Жанр: Любовные романы
Секреты модельной общаги
...прервали мой ужин с красивой молодой
дамой, — сказал он в трубку, улыбаясь мне. — Прости, что ты
говорила?
— Я просто хотела узнать, помнишь ли ты, как мы ходили в октябре в
Бунгало
?
— Конечно.
— Ну так вот, я тогда познакомилась с одним человеком, другом Трины,
Виллемом Клюстером, — сказала я, стараясь держаться как можно
небрежнее. — Ты ведь его знаешь?
Робер как-то сразу помрачнел, уставился в тарелку и принялся ковырять остатки томата с моццареллой.
— Да, я, к сожалению... знаю мистера Клюстера, — с серьезным видом
ответил он.
Такого Робера я прежде не видела — он всегда был так весел и общителен.
— К сожалению? — тихо переспросила я, гадая, что мог натворить
владелец галереи, с виду такой безобидный, порядочный — истинный
джентльмен. — Что случилось? То есть я не хочу вторгаться, но...
— Скажем так, я бы не доверял ему ни на квоту, — ответил Робер,
слегка перепутав английские слова. — Особенно если бы был женщиной. Он
известный волокита.
— Вот как? Я не... то есть я не так долго с ним беседовала, —
сказала я, старательно делая вид, будто не беседую с Виллемом пару раз в
неделю у него в галерее.
Биллем — и вдруг волокита? Неужели он так ловко все время притворялся?
— Поверь мне, Хизер, он змея.
То, как это сказал Робер, заставило меня промолчать. Мне не хотелось его
расстраивать. Но, видимо, было поздно: до конца ужина Робер машинально
расправлялся с едой и вел себя так, словно внутри у него все кипело.
В какой-то момент я решила, что будет лучше извиниться за то, что вообще
подняла эту тему.
— Послушай, Робер, прости, что напомнила тебе о нем, я не думала, что
для тебя это будет так... болезненно, — пробормотала я, чтобы хоть как-
то исправить положение.
— Не извиняйся, все нормально, ты ведь не знала, — ответил он
искренне. — Просто мне давно не приходилось вспоминать об этом человеке
и его... делишках.
Делишках? Биллем вел дела чрезвычайно скрупулезно — так неужели я была для
него еще одной потенциальной победой, которую он приберег на потом?
Маловероятно, но Робер был так серьезен, что заронил в мою душу зерно
сомнения.
Я просто места себе не находила от любопытства, что же все-таки произошло
между этими двумя мужчинами, но не свойственная Роберу серьезность не
позволила мне продолжать расспросы.
Мы закончили ужин, и к нам подошел официант, принес меню десертов и ликеров.
— Думаю, будет лучше отказаться от десерта. Я сильно устал. В последнее
время слишком много работал — наверное, потихоньку превращаюсь в
американца, — сказал Робер, и я послушно закивала.
Дура, какая дура! И зачем только я заговорила о Виллеме, ведь я же
догадывалась, что Роберу эта тема будет неприятна! Я чувствовала себя
ужасно. Кто знает, какое тяжелое воспоминание я пробудила в Робере, испортив
идеальный вечер?
На улице меня все еще не покидала слабая надежда завершить монашеский период
моей жизни. Я ждала, что Робер пригласит меня к себе, но это было глупо.
— Поедешь домой на такси. Я сейчас поймаю машину, — сказал он, и в
ту же секунду к обочине подкатил черный седан.
Небо прояснилось, стало гораздо холоднее. Мои щеки горели от обжигающего
ветра, под ногами хрустел снег.
— Хизер, прости, я не хочу, чтобы ты все превратно поняла, — хмуро
произнес Робер.
Сердце куда-то упало, внутри все сжалось.
Превратно поняла?
Ой-ой-ой...
— Я имею в виду сегодняшний вечер. Все было великолепно, не думай,
будто я был не рад провести с тобой время.
Ладно...
— Но когда мы заговорили о месье Клюстере, на меня накатили дурные
воспоминания, — сказал он. — И я не смог стряхнуть тот мрак, что
пришел вместе с этим именем.
— Прости, Робер, я не хотела...
— Шшш, — нежно успокоил он. — Ты ни в чем не виновата. Видишь
ли, была одна женщина...
Ему не пришлось больше ничего говорить. Я поняла.
— Прости, — сказала я, рисуя в своем воображении, чем Биллем мог
насолить Роберу, который, хоть и был воплощением уверенности, теперь
демонстрировал мне уязвимую сторону.
— Тебе пора домой. Сегодня, как, впрочем, и всегда, ты была
прелестна, — сказал он и легонько поцеловал меня в щеку.
Пожалуй, это все-таки лучше, чем в лоб, но не намного.
Он усадил меня в машину и захлопнул дверцу. Как только я оказалась одна, мой
мозг лихорадочно заработал — кому верить? На меня произвела впечатление боль
Робера. И в отличие от Виллема он хоть как-то разъяснил ситуацию. Биллем же
вообще отказался об этом говорить. Я дала себе слово повнимательнее
приглядеться к бельгийцу и не дать себя провести. Но до тех пор, пока его
чеки оставались платежеспособными, я не могла себе позволить бросить работу
только потому, что, возможно, он дурно обращается с женщинами.
Я раздумывала над этим, пока такси увозило меня, оставляя позади высокого
француза, чей темный силуэт, освещенный одиноким уличным фонарем, уменьшался
с каждой секундой.
Следующий день принес две неожиданные доставки: одну в виде огромного букета
цветов и вторую в виде новой соседки по комнате — хотя, строго говоря, она
не была
доставлена
, бедняжку грубо вышвырнули на обочину, словно пачку
газет из почтового грузовика.
Утром снова повалил снег, а так как в тот день у меня не было кастингов,
ничего не оставалось, как остаться в общаге и переждать метель. К счастью, и
в галерее у меня был выходной, так что появилось время переварить услышанное
от Робера. Я тогда здорово расстроилась. Неужели Биллем и в самом деле
обманщик? Мне хотелось обдумать все это наедине, но, как назло, у Светланы
тоже не было кастингов, или она просто решила пропустить их из-за чересчур
сильного похмелья. Я была уверена, что она обрушит на меня миллион вопросов
о вчерашнем вечере. С кем я виделась? Куда ходила? Было ли весело? А потом,
скуля, как брошенный щенок, примется сетовать, что не нашла Робера, в то
время как я весь вечер провела с ним.
Поэтому я целый день старательно ее избегала, что не так-то просто сделать в
комнатушке размером с кладовку. Я даже пошла на крайние меры: спустилась на
этаж ниже в спортивный зал — лишь бы скрыться от Светланы. Я немного
побегала по тренажерной дорожке, но мне стало так противно и скучно, что
пришлось плестись обратно, а там Светлана, не вылезавшая из своего розового
халатика, бродила без дела по комнате, курила сигареты, выдувая дым в
треснутое окошко, и клацала клавишами компьютера.
Что я могла рассказать ей о Робере? Действительно, что, когда я сама не
знала, увижу ли его еще раз. Если вспомнить, как вчера завершился вечер, то
напрашивался вывод, что мои отношения с французом зашли в тупик. С самого
начала он был какой-то подавленный, а потом совсем помрачнел, стоило мне
упомянуть о Виллеме. Неужели я упустила свой шанс? Впрочем, это был всего
один вечер — возможно, у Робера просто выдался неудачный день.
Я продолжала помалкивать, выслушивая жалобы Светланы на то, что она нигде не
могла найти Робера, хотя сначала заглянула в
Шатер
, потом пошла в
Розовый
слон
и даже проделала весь длинный путь в
Сохо Гранд
в надежде
столкнуться с французом. А я тем временем ужинала с ним в
Нобу
и
беседовала. Мне стало жаль Светлану, но, если честно, не слишком. Она ведь
даже его не знала толком! Откуда могло взяться взаимное чувство, если она не
провела с ним наедине ни минуты? В глубине души я понимала, что пытаюсь себя
оправдать. Я втайне надеялась, что именно я являюсь избранницей француза, с
которой его связывает взаимное чувство, — пусть даже мы ни разу с ним
не поцеловались на прощание, что немало меня беспокоило. Но если мы не
целовались, можно ли считать наши встречи свиданиями? Нет, наверное, все-
таки лучше подумать о Светлане, а не о том мелком недоразумении, когда все
было так хорошо, просто идеально и он вот-вот должен был наклониться, нежно
приподнять мое лицо за подбородок и...
Я долго мусолила эту мысль, пытаясь расслабиться и посмотреть телевизор.
Хоть бы день поскорее закончился или Светлана ушла куда-нибудь, думала я,
когда раздался оглушительный стук в дверь.
— Кого там несет?
Я взглянула на Светлану, не ждет ли она кого, но русская почти не обратила
внимания на стук.
В дверь снова постучали, и я слетела с дивана. Русская даже не повела
головой в мою сторону, настолько была поглощена игривыми посланиями,
мелькавшими на экране монитора, от парней со всего мира.
— Пожалуй, надо открыть, — сказала я, прыгая к двери.
Оказалось, что более дальновидного решения я не могла принять.
Я открыла дверь и увидела курьера с огромным букетом цветов. Он дрожал от
холода, запорошенный снегом.
— Доставка Хизер Джонстон, — произнес он с сильным мексиканским
акцентом.
Услышав это, Светлана, самая любопытная из всех проныр, развернулась к
двери. Проклятье! Она увидела цветы и поняла, что они предназначены мне.
Я сразу смекнула, что цветы, должно быть, от Робера — шестое чувство
сработало, — поэтому я попыталась выставить курьера в коридор. Мне это
почти удалось, и, загородив собой дверной проем от глаз Светланы, я
выхватила из букета маленькую карточку и сунула ее в лифчик. Курьер
изумился.
— А-а, вы подписать? — спросил он, несколько встревоженный моим
поведением, которое со стороны, наверное, казалось диким.
— Да-да, — сказала я, быстро нацарапала свое имя на его квитанции
и захлопнула дверь.
Я повернулась, держа в руке благоуханный букет, и оказалась лицом к лицу со
Светланой.
— От кого? — спросила русская, обнюхивая цветы маленьким носом в
поисках карточки.
— Э-э, от моих, э-э, родителей, в честь, э-э, годовщины, —
придумала я с ходу и только потом поняла, какой дурой нужно быть, чтобы
поверить, будто родители станут посылать своим детям цветы на собственный
юбилей. — То есть моей годовщины... хм, день моего зачатия!
Второе объяснение оказалось не лучше первого, такое же глупое, только в
двадцать раз отвратительнее. Надо же было придумать, что мои родители пошлют
мне цветы в память о том дне, когда они
сделали это
.
— Хизер годовщина? — переспросила Светлана. Моя беспомощная ложь
даже ее не обманула. — Ты что-то скрывать! — Она обошла вокруг
меня, словно детектив, принюхиваясь к цветам. — Светлана выяснить, кто
есть таинственный мужчина!
— Нет-нет, никакого таинственного мужчины, с чего ты взяла? Обычный
дружеский букет, всего делов! — сказала я. — Давай поставим их в
воду!
Я начала вести себя как полная дура, мне нужно было убраться подальше от
пытливых глаз русской. Оставив цветы на кухонном столе, я проскользнула мимо
Светланы в ванную, закрыла дверь, заперлась и, вынув карточку из лифчика,
распечатала маленький конвертик
Послание было простым и лаконичным:
Хизер, очень рад был тебя видеть.
Прости, что мои мысли витали где-то далеко. Ты была самым ярким событием
того дня. Робер
.
На меня сразу нахлынули воспоминания о вчерашнем вечере: подбородок Робера,
его уверенный голос, то, как он взял меня за руку... Я прижала карточку к
груди, словно героиня из прошлого, посаженная под замок садисткой мачехой и
только что получившая письмо от возлюбленного. Однако очень скоро я вышла из
транса, подумав о Светлане и ее безумных поступках. Нас ведь разделяла всего
лишь картонная дверь.
Сначала я решила съесть карточку — тогда Светлана точно бы ее не
нашла, — но это показалось мне глупым. Я сунула послание обратно в
лифчик и на секунду задумалась. Откуда Робер взял мой адрес? Наверное,
звонил в агентство. Выходит, он узнал... узнал, что я живу в общаге для
моделей? Лицо у меня вспыхнуло — я, конечно, не врала ему, но, с другой
стороны, и не призналась, что живу на птичьих правах в тараканьем чулане. Но
если он знал про мое жилье и тем не менее послал цветы, то, может быть, не
все так страшно? Я не знала, что еще подумать, мне просто захотелось
перелететь из общаги куда-то в другое место, чтобы не видеть Светлану, а
спокойно обо всем поразмышлять — и о том, что случилось накануне, и о том,
что означают эти цветы. Вместо этого я нехотя поплелась обратно в гостиную —
нельзя же было проторчать в ванной весь день.
Светлана больше не сидела за компьютером, а расположилась на диване в
ожидании. Она была решительно настроена выяснить, кто прислал цветы.
— Светлана хотеть знать, откуда дорогой цветок! Скажи мне, скажи мне,
скажи!
Она рассердилась, совсем как подросток, и впервые употребила
мне
вместо
Светлана
— выходит, на самом деле ее английский не так плох?
— Свет, мне не о чем рассказывать. То есть я уже тебе сказала — все и
вправду очень скучно, букет от родителей.
— Светлана не верить!
Она отправилась на кухню и снова перебрала весь букет, надеясь отыскать карточку-
— Светлана хотеть знать, — наконец произнесла она скулящим,
дрожащим голоском, в котором слышались слезы, выложив тем самым свой
последний козырь: этот голосок безотказно действовал на всех мужчин.
Но я все-таки не сдалась. Я понимала, что, несмотря на рестораны и клубы,
кастинги и тому подобное, в глубине души Светлане все осточертело, поэтому
она была готова прицепиться к чему угодно, лишь бы внести в свою жизнь
элемент разнообразия.
— Где есть карточка, если от родителя? — спросила она.
Вот тут она меня поймала.
— Послушай, Свет, они позвонили заранее, то есть, э-э, прислали
поздравление по электронной почте, так что в карточке отпала необходимость.
Я совсем завралась и уже начала опасаться, что сама запутаюсь в этой лжи.
Это совсем на меня не похоже, — думала я. — Мои родители
воспитали хорошую, честную девочку
. Всего несколько месяцев, проведенных в
общаге, и в моем сознании уже начала стираться грань между добром и злом. А
еще мне начало надоедать, что Светлана разыгрывает из себя Шерлока Холмса.
Может быть, взять и все ей рассказать?
Я представила себе Светлану такой, какая она есть, — не будущая
знаменитая модель, любившая строить из себя гламурную особу и обожавшая
внимание мужчин, а просто девушка Светлана. Я не думала, что мужчины ее
используют, — она, видимо, наслаждалась сексом не меньше мужчин, если
не больше. Но вот ее одержимость Робером — что это? Неужели он воплощал для
нее то, чего она лишилась, когда ее отец проиграл битву с бутылкой (его
печень просто не выдержала), оставив ее с матерью самим заботиться о себе в
какой- то убогой квартирке без горячей воды постсоветского периода? Робер
был ее старше, это правда. Возможно, он казался ей папочкой, которого у нее
по сути никогда и не было, прямой противоположностью ее собственного отца:
вместо того чтобы лакать всякую бурду, Робер потягивал превосходное бордо;
вместо того чтобы работать на какой-то там грязной фабрике, Робер заправлял
роскошнейшим из всех роскошных клубов Города огней. Вместо того чтобы
оставить ее с матерью почти без средств к существованию, Робер имел весомый
банковский счет, пухнущий от евро, и мог о ней позаботиться.
Мне действительно было ее жаль. Вроде бы. Но в основном я просто устала от
напряжения. Пришла пора покончить с этим. Лучше сорвать пластырь одним
быстрым движением, чем сдирать потихоньку.
— Послушай, Светлана, — сказала я, собираясь с духом при мысли о
девушках, вырезанных с фотографии Робера.
Она все прекрасно воспримет
.
— Йес? — отозвалась она, неудовлетворенная моими прежними
объяснениями, но, конечно, никак не ожидая бомбы, которую я собиралась на
нее сбросить.
— Хизер должна тебе кое-что сказать. — Я невольно перешла на ее
стиль речи, но потом глубоко вздохнула и, тщательно подбирая слова, начала:
— Я должна тебе сказать, вернее, мне нужно сказать, что...
Мою речь прервал глухой звонок в нашу дверь.
Признание так и осталось невысказанным, звонок заставил меня похолодеть.
К нам опять посетитель. Я бросилась к двери на тот случай, если прибыла
очередная опасная улика в виде поющей телеграммы с детальным описанием
каждой минуты вчерашнего вечера, до того как я успела признаться Светлане
сама. Я глянула в глазок и увидела, что беспокоиться не о чем: за дверью
стояла темноволосая девушка в окружении багажа. Она была одна.
Я открыла дверь. Высокая девушка славянской внешности, чуть сутулая.
Определенно манекенщица и фотомодель. Вид у нее был несчастный: глаза
провалились, верхняя губа подрагивала, как у ребенка, который старается
доказать, что он большой и не будет плакать, ободрав коленку.
— Привет... меня зовут Хизер, — произнесла я, представляясь.
Девушка не ответила мне тем же, только вдруг начала тихонько поскуливать, а
потом залилась слезами в три ручья.
— Уа-а-а-а!
И это она еще не видела нашей спальни.
Девушка все плакала и плакала. Оказалось, бедняжка долго крепилась перед
тем, как разрыдаться. Она стоически держалась, пока собирала вещи в шикарных
апартаментах, где жила со своим, теперь уже бывшим, бойфрендом. Даже ни разу
не всхлипнула за время пути до общаги в его навороченном внедорожнике. А
потом парень просто высадил ее перед зданием на обочину со всем барахлом.
— Я позвоню, — бросил он на ходу и поспешно влился в поток машин.
Она не проронила ни слезинки, совершая мучительный подъем на лифте вместе с
деловым типом, жившим на несколько этажей выше нас. Но как только я открыла
дверь и представилась, она решила, что пора, и открыла шлюзы, оросив свое
лицо огромными круглыми слезами. Ее буквально трясло от рыданий. Я отвела ее
к дивану, где она не утихала добрых пятнадцать минут. Я пыталась успокоить
девушку, гладила ее по голове, подсовывая
клинекс
.
Разговор со Светланой пришлось отложить. (Должна признать, я даже
обрадовалась. К тому же это странное появление отвлекло внимание Светланы от
букета.)
Светлана позаимствовала у Кайли бутылку
Столичной
и налила небольшую
порцию в надежде успокоить незнакомку. Наконец таинственная девушка немного
пришла в себя и, присев повыше, сделала глоточек.
— Сп-п-пасибо, — произнесла она первое членораздельное слово за
все то время, что провела в нашей компании. У нее был славянский акцент, но
не такой, как у Светланы. Она убрала с лица мокрые от слез пряди волос, еще
раз глотнула водки, а затем прикончила весь стаканчик. — П-п- простите,
не знаю, что на меня нашло, я просто... у-а-а-а!!!
Она снова плюхнулась навзничь и заревела.
Светлана закатила глаза и отошла в сторону: в этом году она выполнила свой
долг доброй самаритянки. Похоже, русская начала сравнивать себя с этой
странной птицей, залетевшей в нашу обитель, — новенькая выглядела
прямой конкуренткой моей соседке. Высокая и стройная, как березка, с
точеными чертами лица, словно сошедшая с музейных полотен, несмотря на
припухшие веки и щеки.
Она долго рыдала, но потом перестала, на этот раз окончательно. К этому
времени из аптеки вернулась Кайли со свежим запасом метамуцила, и тихоня
исландка подгребла из тренажерного зала. Было что-то притягательное в этой
несчастной, поэтому мы все уселись вокруг нее кружком. Кайли налила ей еще
выпить, и девушка, утерев слезы, разговорилась. Вот ее история.
Звали ее Люция. Родом она была из одного словацкого городка, такого
маленького, что его нельзя было увидеть на большинстве карт, а если на каких-
то картах он и был указан, то, чтобы прочитать его название, приходилось
вооружаться лупой. По этому поводу она, однако, не переживала. Живя на
ферме, она стойко переносила послевоенные тяготы, по крайней мере по
сравнению с остальными жителями города: ее отец оказался хорошим фермером. У
коров не кончалось молоко, огород никогда не подводил, и куры всегда хорошо
неслись.
Она целыми днями носилась по полям, сочиняла сказки о своих коровах, о том,
как X разозлилась на Y за то, что та посмотрела на ее мужа, огромного быка,
который фыркал и брыкался по ту сторону забора. Люция была счастлива.
С ней произошло то же, что и с другими девушками, пошедшими в модели:
поначалу благословение природы воспринималось как недостаток. Как-то очень
внезапно она выросла до полных шести футов, тогда как остальные сверстницы
оставались миленькими и маленькими. Она ходила по облупившимся коридорам
посткоммунистической школы словно марсианка. Однако прошло года два, и люди
начали замечать ее потрясающую красоту, гордясь этим диким цветком, выросшим
на родной словацкой почве. Она выходила в сад за домом разрыхлить мотыгой
грядки, и проезжавшие мимо развалюхи, выпускавшие голубой выхлоп,
притормаживали, а сидевшие за рулем седенькие дядечки плотоядно ей
улыбались. Отец Люции обзавелся дробовиком, о чем оповестил всю округу,
чтобы слишком пылкие парни держались подальше.
Когда Люция заходила в городское кафе, она превращалась в королеву,
заставляя посетителей задерживаться допоздна. Они курили одну сигарету без
фильтра за другой и пили не переставая, а сами рассказывали ей истории о
прошлых днях, шутили и вообще всячески старались добиться ее
благосклонности. Она превратилась в своего рода местную знаменитость, хотя
ничего для этого не делала.
Дальше рассказ стал несколько туманным — девушка с удовольствием вспоминала
и родной город, и ферму, и всех стариков, но, перейдя к тому периоду, когда
она стала моделью, Люция сразу затихла, словно ей было больно об этом
говорить. Каким-то образом она оказалась в Братиславе, столице Словакии, или
это была Прага в Чешской Республике, я все время их путаю. Один
предприимчивый горожанин, пожелавший показать сель-
скую красоту жителям большого города, отвел ее к своему другу, кузен
которого работал фотографом. Она с грустью покидала родной дом — вот и все,
что я поняла сквозь рыдания, которые накатывали на нее каждый раз, когда она
заговаривала о своем городе, — но в то же время она с радостью
предвкушала путешествие по новым местам. Тогда ей было шестнадцать.
Вскоре ее перевезли в Париж для участия в показах. Она разгуливала по
подиуму с профессиональной грацией, словно всю жизнь только этим и
занималась, и демонстрировала в лучах прожекторов модные шмотки, стоившие
намного больше, чем годовой доход ее семьи. Но она по-прежнему оставалась
скромной (так, по крайней мере, утверждала сама Люция), никогда не забывала
своих дурацких коров и кафе.
Люция была успешной манекенщицей и добилась гораздо большего, чем любая из
нас, обитательниц общаги. Она участвовала в показах самых знаменитых
модельеров, и одно время даже поговаривали, будто совсем скоро она станет
первым номером. Заполучившее Люцию агентство с радостью торговало ею по всей
Европе, и она красовалась то на одном подиуме, то на другом, выставляя на
всеобщее обозрение идеальное тело и не менее безукоризненное лицо.
Во время фотосессии в Париже она познакомилась с довольно известным
чернокожим фотографом, родившимся в Британии, но переехавшим жить в Нью-
Йорк. (Должна признать, это был по- настоящему клевый парень. Я как-то
видела его на вечеринке — без Люции, слава богу, иначе она затопила бы нас
слезами, — и меня тогда поразило, какой он красавчик, он буквально
излучал уверенность и мужское обаяние, не то что другие мужчины, вращавшиеся
в мире моды. Между прочим, он там был со своей новой подружкой-моделью.)
Люция и фотограф мгновенно спелись. На следующий же день после знакомства
она убедила его переехать к ней в роскошный номер люкс, снятый для нее
фирмой. Ей отчаянно не хватало компании. Это был своего рода маленький
медовый месяц, без всякой регистрации, разумеется. Восемнадцатилетняя
словацкая модель и фотограф чуть постарше превратили номер люкс в
разгромленный сексодром, выходя оттуда в перерывах между съемками и
совокуплениями только для того, чтобы пополнить запасы кокаина и
презервативов. Проведя множество одиноких ночей в разъездах, скучая по семье
и ферме, Люция наверняка обрадовалась бы любым отношениям, а фотограф был
счастлив, что получил... в общем, сами знаете что.
Его небольшие каникулы растянулись на неопределенный период, а работы в
Париже временно не было. Настала пора им разъехаться. Он улетел в Нью-Йорк,
но взял с нее об
...Закладка в соц.сетях
