Жанр: Любовные романы
Портреты
...ец влюбиться и вместо того, чтобы наслаждаться
розами и райской музыкой, чувствовать себя так, будто тебя лягнула лошадь. Я
же знала, что мне лучше не пробовать.
Пег рассмеялась.
— Клэр, милая, ты же по-другому просто не можешь. Ты не умеешь ничего
делать вполсилы. Слушай, я бы с радостью тебе помогла, но боюсь это
невозможно. Самый лучший совет, который я могу тебе дать, — не спеши,
должно пройти время. Твоя поездка в Грижъер сейчас как никогда кстати. Или
все пройдет, или Макс появится сам.
— Макс клятвенно заверяет, что кроме мимолетных связей у него ничего не
бывает. Ты разве не понимаешь, почему он предложил мне дружбу? Он сможет
разговаривать со мной и не думать о прочей чепухе! Во всяком случае, ему так
кажется.
— Послушай, но и ты должна постараться понять. Когда Макс Лейтон
влюбился последний раз, по нему прошлось кое-что потяжелее лошадиного
копыта!
— Ты упомянула Макса Лейтона, деточка? — спросила мама, входя в
кухню. — Клэр, я все время хотела у тебя спросить, с той минуты, как
увидела его фамилию в статье, но забывала, и вот только сейчас вспомнила. Не
о нем ли писали несколько лет назад все газеты? Что-то насчет того, что он
совершил убийство? Может быть, убил жену? Нет, что-то не то. К сожалению, не
помню.
Мы с Пег уставились друг на друга, онемев от ужаса.
На следующий день по дороге на Дуврский паром я решила заехать в галерею
Джорджа Беннета. Я просто не могла уехать во Францию, не выяснив, с чем
связаны смутные воспоминания моей мамы. Как ни пытались мыс Пег вытянуть из
нее что-нибудь еще, она так ничего и не вспомнила, а только твердила, что
Макс кого-то убил, причем вообще не была уверена, что имеет в виду его.
— Клэр, милочка! Разве мы уже не простились? — Джордж извлек из-за
уха карандаш, послюнявил его, сосредоточенно приписал еще несколько цифр к
идеально аккуратному столбику и лишь потом снова взглянул на меня. —
Или мне показалось? Я совсем замотался, так что не мудрено, если забуду, где
моя голова.
— Ты прав, — ответила я, поторопившись убрать стаканчик с
малиновым суфле со стула, пока он не сел на него. — Я действительно с
тобой попрощалась. Только мне совершенно необходимо тебя кое о чем спросить.
Насчет Макса Лейтона.
— Макса Лейтона? А что?
— Просто до меня дошли разговоры о том, что случилось несколько лет
назад, и я хотела бы знать правду, — я старалась говорить как можно
равнодушней.
— Но я был уверен, что ты знаешь о судебном процессе. Я имею в виду, ты
говорила...
— Я думала, ты имеешь в виду развод с этой жуткой дамочкой. Так что же
все-таки случилось, не тяни, ради Бога!
Видимо, Джордж все-таки почувствовал по моему тону, что я волнуюсь, потому
что он вдруг с сочувствием посмотрел на меня.
— Сядь, дорогая. Хочешь кофе? Нет? Тогда я готов немедленно сообщить
тебе все подробности, которые мне известны. Я вижу, что для тебя это важно.
— Спасибо, Джордж. — Несмотря на его видимое легкомыслие, я всегда
знала, что сердце у Джорджа из чистого золота.
— Не стоит, Клэр. Дай-ка подумать — это было давно, но, наверное,
главное я помню. Макса Лейтона обвинили в убийстве художественного критика,
одного из его соперников.
— Бог ты мой... — теперь и во мне зашевелились смутные
воспоминания о парижской весне и скандале, разразившемся в мире живописи. Я
почувствовала на спине холодный пот. — Продолжай, — поторопила я
Джорджа, заметив, что он снова с любопытством посмотрел на меня.
— Короче говоря, это была история с Рембрандтом, которого он получил на
экспертизу. Картина была куплена на провинциальном аукционе за бесценок,
потому что никто не знал, что это, — сама знаешь, такое иногда
случается. Затем она каким-то образом пропала, и в ту же ночь тот критик,
Дэвид Бэнкрофт, был убит. Лейтон оказался замешан. Он был арестован, и ему
предъявили обвинение в убийстве.
— Но оправдан? — заставила я себя выговорить, слова застревали у
меня в горле.
— Не оправдан, а отпущен за отсутствием улик. — Джордж смотрел на
меня с великим сочувствием, видимо поняв, как я страдаю. — София Лейтон
свидетельствовала против него в суде, но всего за год до этого они с шумом
разводились, так что не думаю, что ее показания были приняты к сведению.
Картина, а это скорее всего все-таки был Рембрандт, таки не нашлась. Процесс
длился довольно долго, но потом о нем забыли, и Лейтону удалось восстановить
свою репутацию. Хотя я сомневаюсь, чтобы кто-то еще раз доверил ему ценную
картину.
Мне стало нехорошо.
— Спасибо, Джордж, если можно я зайду в ванную и поеду, а то опоздаю на
паром.
— Ну, конечно, дорогая. Надеюсь, что я хоть чем-то тебе помог.
Счастливого пути, пиши и ни о чем не думай. Следующая выставка у тебя будет,
когда пожелаешь.
Путешествие в Грижьер, все четырнадцать часов дороги, могли сравниться разве
что с кошмарным сном. Я, как положено, останавливалась, чтобы перекусить, но
пища почему-то напоминала опилки, а природы, прежде всегда приводившей меня
в восхищение, я на этот раз просто не замечала. Я не могла думать ни о чем,
кроме глубоко потрясшей меня истории Макса, и все время пыталась понять,
какова в ней его истинная роль. Мне было невыносимо тяжело думать об этом —
жуткие картины всплывали в моем воображении: Макс арестован, София присягает
в качестве свидетеля, ее предательство, Макс, беспомощно сидящий в ожидании
приговор а, который должен решить его судьбу. Но почему он скрыл от меня
такую важную страницу своей жизни? Он не мог не понимать, что рано или
поздно я все равно узнаю. Больше всего меня мучило то, что он не доверяет
мне, иначе он рассказал бы мне все сам, молчание же свидетельствовало об
обратном. Он сказал только то, что считал нужным.
Стемнело. Часа три назад я свернула с автотрассы и ехала сейчас по узкой
сельской дороге. Я выпрямилась, стараясь расправить плечи и размять спину,
онемевшую от стольких часов, проведенных за рулем. Мимо меня пронеслась
машина, ослепив мои уставшие глаза ярко-желтым светом. Я чувствовала, что
должна остановиться и отдохнуть. Я ужасно устала, но это не была та
блаженная усталость, которая наступает, когда близится к завершению какое-то
дело. Это была тяжесть, пробравшаяся ко мне в душу, захватившая мысли и
чувства, обнажая их до предела и заставляющая осознать, что я просто не
смогу продолжать так жить дальше. А потом я увидела знакомый указатель на
Лалэн, и это означало, что мое путешествие окончено. Дальний свет выхватил
из темноты каменный мост, перекинутый через широкую реку, потом я проехала
через Кузэ и до поворота на Сен-Виктор. Мне стало легче и даже показалось,
что я уже ощущаю затхлый запах дома, когда после перерыва первый раз
заходишь в него.
Через пятнадцать минут я была на холме и смогла различить очертания
стоявшего на отшибе Грижьера. Я свернула на грязный проселок и, заглушив
мотор, прижалась лбом к рулю. Все, я дома.
Дверь заскрипела, когда я повернула большой металлический ключ и толкнула
ее. От собственной тяжести она распахнулась настежь, и в проникавшем внутрь
лунном свете комната с покрытой слоем пыли мебелью показалась мне жилищем
привидений. Я дотянулась до выключателя. Со стены над каминной полкой на
меня приветливо смотрел мой собственный портрет работы Гастона, словно мое
изображение присматривало за домом, пока я отсутствовала. Я вздохнула и
почувствовала себя немного лучше. Решив больше не терять времени, я
принялась снимать отовсюду покрывала. Вот он, мой обеденный стол из
вишневого дерева, который я нашла в задней комнате захудалого магазинчика.
Возможно, он бы так и остался там на многие годы никем не замеченный, как
множество его деревенских собратьев, а теперь он гордо красуется напротив
продолговатых французских окон с полотняными занавесками. А вон, возле
дальней стены, мой провансальский буфет, который я купила себе в подарок, и
в котором теперь хранится целая коллекция толстых керамических тарелок.
Удобные старые диван и кресла отделяют кухонный отсек. Это у меня
graпde piece, и как только я
привела здесь все в порядок, я спустилась на три ступеньки в
petite piece, уютную маленькую
гостиную, где стоит мой письменный стол, висят полки с книгами, и которая
иногда бывает задымленной, если я недостаточно осторожно обращаюсь с печкой.
У меня пока не хватило денег, чтобы сложить новый дымоход, но в апреле и
ноябре я прихожу сюда из мастерской погреться, когда застывшие пальцы
перестают меня слушаться.
Именно туда, в глубину дома, сейчас я и направилась. Это мое любимое место и
именно там я провожу большую часть времени, если не пишу на природе. Я
специально сделала здесь множество окон, и комната целый день залита
солнечным светом. Но сейчас было темно, и я могла различить только очертания
стоявших там, где я их оставила, мольбертов и аккуратно составленных
холстов. Краски, кисти и все прочие необходимые для моего дела
принадлежности расположились на полках. Мне показалось, что я чувствую в
кончиках пальцев желание побыстрее взяться за них и начать работать.
Но вместо этого я вернулась назад. Вот-вот наступит утро, и я надеялась,
что, быть может, тогда отступит черная, выворачивающая меня наизнанку тоска.
Проснулась я от крика петуха, важно и настойчиво оповещавшего всех, кто
желал его слушать, что он приступил к работе. Открыв глаза, я не сразу
сообразила, где я, но наконец, совсем проснувшись, поняла, что передо мной
мой милый, родной Грижьер. Я выпрыгнула из постели, в которую вчера, судя по
всему, просто рухнула, и осмотрела комнату. Толстые грубые стены из камня
были сейчас освещены лившимся из окна солнечным светом, и я с удовольствием
потянулась, предвкушая наступающий день. Вот она, простая мирная жизнь, с ее
нехитрыми радостями. Надо было купить продукты, прибрать и, самое главное,
найти Гастона. Мне хочется так много ему рассказать. Я вывесила за окно чуть
сыроватую перину и, ступая босыми ногами по деревянным половицам,
направилась в ванную. Как ни странно, несмотря на прошлую морозную зиму,
трубы не лопнули, и мой душ, настоящее чудо слесарного искусства, итог
многочисленных консультаций и огромного счета, — работал как миленький.
К сожалению, уезжая в ноябре, я не заменила газового баллона, газа едва
хватило, чтобы согреть воду для кофе, и мне пришлось напомнить себе о
прелестях жизни вдали от цивилизации.
Для начала необходимо было выгрузить вещи из машины, и на это ушло почти все
утро, потом я отправилась в супермаркет, до которого было минут пятнадцать
езды, и который обычно удовлетворял все мои насущные потребности, начиная с
ветчины для сандвичей, сыров, молока, вина, в общем всего, что только можно
вообразить. Хлеб я хотела купить попозже — в местной
boulaпgerie, а с овощами решила
подождать до базарного дня, то есть до завтра, и ограничилась несколькими
помидорами и салатом. Я обрадовалась, когда меня узнал мясник. Он решил не
терять времени даром.
—
Boпjour, мадемуазель
Вентворт! Мы не знали точно, когда вы приедете, но я оставил специально для
вас лучшие бараньи котлетки, которые я продаю только моим любимым клиентам.
Вы возьмете несколько?
Я рассмеялась, поскольку очень хорошо знала милого месье Трибо.
— А почем эти замечательные котлетки, месье?
— О, вам будет достаточно всего франков на двадцать.
— Я возьму одну за пять.
— Но, мадемуазель, — возмутился он, — этого мало даже птичке!
— Это как раз столько, сколько мне нужно, месье, — сказала я
твердо. — И еще, пожалуйста, дайте мне шесть сосисок, ага, и еще
копченую курицу, — добавила я, заглядывая в свой список.
— Готово, мадемуазель. 3аписать на счет? — Пожалуйста.
Он завернул мои покупки в плотную белую бумагу, заклеил и с поклоном
протянул мне. Я поблагодарила и пошла к выходу, а он принялся аккуратно
записывать цифры в голубую тетрадь. Я знала, что, получив этот счет, буду
проверять его тоже очень внимательно.
К четырем часам все дела были завершены, и мой маленький дом приведен в
полный порядок. Все было так, будто я вовсе и не уезжала. Довольная, я вышла
в сад. Было начало мая, и я подумала, что пора высаживать помидоры, если я
хочу, чтобы к середине лета они начали плодоносить.
— Мадемуазель!
Я вздрогнула и обернулась. Велосипед полетел в сторону, и по траве ко мне
несся Гастон. Даже его стремительные движения не могли скрыть от меня того,
как он вырос.
5
...зорко одно лишь сердце. Самого главного глазами не увидишь.
— Гастон, — я поймала его и с силой прижала к себе. Его худенькие
загорелые руки сомкнулись за моей спиной, и он долго не разнимал их,
прижимаясь ко мне щекой. Потом поднял вверх глаза и расплылся в широкой
улыбке.
— Вы ведь рады меня видеть,
тadeтoiselle? — Да,
petit,
я действительно очень рада тебя видеть. — Я немного
отстранилась и долго, внимательно его разглядывала. Он и вправду вырос, и
после перерыва, длившегося несколько месяцев, мне это было особенно заметно.
Личико у него похудело, и стали заметней широкие скулы, безошибочно
выдававшие в нем мужчину. Но все же он был еще совсем ребенок.
— Ты получал мои открытки? — спросила я.
— Ну да! Больше всего мне понравилась толстая тетя на велосипеде.
— Я так и предполагала. Как ты узнал, что я здесь? Я хотела подождать,
пока у тебя кончатся занятия, а потом пойти тебя поискать.
— Но я слышал от месье Флери, а он от мадам Жакарад, а она слышала...
— Не имеет значения, — я рассмеялась, картина ясна.
— А что это значит,
картина ясна
?
— Это просто выражение, которое означает
я поняла
. — С Гастоном
надо все время быть начеку. Он ужасно любит английские идиомы, и, если ему
позволить, будет все время их использовать.
— А... это значит увидеть картину и понять, что на ней нарисовано. Мне
нравится. Картина ясная, — повторил он, чтобы попробовать, как у него
получится.
— Отлично выходит, — похвалила его я. Я привезла тебе кое-что из
Лондона. Запоздалый подарок ко дню рожденья.
Вид у Гастона сделался очень довольный.
— Я ждал, хотя, наверное, так говорить неприлично. А можно мне его
сейчас посмотреть?
— Конечно, пошли в дом, — он взял меня за руку и потащил в
graпde piece.— Так, давай-ка поглядим... куда же я
его положила?
Он нетерпеливо переминался с ноги на ногу.
— Ага, — я подошла к шкафу, вытащила длинную, завернутую в бумагу
и завязанную веревкой коробку и протянула ему.
— О, мадемуазель... — Бумага полетела на пол, и он замер от
восторга при виде модели самолета. Это была игрушка, которую надо было
собрать и потом запускать с помощью дистанционного управления. Я совершенно
не представляла себе, как с ней обходиться, но Гастон, я была уверена,
справится. Игрушка обошлась недешево, но я задолжала Гастону куда больше.
— Ты разберешься в инструкции, малыш? Продавец в магазине пытался мне
объяснить, но, боюсь, я уже все забыла.
— Ну еще бы, конечно, смогу. Ой, спасибо... спасибо большое,
мадемуазель! — Он бережно положил свое сокровище на стол и вновь
смущенно взглянул на меня.
— А еще я привезла тебе новую акварель.
— Вот спасибо, мадемуазель! Мне ужасно нужны краски, но я не хотел
просить у родителей, вы понимаете...
— Я понимаю. Но краски — это на завтра. Сегодня я должна рассказать
тебе что-то очень важное.
— Правда? — глаза у него расширились от любопытства. — Если
это то, о чем я думаю, то мы должны пойти на наше место.
— Отличная идея! Погоди, я только достану велосипед из сарая. Давай
посмотрим, не спустили ли шины.
Оказалось, что все в порядке, и мы дружно покатили к реке. Я успела
раскопать огромную соломенную шляпу и старые туфли. Когдa я оказываюсь в
обществе Гастона, то начинаю вести себя будто мне столько же лет, сколько
ему, и получаю удовольствие от весьма нехитрых развлечений. Солнце щедро
грело нас своими лучами, и мне казалось, что, нажимая на педали, я оставляю
позади все те проблемы, которые взвалил на меня Лондон. Собственно только на
это я и надеялась, и ко мне вернулось ощущение, что я принадлежу здешней
жизни, и что эта деревня в той же мере принадлежит мне. Урожай кукурузы и
подсолнечника, видимо, обещал быть неплохим. Всю дорогу я кланялась и
здоровалась. Бабушка Гантес улыбнулась мне смешной беззубой улыбкой и важно
поприветствовала меня, сидя на солнышке в кресле, а ее собака, по-своему
выражая свои чувства, побежала за нами. Мы с Гастоном болтали о всякой
всячине, и он старался обратить мое внимание на самые значительные события,
произошедшие здесь за время моего отсутствия. Я сверху поглядывала на него,
и до меня доносился его звонкий голосок, произносящий английские слова с
французской интонацией. Сейчас я слушала про то, что творится в школе, и о
забавном приключении Паскаля и Доминик, которые были его ровесниками, но уже
целовались в велосипедном сарае. Гастон недовольно покачал головой.
— А они надо мной смеялись, когда я на перемене рисовал, мадемуазель!
Вот дураки! У меня что, не хватит времени для подобной чепухи! — он
хитро посмотрел на меня.
Мы повернули на бугристую тропинку, по которой обычно гоняли домой с поля
коров и которая вела к нашей рощице за песчаной отмелью. Роща была не видна
с дороги, и никто не ходил туда. Сюда мы приезжали, когда нам надо было
серьезно обсудить то, о чем нельзя было говорить, где попало.
Я сняла туфли и задрала подол ситцевого сарафана. Вода была ледяная, а
камешки на дне скользкими, но мы благополучно перебрались на другую сторону
и очутились в своем укрытии.
Тут было сейчас просто волшебно, и мы нашли чудесную полянку, освещенную
солнцем, проникавшим сквозь деревья, за верхушками которых можно было
разглядеть высокий шпиль церкви Сен-Виктор. Гастон бросился на землю и,
обхватив руками колени
, торжественно сообщил:
— Я готов вас слушать, мадемуазель Клэр.
Я набрала побольше воздуха.
— Все хорошо, Гастон. Выставка прошла удачно, в основном благодаря
тебе.
Он захлопал в ладоши, и его карие глаза заблестели.
— Вы же этого очень хотели! Я так рад за вас! Я каждую ночь молился,
чтобы у моей мадемуазель был огромный успех. А мой портрет? Я что теперь
такой же знаменитый, как Мона Лиза?
— Ох, Гастон! Боюсь, тебе придется немного подождать, пока меня начнут
упоминать в одном ряду с Леонардо, но с твоей помощью начало положено.
— А меня кто-нибудь купил? — спросил он тоном собственника.
— Нет... предложений было много, но я не собираюсь продавать портрет.
— Но почему, мадемуазель? — лицо Гастона вытянулось от
огорчения. — Я бы хотел висеть у кого-нибудь на стене, и чтобы все
говорили,
какой красивый молодой человек. Он, наверное, ужасно терпеливый,
раз смог просидеть столько времени
.
— Ни один человек ни слова не сказал о твоем терпении, мой милый. И как
мне ни неприятно тебе об этом напоминать, но ты не сидел, а стоял.
— Неприятно говорить? А почему...
— Не имеет значения! В общем я оставила портрет у себя.
— Но, мадемуазель, у вас же я и так есть! Вы можете нарисовать меня еще
и тогда вы разбогатеете!
— Вот оно что, оказывается, ты печешься о моем достатке! Я-то подумала,
что тебе хочется, чтобы твоей физиономией обклеили всю Англию, как афишей.
Гастон захихикал, но потом вновь призадумался, видимо, ему пришла в голову
какая-то новая идея.
— Зато теперь вы прославитесь, мадемуазель. Вам больше не надо будет
приезжать в нашу бедную маленькую деревню, у вас будет большой-большой дом,
и в нем много комнат, и люди, которые будут для вас готовить и...
— Гастон, ты глупец. Я никогда ни за какие деньги не продам Грижьера. Я
его люблю. И вовсе я не стала знаменитой — надеюсь! Просто сейчас у меня
дела немного получше. Тебе совершенно ни к чему беспокоиться, что я исчезну
в тучах мехов, духов и бриллиантов, потому что я этого не хочу.
Вероятно, он мне поверил, так как с минутку подумав он кивнул и оценивающе
посмотрел на меня.
— Мех вам не пойдет, мадемуазель. Вам к лицу простые вещи.
Я изумленно уставилась на него и просто затряслась от хохота.
— Ох, Гастон, как я без тебя скучала.
— Я тоже скучал без вас, мадемуазель. Я уж думал, вы никогда не
приедете.
— Я здесь, Гастон, я опять на высоком холме, — сказала я, а про
себя подумала:
вот только оставила моего повелителя в его темном царстве
.
Потянулись дни, похожие друг на друга. Пока было светло, я писала, а вечера
мы проводили вдвоем с Гастоном. Пока я работала, он успевал сделать уроки, а
потом я учили его рисовать, и иногда, если у него не было дел по хозяйству,
мы с ним вместе обедали. Часто на закате я читала ему, пока огромное красное
солнце медленно опускалось за холм, отбрасывая сначала розовый, а затем
синий отсвет, постепенно становившийся черным.
Повседневные хлопоты, жизнелюбие Гастона, все время находившегося рядом, его
бесхитростная любовь, которой он одаривал меня без лишних слов, помогли мне
собраться с духом и не чувствовать себя такой несчастной, но я все же не
переставала думать о Максе, и могла только надеяться, что Пег окажется
права, и что время постепенно сделает свое дело. Маленькие гранатовые
зернышки, спрятанные в его носовой платок, напоминали о клятве, которую я
дала ему: думать о нем только хорошо и обязательно вернуться. Ведь согласно
мифу, Персефона знала, что ее время на земле ограничено, и что она неизбежно
должна будет спуститься к Гадесу в его подземное царство. И теперь, осознав,
какой властью надо мной обладает мой повелитель, я все больше боялась этого
возвращения.
Майская свежесть сменилась теплом июня и июля, а затем пришел сухой и жаркий
август. Я часто спасалась от палящего солнца в мастерской, но в тот вечер
пошла на деревенскую площадь, где мужчины играли в свои любимые
boulle, а женщины наблюдали,
восхищались и не переставая сплетничали о деревенских делах. Для меня всегда
оставалось загадкой, о чем они каждый день часами болтают, потому что
местечко было маленьким, и важные события происходили здесь не часто. Однако
прошлогодний побег Марии-Кристины от мужа и ее последовавшая за тем
беременность все еще относились к разряду самых свежих новостей.
Мужчины, которых это не интересовало, с не меньшей страстью отдавались игре,
требовавшей сосредоточенности, и лишь изредка прерывавшейся резким
грубоватым смехом или солеными шутками.
Сейчас против моего присутствия здесь не возражали, хотя, чтобы ко мне
привыкли, понадобилось не меньше года. Но теперь, на третье лето, я
чувствовала себя среди друзей и с полным правом участвовала в деревенской
жизни. Я сидела и рисовала восхитительные галльские лица, такие живые и
близкие к природе. По совету Макса я взялась за серию портретов крестьян.
Начала я с родных Гастона, хотя сами они об этом не знали. Они считали меня
эксцентричной американкой, незамужней и одинокой, которая занимается
рисованием просто от нечего делать. Иначе зачем мне было тратить столько
времени на Гастона?
— Мадемуазель Вентворт? — от моих раздумий меня отвлек месье Бланк
— местный парикмахер, симпатичный сухопарый мужчина с длинным и острым
носом.
— Да? — я улыбнулась и отложила в сторону свой набросок.
— Может, сыграете с нами?
Подобное предложение было верхом доверия. Я согласилась и, хотя мне ужасно
хотелось дорисовать, я понимала, что отказ сочтут немыслимой
невоспитанностью. Месье просиял и предложил мне набор своих
boulle, тяжелых свинцовых шаров,
которые ценились здесь примерно также, как членский билет престижного гольф-
клуба.
Я бросила камень на мостовую и ждала, пока он, перестав подпрыгивать,
спокойно ляжет на плоскую сторону. Вокруг заволновались, и я, взяв один шар,
тщательно прикинула его вес, прицелилась и бросила. Он взлетел в воздух, а
потом упал и покатился к камешку, но вместо того, чтобы попасть в цель,
за
...Закладка в соц.сетях
