Жанр: Любовные романы
Насколько мы близки
...ся рядом со мной на кровать.
— Продолжай, Прил. Что там у тебя дальше в программе? — нарочито медленно
проговорил он.
— Я отвечу на их вопросы. Но не больше, — сказала я упрямо и не
удержалась от детской подковырки: — А тебе-то что?
— Будешь придерживаться правды?
— То есть? На что ты намекаешь? По-твоему, я собралась врать в суде?
Высоко же ты меня ценишь! Огромное спасибо.
— Ты ведь понимаешь, какая ответственность...
— Ой, ради бога! — оборвала я, вскипев от негодования. — Оставь эти
свои витиеватости и выложи все напрямик, Скотти. Я же знаю, что ты умираешь
— так хочешь высказаться. Ну так давай, карты на стол. Ты предлагаешь мне на
суде вознести до небес Рида, верно?
Его ладони обхватили колени.
— Ты вызвана свидетелем с
его стороны.
— А может, он просто успел ухватить меня раньше! Прежде, чем это
сделала Рут!
— Но она ведь этого не сделала?!
Я отвернулась.
Скотти подпустил теплоты в голос:
— Поставь себя на место Рида. Разве ты не стала бы сражаться?
— Я не подвергаю сомнению его право сражаться. И вообще — я ненавижу
это слово.
Отклонение от темы Скотти пропустил мимо ушей.
— Предположим, я дал бы деру, прихватив Бет и Джея. Черт возьми, да ты
бы землю грызла, лишь бы их вернуть.
Я задохнулась от возмущения:
— Деру?! По-твоему, она
дала деру! Скотти поднялся и шагнул к окну.
— А по-твоему, она поступила порядочно? По большому счету, Рут —
предательница. Считаешь это нормальным? Считаешь ее поступок достойным?
— Предательница? - прошипела я. — Да она вернее
многих. И честнее. Потому что не захотела жить во лжи. Ни хрена ты не знаешь
и не понимаешь.
— Ясное дело. Зато ты у нас понимаешь все, да? Всепонимающая Прил. — Он
рассек ладонью воздух. — Я знаю то, что видел. Я знаю то, что произошло. Я
знаю, что Рут Кэмпбелл подхватилась с насиженного места, собрала чемоданы и
была такова — без
до свиданья
на дорожку. Умотала в синие дали на поиски
себя. Тебе не кажется, что подобные штучки остались в шестидесятых?
— А тебе не кажется, что шовинизм таких задниц, как ты, остался в
шестидесятых? — Я в бешенстве драла спутанные влажные волосы. — Почему бы
Риду просто-напросто не оставить ее в покое? Рут создает новую жизнь —
ничего от него не требуя, ничем не обременяя, не пытаясь ни ложиться под
него, ни кастрировать!
Скотта гадливо поморщился:
— Речь о Рут, а не о философских проблемах. Забудь ты эту феминистскую
хренотень!
— А в чем дело — поджилки от страха трясутся?
— Объясни мне, Прил, если сможешь, чем Рут отличается от Берка. На
чужом поле трава зеленее, хлоп дверью и все такое. Объясни, Прил. — Он
медленно кивнул -этакий жест мудрого филина, от которого я пришла в ярость.
— Да что за черт, Скотта! У Берка была интрижка на стороне. Он лгал
жене, он ей изменял, он не любил Рослин, использовал ее, вертел ею как
хотел.
— Прил. Я знаю твое отношение к Рут.
— Черта с два! Вот ни на столечко не знаешь. Ты не способен ни понять
его, ни прочувствовать. Подобные эмоции для тебя недосягаемы.
Он смотрел на меня во все глаза.
— Временами мне кажется, я и тебя не знаю.
— Возможно, так оно и есть, — сказала я. Скотти отвернулся, побренчал
карандашами в стакане на столе.
— Я пытаюсь думать о Рут, понимаешь? О том, что лучше для нее. На что
она надеется.
— Рут всю жизнь плевала на то, что лучше для других. Вот в чем ее
проблема.
— Скотти, заткнись, прошу тебя. При чем тут проблема! Рут не желает
подлаживаться под других. Не желает принимать жизнь на веру. Хвала небесам
за то, что в мире есть такие, как Рут.
— Иными словами — ты считаешь, что она права? Что такие поступки не
просто допустимы, но и достойны восхищения? Есть ли, скажи на милость,
предел твоей святой любви?! Неужели эта любовь толкнет тебя на
лжесвидетельство?
— Рут это
нужно. Как ты не понимаешь? А если бы
что-то было очень нужно
тебе! — с горечью сказала я.
— Ситуация касается не только того, что нужно
Рут.Другие люди страдают!
У меня ладонь чесалась влепить ему пощечину — за самодовольный тон.
— Пытаешься уесть видимостью благородства и альтруизма? Напрасный труд,
— презрительно процедила я. — И пожалуйста, избавь меня от этого своего
священного негодования. Бог ты мой! Рут позволила Риду забрать все! Тоже
альтруизм своего рода, разве нет? Скотти фыркнул:
— Уточни. Что значит
все
?
Я с каменным лицом принялась натягивать носки.
— Пойми наконец, Прил. Речь не о том, чью сторону принять. — Голос
Скотти был скрипуче суров.
Мой собственный голос сорвался до визга:
— Прекрати твердить мое имя, черт бы тебя побрал! — Я включила фен,
демонстративно заглушая мужа. — Надо же, он изволит снисходить до меня,
будто я дебилка какая-нибудь, неспособная уяснить его неоспоримую логику!
Речь
именно о том, чью сторону принять! Выиграет-то
только одна сторона! Так о чем, по-твоему, речь?
— О том, что правильно, а что — нет.
— И уж это ты знаешь лучше всех!
— Прил, посмотри на меня.
— Вот-вот, давай. Поучи меня жизни, почитай нотацию, вроде я у тебя
третий ребенок.
Прил, посмотри на меня! - передразнила
я издевательски и, выдернув шнур из розетки, швырнула фен в чемодан.
Скотти сделал глубокий вдох и остановил на мне взгляд.
— Хочешь знать, что я думаю по этому поводу? Думаю, ты чувствуешь себя
виноватой, поскольку сама отлично знаешь, что должна сказать на суде. Ну же,
Прил, согласись. — Он схватил меня за руку. — Самое что ни на есть банальное
чувство вины, верно? Ты потому себя так ведешь?
И тогда я его ударила. Вырвала ладонь из его руки и ударила. Я вложила в
этот удар все сомнения, боль, одиночество последних шести месяцев. Плотное
тело Скотти приняло на себя удар упруго, как резиновая груша.
Скотти стоял неподвижно, уронив по бокам руки и глядя в пол.
— По яйцам двинуть не хочешь? — тихо спросил он. — Вдруг поможет?
Я отшатнулась и, рухнув на продавленный матрац, спрятала лицо в ладонях.
Злость излилась слезами сожаления, усталости и опять — опять — жестокой
необходимости выбора. Дикая сцена ни на йоту не приблизила меня к решению.
— Такое чувство, будто стейк отбиваешь. Прости... Удар ниже пояса...
Скотти смахнул полотенце и джинсы со свитером с кровати, сел рядом со мной,
отнял мои ладони от лица и сжал между своих.
— Мои удары были ничем не лучше. Прости. Я слишком на тебя давил. — Он
смотрел в окно. — Наверное, в моих глазах выбор казался простым. А ведь
выбор по сути своей не бывает простым.
— Чертовски сложный... — всхлипнула я, проглотив слово
выбор
. Выбор
винограда, шоколадок, плюшевых игрушек. Уйти, умереть от собственной руки —
тоже выбор. Выбор судьи, выбор между долгом и другом, выбор — что говорить и
как говорить.
Скотти потер мои пальцы. Бриллианты на моем обручальном кольце подмигнули в
тусклом свете лампочки над нашими головами.
— Рут нужна независимость, — сказала я. — Не лично от Рида. Просто —
независимость. — Голос мой совсем упал. — О-о, Скотти! Она ведь и меня
бросила.
Я рыдала, сидя на кровати в детской комнате своего мужа. Смывала слезами
нашу ссору, обвинения, непростительные слова, которые мужья, жены и друзья
бросают друг другу, столь же непростительные поступки, которых они друг от
друга ждут. Я оплакивала Рут и Рида, их детей. И себя, оказавшуюся перед
таким трудным выбором.
— Знаю, — сказал Скотти. — Все знаю.
Он привлек меня к себе и не отпускал, пока слезы не иссякли.
— Ты весь провонял котом своей матери, — буркнула я, уткнувшись носом в
воротник его рубашки.
И почувствовала щекой его улыбку.
— Передать ей? Вместе со всеми прочими прелестями — Полианной, обоями и
горячей водой?
Снизу несся знакомый шум большой семьи: голоса, звяканье посуды, псалмы из
магнитофона. Рождество.
— Помнишь, как ты окунал подошвы ботинок в горку муки, а потом оставлял
следы — от камина и вокруг всей гостиной, как будто это Санта прошел по дому
в заснеженных валенках? — спросила я.
Скотти кивнул, тюкнув меня подбородком по макушке.
— А Рослин как-то поделилась со мной своей самой большой рождественской
мечтой: чтобы дети утром сбежали вниз, увидели подарки и попадали в обморок
от счастья.
Скотти приподнял меня и усадил к себе на колени, наплевав на мокрый халат и
ноги в кровавых пятнах. Я не возражала.
— Расскажи еще что-нибудь, — попросил он. Пучеглазый Санта у него на
лацкане механически запищал.
— Когда-то ты был для меня всем. Я не забыла, — шепнула я.
Скотти ослепил Санту, накрыв ладонью его мигающие глаза, и обнял меня еще
крепче.
— А так не бывает. И не должно быть. Не ты — для меня, не мы — для
детей. Не Рут — для меня.
— А еще? — Он не судил меня, не удивлялся бессвязным речам. Просто
слушал.
— Я выбираю друзей, которые не умеют заботиться.
— Потому что ты сама о себе заботишься, — сказал Скотти. Я с силой
стиснула веки, и он добавил: — По крайней мере, стараешься.
Шумно вздохнув, я призналась:
— Ты получишь премерзкий подарок на Рождество.
Он похлопал меня по бедру.
— Опять купилась на рекламу? — То была давнишняя шутка, порожденная
жутким свитером, который я заказала по почте, соблазнившись его видом на
рекламном красавце. — Картинки из каталогов опять совратили? Они и Рут
совратили.
Реплика не отозвалась во мне ни обидой, ни злостью. Лишь всепоглощающей
грустью и тоской по Рут.
— Это не так, Скотти. Картинки не имеют отношения к уходу Рут. Она
знает себя лучше, чем ты. Или я.
Мне вспомнились подарки Рут на прошлое Рождество. Она преподнесла мне альбом
с цитатами и фотографиями Мэй Сартон. И книгу Кэролин Хейлбран
Пишу о жизни
женщины
, которую я еще не открывала. Моим ответным презентом была кофейная
кружка с карикатурой на рождественскую тему: пастухи и мудрецы склонились
над яслями;
Это девочка!
— восклицает один из них.
Скотти потерся носом о мою шею.
— А помнишь, что я подарил Рут на Рождество два года назад? — спросил
он, будто прочитав мои мысли.
Я молча помотала головой.
— Монашку-боксера. — Он улыбнулся.
Точно. Тряпичную куклу в черном балахоне и монашеском апостольнике, с
ухмылкой на морщинистом личике. Под платьем скрывался рычажок — если
потянуть за него, монашка выбрасывала руку в боксерской перчатке, целясь в
того, кому демонстрировали игрушку.
— Между прочим, сам выбрал!
Я рассмеялась. Рут таскала с собой монашку на все вечеринки. Хранит ли до
сих пор? Пьет ли кофе из моей кружки?
— Я почти забыла, что ты смешной.
Скотти осторожно погладил мою израненную ногу.
— А изредка еще и небесполезный. Антисептический карандаш принести?
— Да. И попить. Горло пересохло от шоколада с ветчиной. И от слез.
— Полежи, — сказал Скотти. — Я быстро.
Глава тринадцатая
До чего же все было формально.
— Вам необходимо помнить главное, — сказал мне мистер Барбер, тощий,
добродушный, бестолковый адвокат Рида. -В суде совершенно не обязательно
сообщать правду целиком.
Правда
в зале суда — не более чем создание
нужного впечатления.
Правда как таковая
не существует, поскольку ее можно
изложить разными способами, исказить, изобрести, наконец. Справедливость же
безлика.
Да знаю я, знаю, хотелось сказать мне. Я ведь мать, я вырастила двоих детей.
А дети по природе своей привержены букве закона, а не его духу, не его
целям. Мне не нужно ничего объяснять о вариантах правды, о том, как
возлагают вину и как ее воспринимают.
Зал суда оказался на удивление теплой и стерильной коробкой без окон,
линолеум на полу плохо сочетался с панелями вишневого дерева. В
звукоизолирующих потолочных панелях цвета мела местами чернели дыры, словно
их прогрызли мыши.
Уверена, Рут совершенно не удивилась тому, что на слушании присутствовали
всего три женщины: сама Рут, ее адвокат и я. Мимо меня этот факт тоже не
прошел: годы дружбы с Рут сделали свое дело. Сумбур мыслей и барабанный бой
моего сердца заглушили предварительные речи адвокатов, и, сидя на скамье, я
как завороженная смотрела через пропасть зала на Рут, на ее милый профиль
или затылок, когда она поворачивалась к своей адвокатессе.
Рут. Совсем рядом. И так далека. А на что я рассчитывала: устроиться бок о
бок на одной скамье, выпить кофейку перед судом? Переброситься парой слов о
подходящих случаю нарядах? Кстати сказать, меня удивил выбор Рут: вязаная
тройка, символ покорных пятидесятых. Наверное, я ждала чего-нибудь
замшевого, пальто с бахромой в духе каталога
Санданс
или блестящей лыжной
крутки. Сама я остановилась на костюме в мелкую ломаную клетку, который
купила по настоянию Рут.
— Даже не знаю... — бормотала я, застегивая пиджак на все пуговицы,
разглаживая бархатные лацканы. Я терпеть не могла переодеваться в примерочной-
загоне, под мертвенными флюоресцентными лампами, в окружении безжалостных
зеркал, подчеркивавших любой изъян, будто нечистая совесть.
— В чем дело?
— Костюм — это как-то уж слишком... — я запнулась, — по-взрослому.
Рут хохотнула.
— Ты ведь
взрослая, Прил!
Как им это удается — убийцам, насильникам, грабителям? Как они могут
смотреть в глаза своим жертвам, их родным? Что они испытывают при виде
людей, над которыми издевались, когда те оказываются на расстоянии трех
футов? Я сидела на скамье — возведенная на престол повесткой в суд — и
искала глаза Рут. А заглянув в них, пыталась найти следы сожаления, печали,
гнева, обиды — и не находила. Мне хочется верить, я увидела лишь любовь,
светившуюся в безмятежности черт.
Внешне спокойная, внутри я была напряжена, взвинчена, полна сомнений, и Эд
Барбер, при всем своем угодливом добродушии, это почувствовал.
— Никакой ненужной информации, никакой инициативы, — предупредил он. —
Отвечайте на вопросы — и все.
Я и отвечала. Да, Рид принимал участие в жизни своих детей, посещал
родительские собрания, курировал скаутские походы, тренировал школьные
спортивные команды. Да, да, да, вновь и вновь повторяла я, под руководством
адвоката рисуя заоблачно-идеальный родительский образ Рида.
А затем Барбер сменил тему.
Почти на все вопросы, которые он задал мне о Рут, я так или иначе — если
цитировать излюбленную реплику судьи — уже ответила в первой части
показаний.
На все, кроме одного. Последнего.
— Миссис Хендерсон, известна ли вам какая-либо значимая
причина, которая могла заставить миссис Кэмпбелл бросить мужа и забрать
детей? — Нет. — Следовательно, миссис Хендерсон, вы не имели представления
о намерении Рут Кэмпбелл забрать детей и навсегда покинуть
Гринсборо? — Не вижу разницы между этими вопросами. — И тем не менее будьте добры ответить, миссис
Хендерсон. — Нет. Опустив голову, Барбер зашуршал страницами на полированном
столе. — Я могу идти? — Еще один вопрос. Последний. — Он одарил меня лицемерной
улыбкой, наслаждаясь моим нетерпением, моим завуалированным отпором. — У вас
ведь есть дети, миссис Хендерсон? — Двое. Он кивнул с важным видом. — Как по-вашему, миссис Хендерсон, можно ли назвать миссис
Кэмпбелл хорошей матерью? По телу вдруг прокатилась волна дрожи. От страха. Хорошей
матерью... Мой взгляд метнулся к Рут, но встретил лишь ее склоненную голову,
ее опущенные ресницы. Хорошая мать. — Простите? — Я выигрывала время. И Рут подняла голову. Медленно сцепила пальцы, чуть заметно
кивнула. И улыбнулась мне. — Миссис Хендерсон? — Барберу не терпелось. — Вы расслышали
вопрос? Была ли Рут Кэмпбелл хорошей матерью для своих детей? Спросите детей, едва не ответила я, в блаженном неведении о таящейся в таком
ответе угрозе. Едва возникнув, эта мысль сменилась ужасом. Нет! Не
спрашивайте детей. Что сохранила память этих судей, дарованных нам нашими
собственными генами? Ребенок невинен, он далек от гнусных грехов общества —
измен, наркотиков, пьянства, побоев. И какие критерии остаются ему для
оценки? Что он выберет — обвинение или благодарность? Что сохранит детская
память?
Вспомнит ли Бет, что я не купила достаточное количество лотерейных билетов в
школьный День веселья, тем самым не позволив ей выиграть магнитофон, — или
она вспомнит, как я совала в ее ладошку мелочь на лишнюю порцию любимого
лакомства? Вспомнит ли Джей, что я не всегда рвалась ехать с ним в лагерь
скаутов и не пришла в школу возводить экологический тотемный столб, — или он
вспомнит те вечера, когда я летела с ним в библиотеку, чтобы в последние
перед закрытием минуты выбрать материал для завтрашнего доклада об
Антарктике, или как мы на пару прочесывали окрестные магазины в поисках
пенопластовых дисков для сооружения макета Солнечной системы? Списки каких
обид и моих прегрешений вручат они мне в конце концов?
Или нас ждет их благодарность? Вспомнит ли Слоун, как Рут голыми руками,
задыхаясь от зловонных испарений и хлорки, выуживала солнечные очки, которые
ее дочь утопила в автобусном туалете во время школьной вылазки на природу?
Вспомнит ли Грейсон, что на кухне его матери всегда стояли свежие цветы и
что в заботе о здоровье детей Рут каждый ужин подавала два овощных блюда, —
или он вспомнит, что мама запрещала запивать школьные завтраки баночной
колой?
Вспомнят ли мои дети те дни, когда я их ни разу не обняла? Чего они точно не
вспомнят, поскольку и не знали никогда, — что ночами после таких дней я
любовалась их спящим фарфоровым совершенством и плакала на корточках у их
кроваток, обвиняя себя в недостатке материнской любви.
За что они позже сочтут нас ответственными? Какие наши минусы или плюсы
воскреснут в их памяти, дав основание обвинять, судить, восхвалять?
—
Миссис Хендерсон?... — мягко повторил
Барбер. Я помню.
Помню, как мы с Рут терпеливо учили наших девчонок завязывать шнурки на
ботиночках, призывая на помощь сказочного кролика, который все скакал и
скакал по норкам. Помню, как едва научившийся ходить Джей хныкал целый день
и терпел мои укоры, потому что не мог объяснить про загнутый пальчик в
кроссовке, которую я наспех застегнула, не потрудившись проверить.
Говорят, личность формируется и фиксируется к трем годам — теория
одновременно утешительная и пугающая. Мне часто хочется спросить:
Правда
ведь? Вы ведь помните?
— но я боюсь. Мало ли что они вспомнят. А вдруг
послушный ребенок скажет:
Я помню, как ты заставила меня пригласить на день
рождения одноклассника, которого я ненавидел!
К счастью, с возрастом они
начинают осознавать и свои проступки.
Однажды я разрисовал стенку, а свалил
на Бетти, потому что она еще не умела говорить
, — как-то со смехом
признался Джей.
Я помню, как, собравшись приготовить шоколадный пудинг, разрешила детям
размешивать его руками, будто грязь в луже. Помню, как Рут устроила
настоящее цирковое представление и под восторженный хохот всех четверых
детей — и мой — демонстрировала способность всасывать желе губами, без
помощи ложки. Я помню подставки под тарелки Слоун и Грейсона, с красочной
картой Соединенных Штатов на каждой, где столицы были отмечены яркими
звездочками.
Стакан с молоком поставь на Мэн!
-командовала Рут перед
обедом.
Спросите детей, хотелось мне сказать. Спросите их, с кем они делали домашние
задания и кто был заводилой в их любимых играх. Спросите, знают ли они
Когда смеются глаза ирландца
,
Ты мое солнышко
,
Эта страна твоя и моя
.
Спросите, кто их научил этим песням.
Не спрашивайте. Нет, не спрашивайте о том дне, когда настал мой черед везти
одноклассников Джея в школу и их визги, бахвальство, пошлые шуточки
настолько вывели меня из терпения, что Джей, бросив взгляд на мое лицо,
обернулся и крикнул:
А ну тихо! Мама не любит детей!
Не спрашивайте о
разгневанной Рут, мрачно бросившей:
По мне, так день прошел зря, если я
никого не довела до слез!
Я сохранила детям жизнь и здоровье, верно ведь? Разве я не учила их
остерегаться дорог, показывая раздавленных белок в лужах крови, кишок и
шкуры, со словами:
Видите, что может случиться, если выбегать туда, где
ездят машины?
Не спрашивайте.
Оценят ли они наши усилия? Поверят ли, что мы старались быть им хорошими
мамами? Старались поровну распределять их обязанности по дому и по
справедливости наделять карманными деньгами. Что ты потом вспомнишь, сын?
Что я заставляла выносить мусор — или что повезла тебя на помойку, потому
что тебе захотелось увидеть, куда девается мусор?
Какую неверно понятую или откровенно обидную фразу они запомнят? Может, это
будет реплика возмущенной Рут в ответ на нытье Грейсона, что у него в жизни
все наперекосяк:
Сейчас сделаю себе харакири — тогда поглядим, как ты
запоешь
? А может, моя собственная, похожая, реплика в конце утомительного
дня, в ответ на очередную просьбу найти зонтик, игрушку, карандаш:
Оставьте
меня в покое! Считайте, я умерла
?
Даже Идеальные Матери страдают от душераздирающей детской прямоты. Даже
Супермамы. Даже такие, как Рослин.
— Я все понял, — сообщил ей как-то четвероклассник Дэвид после долгой,
со слезами, битвы с домашними заданиями. — Когда в семье трое детей, один
всегда получается дурак.
Его безропотная убежденность перевернула Рослин сердце и заставила ее годами
терзаться угрызениями совести.
— Мне кажется, ты меня совсем не любишь, — с тоской сказала мне однажды
Бетти.
Рут вспоминала, как во время ее двухнедельного заточения в доме по причине
ветрянки мать устроила ей развлечение: домашний перманент.
—
Неудачный
— слишком мягкий эпитет, — со вздохом сказала Рут. — Она
напрочь спалила мне волосы, они воняли черт-те чем, а уж об их цвете и вовсе
лучше не говорить. Вообрази себе это чучело, восседающее на кровати матери
под балдахином, — пятнистое от зеленки, с паклей на голове. Готовый объект
для насмешек и приемных родителей.
Хочу ли я подобной фотографической памяти для своих детей? Памяти, способной
впоследствии меня казнить или миловать? Хранит ли каждый из нас подобные
истории, или нестираемые воспоминания — лишь писательский божий дар и бремя?
— Знаешь, что однажды сказала мне мама? — делилась я как-то с Рут. —
Ты у меня самая умная, Прил. Никаких проблем в школе, сплошные награды.
Холли (это моя младшая сестра) уступала тебе в уме, зато она прирожденный
лидер. А Фрэнсис (самая младшая из нас) достались и ум, и характер, но она
так и не научилась ими пользоваться. Эту убогую похвалу мама считала
комплиментом. Причем и мне, и себе.
— Я как-то приехала из колледжа домой на каникулы, — в свою очередь
рассказывала Рут, — и мама обнаружила у меня в куртке сигареты. Хочешь знать
ее реакцию?
Рада, что ты куришь. Девушке это так к лицу!
Я рассмеялась:
— Слабовато. Покруче ничего не вспомнишь?
— Ну почему же, могу и покруче, — отозвалась Рут, склонившись к зеву
стиральной машины, отчего ее голос прозвучал глухо и гулко, как из пещеры. —
Однажды мы отвозили моих братьев Джеймса и Чеса в лагерь, и на пути домой
родители решили, что я уснула на заднем сиденье. Я действительно лежала с
прикрытыми глазами, но не спала, а подглядывала в щелочки за телефонными
проводами — они так забавно проплывали мимо, то поднимаясь, то опускаясь,
как будто разворачивался моток рыболовной лески. И еще мне нравился запах
сигарет, которые отец зажигал от прикуривателя. Такой приятный аромат,
осенний — будто листья сухие жгут.
Она сделала паузу, чтобы развесить шесть пар носков. Тогда Рут еще сушила
носки Рида под струей воздуха, потому что ему так больше нр
...Закладка в соц.сетях
