Жанр: Любовные романы
Ангелы
... чтобы смыть с себя песок.
Через три минуты я вытерлась полотенцем, и, пока искала одежду. Лара зашла
поболтать со мной. Когда я обнаружила лифчик, то на минуту запаниковала, как
мне его надеть, не показав ей свою грудь. Но беспокоиться не было времени.
Пусть смотрит. Вряд ли увидит что-то новое. Ведь меня всегда так бесили мужики-
гомофобы, которые ведут себя так, словно любой встреченный ими гей готов на
них броситься. А я сейчас разве не так же себя веду?
В любом случае я ни на секунду не сомневалась, что Лара на меня бросаться не
собирается. Думаю, мне просто было интересно, что я отвечу, если она скажет,
что у меня красивая грудь.
Я оделась меньше, чем за девять минут.
— Я под впечатлением, — воскликнула Лара. Мы снова уселись в ее
серебристый пикап и вновь понеслись по Беверли-Хиллз. Разумеется, я
чувствовала себя уже как рыба в воде. По пути Лара расспросила меня о
вечеринке у Камерона Майерса. Я рассказала ей про его апартаменты, про вид с
крыши, про камин. Но вопроса о том, что было между нами с Троем, не
последовало. И я не совсем понимала, как завести разговор на эту тему.
Мадам Аннушка оказалась холодноватой бледной русской. Она была шокирована
тем, как ужасно выщипаны мои брови.
— Плёхо, — сказала она. — Ошень плёхо.
Было настолько
плёхо
, что ей пришлось сесть на минутку, чтобы издать
глубокий прочувствованный вздох. Затем она поднялась и решилась бросить
вызов моим ужасным бровям.
— Мы сделаем фсё возможное, — сказала она, заливая мне на веко
горячий воск.
Ее акцент мне кого-то напомнил, вызвал приступ ностальгии. Я вспомнила, кого
именно — Валю и Владимира. Гарва и его списки покупок. Словно я открыла
дверь в промозглую комнату в своей душе. Затем, к счастью, Аннушка, рванула
полоску воска, и острая боль затмила все воспоминания.
Процесс был ужасно неприятным. Когда мадам Аннушка дергала, то казалось, что
меня атакует тысяча малюсеньких стрел. Глаза слезились. И очень хотелось
чихать. И все время она отдавала мне приказания с Валиным акцентом.
— Пинцет, — пробасила она, как хирург в
Скорой помощи
. —
Еще фоск.
Я подавила в себе порыв и не спросила, есть ли у нее
мнёго-мнёго любофник
.
Но я бы и так сказала, что есть, потому что выглядела она отлично.
Через какое-то время (которое показалось мне бесконечностью) ужасное
вырывание волосков продолжилось над вторым глазом. Пожалуй, было даже
больнее, чем над первым. Я молилась, чтобы все скорее кончилось.
Наконец все стихло. Воцарилась тишина, какая бывает, когда отстреляло
последнее зернышко попкорна в кастрюле. Я открыла глаза и попыталась
подняться на ноги. Но меня тут же остановил настойчивый Аннушкин вопль:
— Нет!
Я послушно легла обратно и закрыла глаза. Ничего не происходило. Я осторожно
приоткрыла глаз и увидела, что Аннушка сосредоточенно изучает меня.
— Самое трудное — понять, все или не все, — сказала Лара с
восхищением. — Все знаменитые актеры так говорят.
В течение следующих десяти минут из правой брови вырвали одну волосинку, из
левой — ни одной, и только тогда Аннушка сочла нужным объявить:
— Готово!
Я села и посмотрела на себя в зеркало. Нос красный. Глаза слезятся. Словно я
ревела неделю подряд. Я напомнила себе кого-то. Кого? А, меня. В прошлом
феврале. Но брови выглядели отлично, спору нет.
— Лучше, чем подтяжка лица, — сказала Аннушка.
Где я уже это слышала? И опять-таки почти так же дорого.
Когда мы сели обратно в Ларин джип, ситуация изменилась. Лара внезапно
почувствовала себя не в своей тарелке, и это ощущение заполнило небольшое
пространство салона.
— Мне нужно кое-что тебе сказать, — сказала Лара и взяла меня за
руку.
Я с тревогой посмотрела в ее голубые глаза. Господи, началось! Ухаживания со
стороны лесбиянки! Тотчас мои чувства обострились. Я заметила, что от Лары
пахнет клубникой и что у нее такие длиннющие ноги, что сиденье машины
отодвинуто назад, насколько возможно... Она поднесла мою ладонь к лицу.
Собирается поцеловать? А потом в губы?
— Мне ужасно неудобно тебе это говорить, — вздохнула она. —
Но у тебя ужасные ногти. Тебе надо сделать маникюр.
Сначала я даже не поняла, что она отпустила мою руку. Никаких ухаживаний.
Просто еще одна задача Лариной миссии по приведению меня в божеский вид.
Чтобы соответствовать лос-анджелесским стандартам.
— Ты когда-нибудь делала маникюр?
— Разумеется.
Когда выходила замуж. И потом еще один раз.
— Но довольно давно, да? Ладно. В Санта-Монике, на углу Аризоны и
Третьей, есть отличное местечко.
Рай для ногтей
. Там работают девчонки из
Тайваня. Просто супер! Скажи, что это я тебя прислала.
Я ждала, когда она схватит карманный компьютер и запишет меня на маникюр, но
этого не произошло.
— Ты не... — Я постаралась сказать это нормальным тоном. — Не
запишешь меня?
— Не надо. На маникюр не надо. Это же цивилизованная страна! Эй, ты не
сердишься на меня?
— Нет.
— Ну и ну! Что сейчас будем делать? Выпьем? Или поужинаем? Или..
Мы еще не успели принять решение, как зазвонил мобильный.
— Да, — Ларины глаза скользнули по мне. — Она со мной.
Это Трой! Отыскал меня! Жаждет заняться со мной сексом.
Но это был не он, а Джастин. Эмили позвонила ему и велела развлечь меня
сегодня вечером.
— Можно я тоже поеду с вами?
— Сегодня без Нади?
— Без.
Она почему-то погрустнела. Повернула ключ в замке зажигания, и мы поехали к
дому Джастина. Небольшая гасиенда с красной крышей, множеством арок в
испанском стиле и коваными ставнями на окнах. На Джастине была бело-зеленая
гавайская рубашка, которую я раньше не видела. Должно быть, у него таких
рубашек тысячи.
— Привет, как ты? — спросила я.
— Страдаю, — ответил он еще более визгливым голосом, чем прежде.
— Что такое, дорогой? — обеспокоенно спросила Лара.
— Мою роль отдали другому парню. Посмотри на него! — Он стукнул по
газете тыльной стороной ладони, а потом показал нам маленькую фотку
другого
парня
. Это было опрометчиво. Тот был похож на Джастина, как брат. Только
слегка полнее и посимпатичнее, а лицо проще и открытее.
— Все, что я умею делать, — быть толстым и позволять себя
убивать, — сказал раздавленный горем Джастин. — Если я не смогу
этого, то останусь без работы. Я — полный неудачник.
Мы с Ларой энергично принялись утешать его. Напомнили, что он прекрасно
массирует ступни и вкусно готовит (по словам Лары). Наконец он оживился.
— Простите, девочки. Так что мы будем делать? Можно сходить в кино.
— Это мне подходит.
Поход в кино — это возможность под покровом темноты сожрать кучу всяких
сладостей.
— Как насчет
Летающих свиней
? — предложила Лара.
— Не, прошлый фильм этого режиссера мне совершенно не
понравился, — поморщился Джастин.
— Какой именно?
Самоанализ
?
— Нет,
Свежий блюз
.
— Что, и это он снял?
Пока они обсуждали родословную разных фильмов, идущих сейчас на экранах Лос-
Анджелеса, я отключилась. Это единственный минус общения с людьми из мира
кино — они слишком много знают. Включилась я, лишь когда они наконец
обозначили фильм, на который мы пойдем.
На семь футов вниз
.
— Черная комедия, — прокомментировал Джастин. — Ее снял
парень, который...
— Короче, фильм хороший. — Меня больше интересовал пакетик драже
M&M's
, которыми я буду наслаждаться во время просмотра.
Когда мы вышли из дома, я заметила фамилию на почтовом ящике Джастина —
Тайм.
— Джастин Тайм? Отличное имя, оно...
— Нет, — опередил он меня. — Это не настоящая моя фамилия. Я
взял ее, чтобы выделяться из тысяч других толстяков.
Утром в воскресенье мне очень захотелось, чтобы Эмили вернулась. И чтобы
Трой позвонил.
Когда он вероятнее всего должен позвонить? Какие правила? Может быть, еще
слишком рано, суток не прошло. Я посмотрела на часы. Ну, чуть больше суток.
Ничего, это тоже немного. Я могла бы позвонить ему сама. Так поступают
нормальные люди. Я должна начать вести себя как нормальная. Но у меня не
было его номера телефона.
Я бесцельно открыла несколько ящиков в буфете, но не нашла ничего
интересного, затем принялась разглядывать пол. Так хотелось, чтобы Эмили
вернулась домой после своего секс-марафона с Лу. Это воскресный синдром. Он
одинаков во всех странах.
Когда зазвонил телефон, выброс адреналина был так силен, словно у меня
случился сердечный приступ. Нервы натянуты как струны. Через секунду я
схватила трубку. Но это был не Трой, а мама.
— Ты в порядке? — спросила она.
Я кивнула в знак согласия. Из-за разочарования даже говорить не могла.
— Там хорошо?
Я быстро взяла себя в руки.
— Прекрасно! Просто прекрасно!
Мне не хотелось нотаций по поводу возвращения домой.
— Милые люди, отличная погода...
— Солнечно? — перебила она.
— Солнечно? Не то слово! Стены плавятся!
— Мне тоже хотелось бы капельку солнца, — с тоской сказала она.
У меня зародилось небольшое сомнение, так что я пошла на попятный.
— Ну, иногда смог закрывает солнце. Сплошная облачность. И всегда есть
шанс, что произойдет землетрясение.
— Здесь дождь не перестает со дня твоего отъезда. Лучше уж
землетрясение.
— Ха-ха, — нервно рассмеялась я, поменяла тему, потом попрощалась
и снова уставилась в пол.
Около двух часов пришла Эмили. Все выходные Лу оказывал ей всяческие знаки
внимания. Он возил ее в прекрасные рестораны, практиковал на ней свое
искусство японского массажа. А вчера вечером отвез на Малхолланд-драйв
полюбоваться огнями города. И сказал, что об этом они еще будут рассказывать
своим внукам.
— Классический случай боязни ответственности, — весело
прокомментировала Эмили.
— А что это?
— Это когда человек способен только на сиюминутную интимность. Только
воду баламутит, а потом вы его и не увидите.
— Ты говоришь об этом с таким счастливым видом.
— Это здорово знать, что ты можешь на что-то рассчитывать... Только
если он не всерьез говорил про внуков... Это было бы хуже, — добавила
она насмешливо.
Не нужно говорить, что Морт Рассел так и не позвонил. Она проверила
автоответчик несколько раз.
— Ну, как ты? — спросила Эмили.
Как я? Трой не звонит, из-за чего беспокойство свилось клубочком где-то в
животе. Но ведь мне всегда приходится дожидаться удовольствия. А когда он
наконец объявится, мои ожидания оправдаются.
— Ты какая-то... другая. Господи, неужели там заметно?
Она задумчиво изучила мой внешний вид.
— Брови!
— Ой, да, Лара отвезла меня к мадам Аннушке.
— Расскажи мне о вечеринке у Кэмерона Майерса.
— Ну-у-у-у, — сказала я, не сумев скрыть восторг на лице. —
Было здорово.
— Что именно? Расскажи мне в деталях. — Тут выражение се лица
изменилось. — Блин! — Она была на удивление шокирована. — Ты
переспала с Троем.
— А что такого?
— Ничего, — ответила она, но потом призналась: — Мне это немного
дико. Понимаешь, ты девять лет была замужем за Гарвом. А здесь ты сколько?
Меньше двух недель. А уже спишь с другим мужчиной. Ты никогда не была
распутной. Просто, знаешь, тяжело привыкнуть, вот и все.
— Я уже привыкла.
— Отлично. — Она сделала явное усилие, чтобы быть вежливой и,
широко улыбнувшись, спросила: — Было хорошо?
— Хорошо — не то слово.
— Везет тебе.
На секунду мне показалось, что Эмили хочет еще что-то сказать, но она
промолчала.
25
Три года назад случились две вещи, о которых я думала, что они никогда не
произойдут. Мне стукнуло тридцать, и после пяти лет пребывания в Чикаго
Гарву предложили повышение по службе в дублинском офисе. Так что мы решили
переехать обратно в Ирландию. Гарв приспосабливался к своему новому
директорскому креслу, а мне предложили контракт на полгода с
Макдоннел
Свиндел
. И внезапно наступило время становиться мамой.
Но, к несчастью, я все еще не ощущала себя готовой. Классно было вернуться в
Ирландию, но я скучала по Чикаго. Кроме того, моя новая работа была
постоянным источником стресса. Я ненавижу нестабильность краткосрочных
контрактов, но мне предлагали только это. И нам было негде жить. Мы-то
думали, что наше возвращение на Изумрудный остров пройдет по традиционной
схеме. Ирландцы едут в Америку, зарабатывают там кучу денег, возвращаются и
швыряются деньгами направо и налево, как в старые добрые времена. Так что мы
были шокированы, обнаружив, что пока мы были в отъезде, у Ирландии хватило
смелости развивать собственную экономику.
Дублин рос с огромной скоростью. Цены на недвижимость подскочили до небес.
Дома передавали новым владельцам за несколько миллионов фунтов. И если
здание было достаточно длинным, то кто-нибудь подавал заявку на его
перепланировку, чтобы соорудить внутри шестнадцать квартир. В результате
денег, вырученных за квартиру в Чикаго, на дом в центре города не хватило.
Вместо этого, мы потратили пять месяцев, чтобы купить домик в пригороде в
нескольких милях от города.
До нас он принадлежал одной старушке. Так что ванная и кухня были музейными
экспонатами. А маленькие мрачные комнатки как раз в духе времени. Мы лелеяли
мечты, как мы все тут модернизируем: новая кухня, новая ванная,
перепланировка комнат, верхний свет и так далее. Пришли специалисты из
строительной фирмы, разрушили чуть ли не весь дом и быстренько срулили. И
пока куча мешков с цементом стояла в
саду
нетронутой, мне не нужно было
приниматься за производство потомства.
Но петля все затягивалась. Незадолго до нашего отъезда из Чикаго почти все
наши знакомые обзавелись детьми. Едва мы приземлились в Ирландии, как я
заметила, что и тут та же фигня. Через неделю после нашего возвращения
сестра Гарва Шелли родила сына. Мальчишку назвали Ронаном. Мы с Гарвом пошли
навестить ее в роддоме с пакетом винограда под мышкой. И встретили
гражданского мужа Шелли Питера. В обнимку с бутылкой он праздновал рождение
первенца.
— Гарв! — заорал он, увидев нас в коридоре. — Иди же посмотри
на моего наследника. На продукт, так сказать, моих чресел!
Он начал так энергично качать тазом, что чуть не свалился. Затем, ударяясь о
блестящие зеленые стены, он приблизился к нам, схватил Гарва и потащил его к
детской кроватке.
— Згадка новой жзни, — заплетающимся языком сообщил Питер. —
Згадка!
Я была расстроена из-за него, особенно когда его попросили уйти, так как он
расстраивал других папаш, у которых родились девчонки. Но Гарв был в
восторге.
Я не могла не заметить, что Гарв очень хочет ребенка. Он любил детей, и они
его любили. Им особенно нравилось лохматить его волосы, стаскивать с него
очки и тыкать ими в глаз. Когда они плакали, Гарв брал их на ручки,
нашептывал всякие нежности. Дети переставали реветь и смотрели на него с
таким удивлением. И все (кроме моих родственничков) говорили:
— Из него получится хороший отец.
Разумеется, Гарв заводил разговоры о потомстве. Я проклинала свою
невезучесть. В других парах, кажется, обычно женщины хотели детей, а мужчины
всячески пытались избежать этого. На самом деле, согласно популярному
фольклору и женским журналам, эти детофобы рассеяны по свету, как мины.
Каждый раз, когда Гарв поднимал эту тему, мне всегда удавалось найти какое-
то оправдание, почему именно сейчас не время. До Гарва дошло, что мое
нежелание иметь детей — не временное явление, когда мы в выходные остались
присматривать за Ронаном. Ну, я сказала
выходные
, хотя вообще-то это была
ночь с субботы на воскресенье, когда Шелли и Питер осмелились оставить сына
на наше попечение. И звонили раз восемьдесят за сутки.
Впервые нам пришлось присматривать за малышом больше пары часов. Мы вполне
справились с кормлением, отрыжками, сменой подгузников и рассказыванием
сказок. Это было довольно забавно. Понимаете, я ведь не против детей по
существу. Лишь против идеи рожать их самой. Когда Ронан пару раз заревел
ночью, Гарв вставал к нему, ни разу не пожаловавшись. Утром он притащил его
к нам в кровать и посадил к себе на коленки лицом к нам. Ронан хохотал, а
когда Гарв взял его за пухленькие запястья и начал фырчать, малыш визжал как
сумасшедший. Гарв тоже смеялся. С обнаженным торсом и растрепанными волосами
он был похож на красавчика с портрета
Папа и малыш
. Мне стало настолько не
по себе, что я почти ощущала эту боль физически.
В конце этого замечательного дня Шелли с Питером пришли забрать сынишку и
спросили:
— Он хорошо себя вел?
— Хорошо? — переспросил Гарв. — Да он вел себя просто
отлично, мы даже отдавать его не хотим!
— Тогда надо начать работать над тем, чтобы у него появилась маленькая
сестричка, — сказала Шелли.
Быстро, как молния, я указала на голые стены и сказала:
— Как можно заводить ребенка на стройплощадке?
Они засмеялись, мы с Гарвом тоже, но Гарв смеялся не так громко, как мы. Я
понимала, что эта отмазка уже не катит. Вскоре после этого он и притащил
кроликов.
Шло время. А я все еще не была готова. Некоторые из моих страхов
уменьшились, например страх родовой боли. Я знала достаточно женщин с
детьми, чтобы понять — роды пережить все-таки можно. Но когда я слышала
истории о дамах, родивших в тридцать девять, это улучшало мне настроение. В
газетах появилась заметка о шестидесятилетней женщине, которая родила
ребенка каким-то искусственным способом. Тоже хорошая новость. Однако мой
тридцать первый день рождения наступил скорее, чем я ожидала, и я
запаниковала. Я же говорила, что рожу ребенка в тридцать, а сейчас мне уже
на год больше! Когда же созреет мой материнский инстинкт? Мое время
истекает. Если он не поторопится, то прибудет точно к менопаузе!
Я уже говорила, Гарв дураком не был. Наконец он усадил меня нежно, но
твердо. Он может проявлять твердость, когда захочет. И заставил поговорить
об этом. По-настоящему поговорить, а не вешать ему лапшу на уши, как я
делала весь год.
— Просто я не готова, — призналась я. — И не только из-за
боли, с этим я уже как-то смирилась.
— Дорогая, мы закажем тебе лучшую эпидуральную анестезию, какую только
можно купить. Что еще?
— Ну, моя работа.
Когда я произнесла это вслух, я поняла, в чем проблема. Больше пяти лет, и в
Чикаго, и в Ирландии, я много работала, двигалась против течения и ждала,
когда же все утрясется и я получу должность, где буду чувствовать себя
в
безопасности
.
И тогда я буду знать, что после декрета меня снова возьмут на мое место, и
не беспокоиться, что во время моего отсутствия меня подсидят коллеги.
— Уйдешь в отпуск по уходу за новорожденным...
— Но легко ли мне будет восстановиться? И что делать с продвижением по
службе? Если меня не будет несколько месяцев, то как я займу место Френсис?
— Ты собираешься спать прямо на рабочем столе и мыться в офисном
туалете, как ваша бомжиха Френсис? Как бы то ни было, твои работодатели не
могут ущемить твои права, это незаконно.
Легко говорить. Он просто не слышал об одном из партнеров в нашей фирме
(разумеется, мужчине), который жаловался, когда какая-нибудь несчастная
уходила в декрет:
— Если бы я взял отпуск на несколько месяцев для путешествия по
Средиземноморью и требовал бы оплаты, они бы рассмеялись мне в лицо.
Вот почему я была против. Если сравнивать меня и Гарва, то моя карьера и не
карьера вовсе. Но она важна для меня. Хотя работа угнетала меня и отбирала
много сил, но в определенном отношении она формировала мою самооценку.
— Хорошо, что-нибудь еще?
— Да. А что, если родится ребенок, похожий на моих сестер? Рейчел
принимала наркотики. У Анны съехала крыша. А Клер никого не слушает. Я
никогда не могла их контролировать. И это всегда доставляло мне
мучения. — Я запнулась. — Вот, слышишь, я уже говорю, как моя
мама. Короче, я слишком безответственная, чтобы иметь ребенка.
Эти слова рассмешили Гарва.
— Ты не безответственная!
— Безответственная! — настаивала я. — Мы с тобой хорошо
проводим время. Можем сорваться и поехать куда-то на выходные. А ты только
подумай о Хантере и Синди.
Это наши друзья в Чикаго. Они завели ребенка, и за один день их жизнь
перевернулась с ног на голову. Раньше мы ездили путешествовать вчетвером, но
после рождения ребенка они сидели дома как привязанные рядом с орущим
младенцем, а мы с Гарвом по выходным ездили на озера, чувствуя облегчение и
вину.
— Мы не можем оставить ребенка на Дермота, как Попрыгунью и
Побегайчика. Быть родителями — это навсегда, — сказала я. — Пока
дети не подрастут. А может, и дольше.
— Понятно. То есть рождение ребенка принесет тебе физическую боль во
время родов, душевное беспокойство, положит конец твоей карьере и аннулирует
твою общественную жизнь на следующие двадцать лет. Кроме этого другие
возражения есть?
— Есть.
— Скажи.
— Это звучит глупо.
— Все равно скажи.
И я заставила себя озвучить их.
— Ну... А что если с ребенком что-то случится? Если над ним будут
издеваться в школе? Если он умрет? Заболеет менингитом? Или его собьет
машина? Мы же будем его любить, как мы это вынесем? Извини за эти
глупости, — быстро добавила я.
Я не встречала людей, кто чувствовал бы то же. Подруги, которые беременели,
высказывали небольшие сожаления, но все это было как бы между строк.
Это
наш последний романтический уикенд за последние три года
.
Я теперь читаю
меньше, чем раньше, так как первые два года вы просто не можете
сосредоточиться на книге. Мысли разбегаются
. Таких нездоровых опасений, как
я, никто из них не высказывал. Самое большее, что можно было от них
услышать:
Неважно, мальчик или девочка, главное, чтобы здоровенький
.
Но Гарв сказал:
— Я понимаю, что ты чувствуешь. Я знала, что это так.
— Но если бы мы всегда так думали, то нельзя было бы любить кого-то.
На секунду я испугалась, что он предложит походить к психотерапевту. Но,
разумеется, этого не случилось, он же ирландец.
В отличие от многих моих друзей, я никогда не обращалась к психотерапевту.
Эмили говорила, что причина в моем страхе. По ее словам, я боялась
обнаружить что-то не то. Я соглашалась. Я действительно боялась обнаружить,
что каждую неделю трачу сорок фунтов, чтобы развлекать абсолютно незнакомого
человека историями из своей жизни.
— А что-нибудь положительное ты в беременности видишь? — спросил
Гарв.
Я долго думала и придумала.
— Да.
— Да? — в его голосе прозвучало столько надежды, что мне стало
стыдно.
— Шоколад.
— Шоколад?
— Ну, еда вообще. Я могу есть, сколько захочу, и не чувствовать себя
виноватой.
— Гм. — Он тяжело вздохнул. — Это уже что— то, я думаю.
Прошел еще год. Мне исполнилось тридцать два, а я все еще не была готова.
Ну, больше готова, чем раньше, нельзя этого не признать, но все еще не
совсем. И вот однажды после всех этих лет я сдалась. Я знала, что должна это
сделать. Молчаливая борьба утомила меня, и подозреваю, что наши с Гарвом
отношения дали трещину после появления Попрыгуньи и Побегайчика. Я любила
Гарва и не хотела все усугублять.
Когда я решилась, то Гарв от радости чуть не взорвался.
— Что изменило твое мнение?
— Не хочу стать одной из теток, которые воруют младенцев возле
супермаркетов, — ответила я.
— Ты не пожалеешь, я обещаю, — подбодрил он меня.
Пока что я подозревала, что еще как пожалею. Но мое негодование было
сглажено тем, что Гарв действительно не понимал, какие сомнения меня мучают.
Гарв искренне полагал, что как только я залечу, то все мои тревоги смоет
поток
...Закладка в соц.сетях
