Жанр: Любовные романы
Портреты
Позже Клэр будет говорить, что все было предопределено... Тем летом ей было
совсем не до любви, даже мыслей об этом в голову не прихо—дило... Но страсть
явилась к ней в облике Макса Лейтона — очарова—тельного и трогательного
Макса, чьи пламенные губы и точеный про—филь заставляли ее трепетать от
желания. Все было прекрасно: она — одаренная художница, он —известный
художественный кри—тик. Их сблизил талант, а страсть соединила в объятьях. И
Клэр на—конец удалось познать совершен—ство и законченность мира...
По его виду никак нельзя было сказать, что это ребенок, потерявшийся в
необитаемой пустыне, вдалеке от всякого жилья.
Когда разразился скандал, я еще училась в художественной школе в Париже и,
как это сплошь и рядом со мной случается, не запомнила никаких подробностей.
Я, разумеется, слышала о Дэвиде Бэнкрофте и даже видела его однажды на
выставке моего приятеля в Лондоне, но в то время мое профессиональное
мастерство еще не достигло того уровня, когда начинаешь интересоваться
художественными критиками. И все же его чудовищная смерть наделала шуму даже
в Париже. Я, правда, вскоре уехала на этюды в глухое местечко в Альпах и
больше ничего об этой истории не слышала. Тогда я и представить себе не
могла, что все это так близко коснется меня. На самом деле все началось пять
лет спустя перед моей первой выставкой, и особенно ясно я вижу один день —
день, словно вобравший в себя все то длинное и восхитительное французское
лето.
Я помню то утро так отчетливо, как будто это было сегодня. Я только
приступила к портрету Гастона, портрету, которому было суждено вовлечь меня
в ужасную историю предательств и убийств и навеки изменить течение моей
собственной жизни. Но обо всем этом мне предстояло узнать много позже. Тогда
все казалось простым и понятным, И мне было важно только суметь передать на
холсте, что такое Гастон.
— Гастон! Умоляю! Ты можешь побыть в покое?
Но было поздно, — я обращалась к пустому, залитому ярким солнечным
светом пространству. Гастон был самым замечательным ребенком на свете, но и
самой отвратительной моделью. Пытаться писать его было все равно, что писать
натюрморт под названием
Перышко во время урагана
.
Я оставила попытки работать, отложила уголь в сторону и принялась за ним
наблюдать. Гастон — чудное созданье с густой шапкой непослушных темных
волос, огромными карими глазами и напоминающим розовый бутон ртом, наподобие
тех, что так любил писать на потолках часовен Микеланджело. Правда, сходство
Гастона с ангелом на этом кончалось. В остальном он был типичным
девятилетним мальчишкой: неуемное любопытство, помноженное на
безостановочную болтовню, прямая как стрела фигурка, утратившая плавность
детских линий, но еще пока не ставшая по-юношески угловатой. Длиннющие
загорелые ноги с вечно ободранными коленками, торчащие из-под потертых
коротких штанов, мелькали в данный момент у меня перед глазами, в то время
как их хозяин носился как угорелый по лугу, на котором мы, точнее я, сидела,
оглашая воплями окрестности. В конце концов он устремился ко мне подобно
заходящему на посадку бомбардировщику.
— Вы видели меня, мадемуазель? Правда, я быстро бегаю? Правда, я бегаю быстрее всех мальчишек?
— Потрясающе быстро, Гастон, но, может быть, теперь ты будешь любезен
присесть?
— Да, конечно, мадемуазель, — согласился Гастон, сопроводив свои
слова небрежным пожатием плеч ей — движением столь типичным для его
соотечественников и неподражаемо мужским. — Но вы же понимаете, что я
мальчик и мне надо двигаться. Я не могу сидеть столько часов подряд, пока вы
разглядываете меня так и эдак.
— Понимаю, Гастон, — засмеялась я в ответ. — Но я же вовсе не
прошу тебя сидеть здесь часами. Вот что я тебе скажу, давай-ка на сегодня
закончим, и я поучу тебя работать акварелью.
— Ой, пожалуйста, мадемуазель! — с радостью согласился Гастон и
тут же устроился возле моего этюдника, правда, предварительно собрав
аккуратно сделанные мною за утро наброски. — По-моему, сегодня хорошо
получилось, мадемуазель Клэр. Как это выговорите, — вы поймали мое
сходство?
— Уловила, дурачок ты мой. Похоже, твоего тщеславия хватит на десять
парижанок.
— Ага! — согласился Гастон и, не удержавшись, захихикал. —
Может, это потому, что я не такой, как все. Очень красивые люди это о себе
знают.
Я расхохоталась и покачала головой. С последним утверждением было трудно
спорить. Хотя для своих лет Гастон был маловат, а его родители были
типичными сельскими жителями, которые никогда не читали ничего кроме
еженедельной газеты, он был на редкость умен и рассудителен. Держался он,
как правило, особняком, мало общаясь с другими деревенскими ребятишками. Я
познакомилась с ним год назад, когда покупала свой маленький домик
неподалеку от Сен-Виктора на деньги, которые заработала сама, продав
несколько картин. Дом, Грижьер
, достался почти даром,
так что мне даже удалось усовершенствовать более чем скромный интерьер, и
теперь я могу похвастаться своей первоклассно оборудованной ванной комнатой
с душем и даже небольшой стиральной машиной.
Уже два лета подряд я пишу французскую деревню и местных жителей. Гастона
отчего-то очень заинтересовала
американская тетя, которая рисует
, и я почему-
то сразу ему понравилась. Видимо, мы оказались родственными душами. Я ведь
тоже всегда была не
такой как все
, вечно делала не то, что положено. В
общем Гастон стал ходить за мной по пятам, и я решила учить его английскому,
который, к моему величайшему удовольствию, он схватывал с необыкновенной
легкостью и любил использовать при каждом удобном случае.
Ну и еще, конечно, моя привязанность к нему усиливалась оттого, что он очень
любил рисовать и был поразительно талантлив. Мы тогда совершенствовались с
ним в работе акварелью, несмотря на то, что он ужасно хотел начать писать
маслом. Я отказывалась откликнуться на его просьбу только лишь из опасения,
что с масляными красками ему пока не удастся справиться.
Я наблюдала за тем, как он, держа в руке кисть, размышляет о композиции.
— А не нарисуешь ли ты мне барашка, — попросила я.
Он затрясся от смеха и сказал:
— Но ведь так говорил Маленький принц,
мадемуазель,
честное слово!А вы не
можете быть Маленьким принцем, потому что он это я! А вы взрослая, вы что,
забыли?
— Разве я могу забыть, если ты только и делаешь, что мне
напоминаешь? — Гастон был ненасытным читателем и обожал
Маленького
принца
. Он не понимал, что напоминает мне Маленького принца куда больше,
чем ему кажется — любопытство и наивность сочетались в нем с удивительной
мудростью.
— Нет, сегодня я решил нарисовать вас, мадемуазель Клэр, — он
зажал кисточку зубами и принялся с важным видом разглядывать меня, затем
нагнулся к своим краскам и начал работать аккуратными длинными
мазками. — Волосы я вам сделаю такого цвета, как подсолнечник, потому
что они на него похожи, только без черной серединки.
— О, уж пожалуйста, Гастон, иначе все подумают, что я крашусь!
— Pardoп?
Почти не обращая на меня внимания и полностью сосредоточив внимание на листе
лежавшей напротив него бумаги, он прикусил свою очаровательную губку и
нахмурил брови. Целый час позируя ему, я старалась не шелохнуться и,
запоминая меняющееся выражение чудесной мальчишеской мордашки, мечтала
только добраться домой, чтобы успеть сделать набросок. Ну а потом он наконец
закончил и торжествующе протянул мне работу.
— Хорошо,
тadeтoiselle? Я, кажется, поймал
сходство?
— Очень хорошо, малыш, — ответила я с улыбкой. Получилось и в
самом деле совсем недурно, хотя черная краска у моего ученика предательски
затекла на голубизну зрачка, отчего создавалось впечатление, будто я только
очнулась после глубокого наркоза. Но Гастон, надо было отдать ему
справедливость, действительно уловил сходство, хотя едва ли этот портрет
помог бы мне завоевать победу на конкурсе красоты.
— Реализм в искусстве, — заметила я печально. — Могу я взять
его себе?
Гастон любезно кивнул.
— Благодарю вас, месье. Собственного портрета у меня никогда не было.
Знаешь, он мне до того нравится, что я обязательно его повешу. Ну, давай
собираться. Твои родители начнут волноваться.
— Моих родителей волнуют только деревенские сплетни. Они никогда не
беспокоятся обо мне и не спрашивают, куда я пошел.
Это была чистая правда, и я это знала, но все же с отвратительным лицемерием
взрослого человека сказала:
— Ты не должен так говорить, Гастон, и мы не имеем права заставлять их
волноваться.
— Ха! — крикнул он через плечо, стремглав пронесся через луг и
исчез за холмом, а поскольку солнце уже скрылось за верхушками деревьев, я
поспешила за ним.
Вот самый лучший его портрет, какой мне после удалось нарисовать.
Лондон весной — это сады, расцветающие всеми красками; тщательно
подстриженные и ухоженные безграничные пространства парков; деревья,
пенящиеся шапками цветов и распускающейся листвы, — словом,
великолепная, радующая глаз картина. Но во второй половине того апрельского
дня все было по-другому. Небо казалось свинцовым, нарциссы и тюльпаны совсем
прибило дождем, который лил без остановки целую неделю. Такси я, разумеется,
не нашла, а от станции метро
Бонд-стрит
до ресторана надо было пройти
целых три квартала; к тому же я забыла зонтик и потому явилась туда насквозь
мокрая и несчастная.
— Ты похожа на мышь, едва вырвавшуюся из лап кота, — приободрила
меня моя сестрица, пока я усаживалась. Она-то выглядела безупречно — умело
подкрашенное лицо обрамляли темные, как всегда уложенные в изящную прическу
волосы.
— Ну, не у всех же имеется возможность разъезжать в удобных
Роллс-
Ройсах
, всегда сохраняя прекрасный вид, — съязвила я. —
Признаться, я опаздываю. Вот эта акварель должна быть у Джорджа уже два часа
назад.
— Солнышко, разве ты хоть раз в жизни сделала что-нибудь вовремя?
— Честно говоря, не припомню, — ответила я и налила себе кофе из
стоявшего на столе кофейника. Пег — моя любимая сестра, она на пять лет меня
старше и считается в семье красавицей. Она вышла замуж за состоятельного
британского промышленника и владельца множества домов, разбросанных по всему
миру. Да, он сумел сделать ее очень счастливой, о чем свидетельствовало ее
сияющее лицо. Надо отдать должное Пег, — в ней было какое-то особое
очарование, в то время как все мы росли как самые обычные дети.
— Ну как ты, Пег? Мы с тобой не виделись целую вечность!
— А мы и не виделись. Я провела в Париже целых два месяца, но ты,
наверное, этого даже не заметила, совсем зарылась в свои холсты. Ну
расскажи, как проходит твоя выставка? Стоящее оказалось дело?
— Пожалуй, да. У меня ощущение, что я провела годы в заточении, пока
готовилась к ней. 3ато, без ложной скромности могу сказать, что пока все
отзывы, пусть и не очень подробные, но положительные.
— Не сомневаюсь. Я заглянула в галерею перед тем, как ехать сюда. По-
моему, ты сделала первоклассную работу. Тебе удалось перенести на полотна
суть французской жизни, а от портрета мальчика я просто в восторге. Кажется,
что он вот-вот оживет. Настоящее
Воплощение детства
, правда, в нем немного
чувствуется грусть.
— Ты в самом деле так думаешь? Честно говоря, это моя любимая работа, я
ужасно привязана к Гастону. Если у меня когда-нибудь будет ребенок, я бы
хотела, чтобы он был похож на него, хотя, знаешь, иногда он бывает ужасно
утомительным, или, точнее сказать, несносным.
— Мне ты можешь не объяснять, у меня же их двое, я прекрасно понимаю,
что ты имеешь в виду.
Мы еще немного поболтали о семейных делах, и Пег посвятила меня в последние
проделки своих двойняшек-сорванцов, которых я обожаю. Они как раз должны
были приехать на пасхальные каникулы, и Пег, хотя и не без трепета, их очень
ждала. Меня не удивляло, что она отправляет их на большую часть года в
закрытую школу, которой по их вине уже не раз угрожала серьезная опасность.
Как выяснилось, последние неприятности произошли из-за фейерверка в школьном
туалете.
— Сказать откровенно, Пег, я не понимаю, почему именно ты произвела на
свет двух таких озорников. И самое ужасное, что с виду они — чистые ангелы!
— Ничего удивительного. Льюис в их возрасте был точно таким же, а
погляди на него сейчас. Теперь он — сама респектабельность, так что я не
беспокоюсь. Между прочим, раз уж мы об этом заговорили, — я знаю, ты
терпеть не можешь расспросов, — но как насчет тебя, Клэр? Я не хочу
быть назойливой, но не думаешь ли ты, что пора всерьез задуматься о семейной
жизни? Тебе ведь двадцать восемь...
— Понимаю, Пег, и спасибо за заботу. Но все не так просто. Ведь не
бывает, чтобы человек вдруг решил, что настало время обзавестись семьей, и
начал производить на свет детей как конвейер. Сначала необходимо найти
человека...
— Насколько мне известно, у тебя он был. — Она вопросительно
приподняла изящно очерченную бровь, а я уже знала, что последует
дальше. — Я совершенно не понимаю, почему ты ни с того ни с сего
прогнала Найджела.
— О, ну не надо, Пег, ты отлично знаешь, что у нас с ним все равно
ничего бы не получилось. Найджел так же не способен понять художника, как я
ученого. Я была бы ужасной женой для университетского профессора, а кроме
того у меня нет ни малейшего желания быть накрепко привязанной к стране, в
которой отвратительная погода считается совершенно нормальной.
— Ты прожила здесь треть жизни и пока не умерла от сырости. Разве ты
найдешь мужа, если будешь и дальше по полгода прятаться в своей французской
глуши?
— Но мне там хорошо, — ответила я, пытаясь защититься, — к
тому же именно там есть мужчина, способный доставить мне истинное
наслаждение, а поскольку ему всего десять лет, то у меня с ним нет никаких
проблем. Кроме того, ты же видишь, каков результат моего отшельничества — у
меня, наконец, персональная выставка, и это именно то, в чем я нуждаюсь —
полнейшее удовлетворение без примеси романтики.
— А я тебе не верю. Ты — самая безнадежная мечтательница из всех, но
только скрываешь это от всего мира!
Я засмеялась.
— Ты думаешь? Интересно, почему ты так решила. Уж ты-то отлично знаешь,
что все романтические истории, едва начавшись, начинают меня раздражать.
— Да ты ничего не пробовала. Вечно витаешь в облаках, пока какой-нибудь
несчастный идиот выбивается из сил, чтобы тебе понравиться. Ты никого не
подпускаешь к себе! Кто же может успеть произвести на тебя хорошее
впечатление?
— Я еще ни разу не встретила мужчины, который мог бы меня всерьез
заинтересовать.
— Просто тебя еще не настигла стрела Купидона, стремительная и
неотвратимая.
— Надежда на стрелу Купидона оставила меня, — со вздохом ответила
я. — Честно говоря, желание выйти замуж не слишком меня одолевает. В
конце концов не всем же это удается, можно и обойтись.
— Ты, вероятно, шутишь! Ты обожаешь детей, а они обожают тебя. В общем,
я считаю, что нечего тянуть.
— Я тебя знаю, Пег. Ты мечтаешь, чтобы кто-нибудь прибрал меня к рукам.
А мне и так хорошо, мне нравится быть одной. И потом, кто захочет иметь со
мной дело, да еще и терпеть мой странный образ жизни?
— Никто, если ты сама не даешь никому возможности попробовать.
— Кажется, ты все еще продолжаешь верить в Волшебного Принца!
— Ты права, только в наше время принцы являются предварительно все
обдумав и подготовив брачный контракт.
— Пег! — воскликнула я с притворным ужасом, — уж не хочешь ли
ты уверить меня, что Льюис...
— Да нет же, — засмеялась она, — у нас как раз исключительный
случай — немеркнущая любовь. В семействе Гамильтонов такая традиция, и мне
она по душе. Я была бы счастлива, если бы у Льюиса был младший брат.
— Благодарю, но я никогда не была поклонницей непотизма. Я уж сама
поищу свою немеркнущую любовь. Кстати, пока я тут рассуждаю, меня вполне
может разлюбить Джордж, я должна сейчас же ехать к нему с этой картиной. Она
мне не очень нравится, но она похожа на ту, что он продал, и он хочет
заполнить пустое место. Типичный Джордж. Спасибо за кофе, давай поскорее
встретимся опять, ладно? — Я снова влезла в промокшее пальто и взяла
отсыревший пакет.
— Как только захочешь.
Помахав сестре на прощанье, я поспешила к выходу.
До галереи Джорджа Беннета было не очень далеко от центра, и, что мне
особенно нравилось, у него была большая стеклянная стена, сквозь которую
сейчас виднелись мои картины. Еще прямо с улицы можно было разглядеть лысый
затылок самого Джорджа и прижатую к уху телефонную трубку. Он говорил с
большим воодушевлением. Впрочем, Джордж все и всегда делал с воодушевлением,
и я понимала, как мне повезло, что он остановил свой выбор на мне, потому
что он не жалел сил, чтобы его художники получили известность. Я открыла
дверь и вошла.
— Клэр! Ну куда же ты запропастилась, милочка? Я жду тебя уже
сутки! — Он на секунду снова вспомнил о телефоне. — Нет, нет, мы
обязательно к этому вернемся. Самое позднее — завтра. До свиданья,
дорогой. — Телефонная трубка с грохотом упала на рычажки. —
Принесла акварель?
— Да. Вот она, Джордж. Прости, что опоздала, мне пришлось...
— Ничего, ничего, — он понизил голос, у меня сейчас человек,
который очень хочет познакомиться с тобой. И я не стану скрывать, милочка,
что это не кто иной, как Макс Лейтон, — подхватив меня под локоть, он
уже тащил меня в соседнюю комнату, — сам Макс Лейтон! До тебя дошло?
— О, Боже, Джордж — что он здесь делает? — я почувствовала
одновременно радость и страх. — Он давно ждет?
— Всего сорок пять минут, но, как мне кажется, он от этого не в
восторге. Будь добра, постарайся быть очаровательной, детка, если не хочешь,
чтобы тебя зажарили живьем. Тебе ведь известна его репутация. — Джордж
снова заговорил громко. — А, вот вы где, мистер Лейтон...
Человек, стоявший напротив портрета Гастона, обернулся так резко, будто наше
появление вывело его из глубочайшей задумчивости. Я отчего-то представляла
себе, что он старше, но Лейтон оказался весьма привлекательным мужчиной лет
тридцати пяти. По привычке я взглянула на него взглядом художника. Он был не
особенно высокого роста, но хорошо сложен и широкоплеч, а потому казался
выше. Черты лица у него были приятные и правильные, рот крупный и красиво
очерченный, волосы волнистые и очень темные. Главным в его лице
были
, конечно, глаза — темно-синие и очень
пронзительные, сейчас они с нескрываемым интересом смотрели на меня.
— Клэр Вентворт, а это мистер Лейтон, — произнес Джордж, будто он
был хозяином небольшой вечеринки, знакомившим гостей, а не владельцем
галереи, представлявшим перепуганную, никому не известную художницу
искусствоведу с мировым именем.
— Добрый день, мистер Лейтон, — волнуясь, выговорила я.
— Добрый день, мисс Вентворт, — он протянул руку, и я
почувствовала, что рукопожатие у него крепкое.
— Надеюсь, я не заставила вас ждать слишком долго.
— Ничуть, и, кроме того, мы ведь не договаривались о встрече.
— Нет. — От волнения я проглотила язык и совершенно не знала, о
чем говорить дальше. С ужасом представила себе, до чего жалкое зрелище я
сейчас собой являю.
— Я впервые вижу ваши работы.
— Да, но вы тут ни при чем, вам негде было их увидеть. Разве что на
нескольких небольших выставках вместе с другими художниками или ежегодной
демонстрации в академии.
— Правда? Скажите, где вы учились? Ваша техника кажется мне очень
интересной. — Он принялся ходить по галерее, а я следовала за ним,
чувствуя себя весьма неуютно, кем-то вроде спаниеля, послушавшегося команды
к ноге
.
— Я... три года я провела в Париже...
— Где именно? — перебил он нетерпеливо. — В высшей школе
искусств, а потом вернулась сюда и занималась у Пола Максдорфа еще три года,
потом работала сама... — Я заметила, что Джордж тактично выскользнул из
комнаты.
— Понимаю. Голодающий художник в мансарде? — Он улыбнулся,
довольный своей шуткой.
— Не совсем, — ответила я, начиная чувствовать раздражение, —
до сих пор мне удавалось не страдать ни душой, ни телом.
— Рад за вас. Значит, вам удавалось постоянно работать?
— Последние два года я работала над тем, что вы видите. Как, по-вашему,
этого достаточно?
К моему удивлению, он расхохотался.
— Поделом мне, но скажите, мисс Вентворт, вы всегда так легко
обижаетесь?
— Только если мне кажется, что кто-то наступает на мое драгоценное
самолюбие.
— Постараюсь не заниматься этим чересчур усердно. Скажите, в каком
уголке Франции вы писали эту серию?
— Я... я бы не хотела говорить.
— Не хотели бы?
— Нет, — твердо сказала я, думая про себя, что в это мгновенье
прощаюсь с надеждами на рецензию, уже не говоря о карьере.
— А можно узнать почему?
— По личной причине.
— Понимаю. В таком случае, разрешите ли вы мне узнать хотя бы кое-что о
Портрете мальчика
? Он представляется мне особенно интересным.
— Да, конечно. — Мы подошли ближе к картине и остановились.
Портрет у меня получился большой — шесть на четыре фута. Гастон смотрел на
нас со своего луга, и его взгляд был устремлен вдаль. Он был очень задумчив
— маленький мальчик, совсем одинокий, оглядывал мир и лишь ему одному было
ведомо, что он о нем думает.
— Вы знаете, что это лучшее, что вам пока удалось сделать?
Я удивленно взглянула на Лейтона.
— Да.
— Отлично. Полное отсутствие излишней скромности. Мне это нравится.
Чтобы добиться успеха, надо твердо знать, что хорошо, а что плохо. Я уже
сказал, — это ваша лучшая работа. Интересно, о чем вы думали, когда
писали ее?
— О Маленьком принце, — ответила я тихо, скорее сама себе, чем
ему.
Теперь настала его очередь удивиться. Он помолчал, потом тоже тихо произнес:
— Понимаю.
Я до сих пор так и не знаю, что произошло в то мгновенье, но я неожиданно
стала воспринимать этого человека совсем по-другому. Я поняла, что он и в
самом деле правильно видит.
— Мисс Вентворт, мне бы очень хотелось поговорить с вами еще о вашей
работе, но уже поздно и, насколько я понимаю, галерея сейчас закроется. Я
хотел вас спросить... не выберете ли вы времени, чтобы пообедать со мной?
Вопрос был настолько неожиданным, что я глупо уставилась на него и с трудом
заставила себя собраться с мыслями.
— Мистер Лейтон, вы отлично знаете, что подобная возможность
представляется раз в жизни, и я бы наверное согласилась не попасть на
собственную свадьбу ради того, чтобы пообедать с вами.
Он высоко запрокинул голову и рассмеялся.
— Нет, вы все же голодающая художница. Ну что ж, мне нравится ваша
прямота, хотя, должен сказать, более странного ответа мне еще не доводилось
слышать.
— Я хочу вас предупредить, что я ужасающе прямолинейна. Это настоящее
проклятье, так же как и полнейшая неспособность приходить вовремя.
— Я понимаю и постараюсь об этом вспомнить, если мне придется ждать
вас, стоя у алтаря.
— Будем надеяться, что ни того, ни другого не случится.
— Чего именно? Я никогда не буду вас ждать или вы не опоздаете?
— Вы отлично знаете, что я имела в виду. — Да, думаю, знаю. В
восемь вам удобно? — Это будет чудесно, — с достоинством ответила
я.
...Закладка в соц.сетях
