масса фотографий, черно-белых, с потертыми краями, запечатлевших улыбающиеся
семьи или компании друзей.
— Вы всегда были одни, мама, только вдвоем?
— Конечно, глупая. Мы подолгу гуляли или ходили в кино. После того как
ты и твоя кузина Изабелла появились на свет, тетя Сильвия и дядя Берт
привозили ее к нам. Мы с папой шли в кино на ранний сеанс, а они укладывали
тебя спать, а когда мы возвращались, они бежали в кинотеатр и успевали на
поздний сеанс. После их возвращения мы пили кофе и обсуждали фильм. В то
время обходились без приходящих нянь: еще не придумали использовать для
этого подростков.
— Чаще всего вечером, после того, как я кончала готовить обед, мы
сидели и слушали радио или спокойно беседовали после того, как вы засыпали.
— Я помню, что у нас была большая коробка для готовых обедов. Ты каждый
вечер готовила обед?
— Конечно. Как же еще может питаться мужчина? Ты же знаешь, на фабрике
не было кафе.
Отец работал на ткацких фабриках, потому мы и оказались в Оуквиле, среди
этих скучных красных кирпичных домов более чем столетней давности, с
миллионами окон. И свистящий гудок. Помню, как я слушала его гудение по
утрам, в начале новой смены, в полночь и в шесть часов вечера, в конце
рабочего дня.
Вечером отец приходил домой с фабрики вместе с другими мужчинами, жившими по
соседству. Я не знаю, как это происходило в других домах, но у нас мама
ждала возвращения отца у окна в комнате, и, как только он появлялся, она
бежала на кухню, чтобы убедиться, что ужин готов.
— Мой руки, Лео, ужин готов.
Она произносила эту фразу каждый вечер. Отец мыл руки на кухне, трепал мои
волосы, садился за стол и улыбался нам обеим.
— Как прошел день? — спрашивал отец.
Мать излагала все семейные и соседские новости, потом отец поворачивался ко
мне.
— Расскажи папе, малютка, что ты сегодня делала?
Мне было три или четыре года, и для меня было большим потрясением изложить
события моего дня. Мать смотрела, как отец ест. Я к этому времени была уже
накормлена, и, хотя я не помню, чтобы со мной ела мать, пока отец ужинал,
она только смотрела и подавала на стол. Когда он отправлялся в комнату
читать газету, она шла мыть посуду.
После того как я ложилась спать, они сидели и разговаривали. Мне были
неслышны слова, но я помню звуки их голосов, — то громче, то
тише, — на фоне включенного радио. Много лет спустя, когда я впервые
услышала плеск океана о ночной берег, это напоминало мне голоса родителей в
комнате. Мама обычно вязала носки: я помню эти перекрещивающиеся спицы с
пряжей, шевелящиеся в ее руках, и как они отзвякивали свою ритмичную
песенку.
Я уверена, что у них были проблемы — деньги, несносные дети, мало ли что
еще, — но все это вспоминается сквозь тонкую завесу счастья.
За все годы, что я прожила в этом доме, у них ни разу не было настоящей
ссоры. Я никогда не видела, чтобы они целовали или ласкали друг друга, и,
если они когда-нибудь и занимались любовью, я об этом не знала, но они были
самой любящей парой, какую я видела в своей жизни. Это выражалось во
взглядах, в жестах, в выражении отцовского лица, когда он накидывал кофту
маме на плечи. Гордость излучало лицо матери, когда она шла в церковь
воскресным утром, важно ступая впереди своего мужа. У родителей было немного
времени для совместного отдыха: только вечера и воскресенье — ведь папа
работал на фабрике и по субботам, но они получали полное удовольствие друг
от друга.
Все годы, что были прожиты вместе, они всегда относились друг к другу с
любовью и пониманием. Хотела бы я чему-нибудь научиться у них.
— Где же папа? Он обещал одолжить Мне машину на вечер. Я опаздываю на
репетицию, а ведь мне еще надо захватить Сью! — возопила Келли.
— Возьми мою — папа еще на работе, а мне машина не понадобится, мне
нужно заниматься.
— Спасибо, мама, ты прелесть! — Она схватила протянутые ключи, на
секунду задержалась, чтобы чмокнуть меня в щеку, и убежала. — Пой, как
птичка, золотце мое, и веди машину осторожно! — крикнула я Келли, стоя
в дверях.
Не забыть сказать Стюарту дату концерта ее хора; ему следовало бы
присутствовать. Я ведь не могла себе позволить перед экзаменами провести еще
один вечер вне дома, к тому же скоро каникулы. Только лишь я помахала рукой
Келли, на нашу улицу завернула машина Элен: сегодня ее очередь ехать на
каток. Мы не общались неделями, и мне так не хватало наших свиданий за
чашкой кофе. Может быть, к концу недели все устроится? Я подошла к ее
машине.
— Спасибо, Элен, я забираю мальчиков завтра. — Я захлопнула дверцу
и с содроганием вернулась в гостиную, мою комнату для занятий, где меня
ждала еще пара часов над юридическими учебниками.
Через несколько секунд громкий и тяжелый вой наполнил дом: Брайан в своей
комнате включил стереоаппаратуру. Это он так делает уроки.
— Выключи эту проклятую штуку! — кричу я с нижней лестничной
площадки. — Я тут внизу пытаюсь работать!
Дверь из комнаты Брайана с грохотом распахивается, и он появляется наверху
лестницы:
— Ну, ма, я же тоже занимаюсь. Ты ведь знаешь, я не могу работать,
когда тихо.
Наше жилище казалось мне сумасшедшим домом, но мы теперь редко бывали дома
все вместе. Кто-то все время приходил или уходил, и мы даже ели по
отдельности. Келли заходила домой только для того, чтобы принять душ между
школой и свиданиями, хором и собраниями дипломной комиссии. У Брайана была
школа и хоккей, а у меня — эти проклятые курсы, на которые я сама влезла.
Стюарта в это время мы вообще не видели, так он был занят на работе, приводя
в порядок свои дела перед окончанием года.
Глава 5
В среду утром, перед Днем Благодарения, я чуть не сошла с ума. По традиции
мы всегда обедали у моих родителей и соответственно планировали свой
следующий день, но когда в 6:28 утра (опять эти голубые цифры!) мне
позвонила мать, разбудив меня во время моего первого за две недели глубокого
сна, она была просто сама не своя:
— Андреа, я так рада, что ты уже проснулась! Мы не сможем сегодня
пообедать! — провозгласила она.
— Мама? Сейчас середина ночи, и, разумеется, я еще не проснулась. Что
случилось?
— Обед на День Благодарения. Нам придется его отменить. — Она
говорила медленно и терпеливо со своей идиоткой-дочерью. — Паровой
котел взорвался или что-то в этом роде. Папа сказал, что до понедельника его
не починить, в доме мороз, и нам придется отменить обед.
Я быстро проснулась.
— Тебе нужно уйти из дома, мама. Пойди к Лоррейн.
— Я не могу сейчас ей позвонить: еще слишком рано. — Я зашипела в
телефон, но мама восприняла этот звук как выражение симпатии. — Ничего,
не беспокойся, пока все в порядке, но обед на День Благодарения,
Андреа, — у меня тут индейка, и я всегда пекла пирог...
— Нет проблем, мама, мы придем к Лоррейн. Готовь там свою индейку, а я
здесь испеку пирог и привезу с собой. — Мне нужно было в туалет. —
Я позвоню тебе туда позже, хорошо?
Я была готова бросить трубку на рычаг. Может быть, мне удалось бы снова
заснуть?
— Это не получится, и ты это знаешь. Ее обеденная комната слишком мала,
чтобы там могла усесться вся семья.
Нужно знать мою маму: это был камень в огород Джорджа, мужа Лоррейн, который
содержал мамину дочь не так, как мама считала правильным.
— А как насчет...
— У нас! Отлично, мама, все здорово! — Все, что угодно, только бы
оттащить ее от телефона, и быстро. — Я тебе позвоню позже, утром.
Я бросила трубку, побежала в туалет, потом медленно забралась обратно в
постель, понимая, что надежда заснуть потеряна. Хотя визит папы римского был
бы несколько более травмирующим событием, но принимать у себя завтра всю
семью — это было почти то же самое. Мой дом будет просто адом.
Мои родители все еще жили в доме, который купили сорок восемь лет назад,
будучи новобрачными, и единственные изменения, которые в нем были сделаны,
касались удобства размещения двоих детей. В то время как шторы в моей
гостиной приобрели ветхий и изношенный вид через десять лет или около того и
их пора было менять, мамины занавески гордо висели уже около тридцати лет и
выглядели свежими и яркими.
— Это все из-за твоего обращения с вещами, — говорила мне мать,
стоя на четвереньках и протирая маленькой мягкой щеточкой тахту, обивку на
которой меняли задолго до того, как я вышла замуж.
У меня не хватало терпения для такого: я нанимала людей чистить ковры и мыть
окна и отдавала шторы в чистку.
— Химические средства, которые они используют, слишком ядовитые, —
говорила мама своим мудрым голосом, — и ткань быстро изнашивается. Если
бы ты все чистила сама...
Ну, может быть, даже вполне возможно, но я предпочитала менять вид своего
жилья каждые десять лет. Ну и что такого, что я не была такой замечательной
хозяйкой, как моя мама. Зато я умею много такого, что моя мать не умеет, и
это мне вполне подходит. Мы с мамой — дети разных эпох, и я не получаю, как
она, оргазмического удовлетворения от сверкающей кухонной двери. Я вполне
довольна тем, как она отмывается с помощью швабры с губкой. У меня есть чем
занять свое время, и это мне гораздо интереснее.
Эти мысли проносились одна за другой в моей голове в то время, как я
оттирала свою кухонную дверь, стоя на четвереньках. Спальни уже были
доведены до состояния совершенства, особенно гостевая, где родители проведут
несколько ночей.
— Мы не можем навязываться Джорджу и Лоррейн, — сказала мама,
когда я позвонила ей около полудня, — когда у тебя такой большой и
пустой дом. Мы лучше погостим у вас до понедельника. — Четыре дня
занятий или расслабления по случаю долгих каникул ушли у меня из-под ног. К
субботе мы все будем вымотаны до предела, особенно я, что меня больше всего
беспокоило. Я всегда, когда приезжали родители, погружалась в безумие мытья,
чистя и отскребая свой дом до полного блеска.
— Но наша спальня — это наше частное помещение! — запротестовал
Стюарт, когда в девять вечера я потребовала, чтобы он убрал свою спортивную
одежду, разбросанную по комнате. — Матери тут нечего делать, и она сюда
не заходит. Ты опять комплексуешь.
— Я не комплексую, я просто хочу, чтобы к ее приезду было убрано, чтобы
ей не к чему было придраться.
— Да уж, не комплексуешь, — засмеялся он. — Мне приятно это
слышать. Может быть, когда-нибудь ты объяснишь, почему наш дом не всегда так
красиво выглядит?
— Вставай, Стюарт, и уйди с дороги! — рявкнула я.
Он был замечательно спокоен почти все время, пока родители гостили, но ведь
мама считала его совершенством, и у него не было с ней таких проблем, как у
меня. Я любила притворяться, что мнение моей матери меня ни грамма не
волнует, но при этом не могла вынести малейшего качания головы, легкого
искривления губ, указывающего на неудовольствие, когда я делала что-то, чего
она не любит, и я вылезала из собственной шкуры, чтобы этого избежать.
Измучена, но вознаграждена за свои усилия
, — думала я на следующий
день, сидя с изящной улыбкой во главе стола, на котором стояли жареная
индейка и все гарниры, которые в нашей семьей состояли из жаренной по-
итальянски картошки, папиного любимого блюда из шпината с чесноком и грибами
и теплого домашнего яблочного пирога. Я чувствовала, что мама довольна, и
это было приятно.
— Был очень милый обед, дорогая. Я вижу, что хорошо тебя
научила, — сказала она с гордостью.
Едкий ответ замер на моих губах, когда я перехватила взгляд Стюарта,
предостерегающе просигналивший мне не вступать в пререкания, так что я
глубоко вздохнула и приняла этот сомнительный комплимент.
Келли и Брайан с двумя детьми Лоррейн вышли из-за стола сразу после обеда,
не желая задерживаться за ним ради кофе с ликером в обществе предков, и
отправились в кабинет смотреть телевизор. Лоррейн вела себя за обедом очень
спокойно. Я поняла, что двадцать четыре часа, проведенные в мамином
обществе, доконали ее, так что не удивилась, когда они с Джорджем собрались
уезжать почти сразу после того, как мы выпили кофе.
Я мыла десертные тарелки, когда Келли пронеслась по кухне:
— Мама, я еду к Сью! Я тебе позвоню. Пока, бабуля!
И она убежала. С тарелками в руках я стояла спиной к столовой и ждала, зная,
что сейчас последует. Разумеется, я услышала голос своей матери.
— Ты знаешь, это, конечно, не мой дом, но девочка в возрасте Келли
должна после обеда помогать своей маме на кухне.
— Мама, сейчас место девочки не обязательно на кухне. Брайан дома и
может помочь — я сейчас позову его. У Келли были планы на сегодняшний вечер,
когда мы еще не знали, что ты приедешь.
— Ты знаешь, что я не люблю встревать в чужие дела, — сказала она,
собираясь сделать именно это, — но думаю, что Келли предоставлено
слишком много свободы. Мир так опасен, а ты даже не знаешь, с кем она. Она
молода, ты должна лучше ее контролировать. Мальчики...
Она продолжала, а я сжала зубы, стараясь не слушать, оттирая тарелки с таким
рвением, как будто пыталась стереть с них узор вместе с остатками пищи.
— ...в этом возрасте... только одно у них на уме... — жужжала
мама.
Я мудро не рассказывала ей о том, как Келли летом чуть не изнасиловали. Если
бы я рассказала, мать, наверное, посадила бы ее в клетку.
Я попала в ловушку и снова стала ребенком, а мама все продолжала за моей
спиной о
грязных мыслях
и
возможностях грешить
, и знакомое чувство
отчаяния росло во мне и грозило взорваться. Великий Боже, я должна бежать от
звуков ее голоса, от того же старого занудства, которое я уже слышала, когда
мне было семнадцать лет.
— А ее мальчики! Что ты о них знаешь?
— Я сейчас вернусь, мама. Посиди в гостиной со Стюартом и с папой. Мы
можем потом закончить, — протараторила я, одновременно исчезая из
кухни.
За моей спиной послышался звон посуды, загружаемой в мойку. Конечно, мать не
будет ждать, она сделает это быстрее и лучше, чем я, и еще до моего
возвращения. Я помчалась по лестнице в свою комнату, с детским удовольствием
захлопнула за собой дверь и села на кровати, бессмысленно уставившись в
зеркало. Когда мне было семнадцать лет, я тоже так поступала.
Келли не предоставлено слишком много свободы, — раздраженно думала
я. — Она знает правила, она не боится говорить со мной, и без меня она
старается вести себя правильно. Наконец, я доверяю своей дочери — это то,
чего ты никогда не делала, мама!
Однако к пятнадцати годам я выработала способы сбегать от матери. Один из
ребят обычно ездил на машине, и после школы или по выходным я старалась уйти
из дома когда только возможно. С матерью ты всегда чувствуешь свою
виновность, пока не докажешь, что невиновен. Когда я начала встречаться с
Ричардом, мне проще было солгать ей, потому что все, что я делала, она
тщательно и обо всем расспрашивала. Она так боялась, что со мной случится
что-нибудь плохое, что просто сводила меня с ума. Я не знала ничего о том,
как забеременеть или как не забеременеть, а она отвечала на вопросы
неизменным:
Что ты хочешь знать? Это тебя не касается!
Интересно, когда я
должна была про все это узнать? Но мы не обсуждали интимные вопросы.
Какой контраст между мной и Келли в пятнадцать лет, когда я говорю ей, что
если она собирается заниматься сексом, я дам ей таблетки. До сих пор легко
было быть либеральной мамой, но история с Карлом напугала меня, возможно,
наполнила теми же страхами, какие моя мать испытывала по отношению ко мне.
Итак, в результате все возвращается на круги своя.
Когда я услышала голос мамы, поднявшейся по лестнице и звавшей меня, я
поняла, что я уже давно дуюсь в своей комнате. Открывая дверь в мою спальню,
мать спросила:
— С тобой все в порядке? Я все вымыла на кухне, а ты не пришла.
— У меня закружилась голова, мама, так что я пошла полежать несколько
минут. Сейчас все хорошо. Пойдем вниз, поболтаем немного.
Этой ночью Келли не пришла домой. Как раз этого не хватало, когда мать
гостит у меня дома.
Я заметила время, когда начала переодеваться перед сном, думая о том, что,
когда Келли придет, будет прочитана еще одна лекция. Но я не беспокоилась:
когда Келли отправлялась к Сью, она сказала, что позвонит, если они куда-
нибудь еще поедут. Вероятно, она пыталась позвонить, но было занято, или она
забыла позвонить, что с ней иногда случалось. Это неприятно, но все же не
конец света.
Зато моя мать не могла пойти спать, пока не
все цыплята находятся в
безопасных гнездышках
. Я пожелала ей спокойной ночи, но она взглянула на
часы.
— 12:11,— заметила она громко. — Это не слишком поздно для
прогулок Келли?
— Ее
комендантский час
— 12:30, мама, не волнуйся за нее. Я спущусь
закрыть за ней дверь: она появится через несколько минут.
Я еще побродила по дому, выключая свет и вытирая крошки, которые мать не
заметила на кухонном столе, потом растянулась на кресле в кабинете,
прислушиваясь к тишине. На случай, если Келли подъедет к дому на чем-нибудь
шумном, я притащила Мозеса на ночь домой и выключила весь свет, кроме одной
лампы.
В 12:35 я плюхнулась на постель рядом со Стюартом, который уже мирно спал. Я
была слишком измучена, чтобы спать, и устраивалась поудобнее под одеялом,
когда услышала у двери мамин голос.
— Келли еще не приехала, — шептала мать. Бог знает, почему она
шептала: папин храп сотрясал стены, и Стюарт выводил свою мелодию.
— Я знаю, — хрипло прошептала я в ответ. — Она скоро
...Закладка в соц.сетях
