Жанр: Любовные романы
Насколько мы близки
...nbsp;А сколько их малышу?
Вопрос озадачил Рут:
— Малышу?
— Я заметила детское креслице у нее в машине.
Рут рассмеялась.
— Ну да, конечно.
Малыш
по имени Дэвид учится в седьмом классе.
Старшие, Уильям и Трей, соответственно в девятом и двенадцатом. Этих двоих
отправили в пансион для мальчиков — в альма-матер Берка, ясное дело.
Впрочем, Рослин и в голову не пришло бы возражать.
— Откуда же детское кресло в машине?
— Рослин на добровольных началах возит малышей из
Дома детства
.
Я уже слышала о
Доме детства
, известном во всем штате учреждении по
усыновлению сирот, со штаб-квартирой в Гринсборо.
— Ее сыновья, можно сказать, выросли, дома бывают редко, а материнский
инстинкт Рослин по-прежнему в пышном цвету. Вот она и возит младенцев из
роддома, от матерей-отказниц, в
Дом детства
, где их ждут приемные
родители. Странно, как это твои дети еще не учуяли Рослин. Она ведь типичный
Крысолов.
— То есть?
— То и есть. Она из тех женщин, перед которыми дети не в силах устоять.
Их к ней будто магнитом тянет. Мои, к примеру, от нее без ума. А что
удивительного? На Хэллоуин она одевается ведьмой, детей встречает настоящими
подарками, и на ее крыльце зубастая тыква механическим голосом орет:
С
Хэллоуином вас!
В Рождество она приглашает всех окрестных ребят печь
домашнее печенье. Она покупает им лотерейные билеты, всегда держит наготове
пластырь и собирает этикетки от лапши быстрого приготовления, чтобы обменять
на видеокассеты для школы. В ожидании Трея, уже на девятом месяце
беременности, Рослин в качестве подарка на день рождения повезла своего
старшего, Уильяма, и шестерых его друзей посмотреть в
Колизее
выставку
всякой аномальной живности.
— Бог ты мой! — Я очень живо вспомнила ошметки сдутых воздушных шаров,
месяцами после дней рождения свисавшие с люстр в нашем прежнем доме, и
призналась: — Геном устройства праздников природа меня обделила.
— Аналогично, — отозвалась Рут. — Ты выдала определение
посредственности.
— Тебя послушать, так я должна возненавидеть эту Рослин.
Рут высыпала плошку зернистого удобрения в яму и выпрямилась. Ее ответ
прозвучал задумчиво:
Я рассмеялась, а Рут и не подумала.
— Вообрази, Рослин пользуется только полотняными салфетками, —
восхищенно прошептала она. — И гладит его нижнее белье. И еще я собственными
ушами слышала, как Рослин сказала:
Берк любит, чтобы я пользовалась только
"Шанелью № 5"
. Рослин не способна причинить вред. — Рут утрамбовала землю
вокруг ствола вишни и повторила, покачав головой: — Не любить Рослин Лоуренс
нельзя. Зато Берк... Берк — другое дело.
— Мы с ним познакомились на прошлой неделе. Он сам представился, в
зоомагазине. — Я скорчила физиономию. — Мама прислала Джек энную сумму — на
какую-нибудь зверушку в качестве презента по случаю переезда.
Рут глянула на меня с кривоватой усмешкой.
— Да уж, наслышана, огромное вам спасибо. Теперь Грейсон меня
терроризирует. Подавай ему животное — и все тут. Не дай бог отстать от
Хендерсонов. Попугая купили?
Я кивнула. Оплакивая мертвую птичку, обнаруженную во дворе Лоуренсов, Джей
настоял на приобретении изумрудного попугайчика, прозвав его Питом прежде,
чем деньги оказались в кассе.
— А Берк что там делал? Кости для охотничьих псов покупал?
Догадливость Рут меня поразила.
— Точно!
— У него целая псарня где-то за городом.
— Знаешь, что он сказал? Сначала спросил у Джея, не хочет ли тот
собаку. Дескать, каждому парню нужна собака. Нет, каково? Джею всего-то
четыре! Лично я подумывала о ком-нибудь попроще даже попугайчика. Чем, к
примеру, хамелеон плох? Или рак-отшельник?
Рут хохотнула.
— А потом,
смеясь, прошептал мне на ухо:
Птичка
вместо собаки? И кто будет виноват, когда из него вырастет парень
со странностями?
Припорошив землю вокруг деревца сухой хвоей, Рут распрямилась. Ее волосы
ощетинились оранжевыми иголочками, будто зубочистками. Выглядела она смешно,
но лицо ее было серьезно, а в голосе сквозило презрение.
— Однажды в парке женщина выгуливала песика, он выскочил на дорогу и
попал под машину. Кишки наружу... жуткое зрелище. Хозяйка, понятно, в
истерике, бросается к несчастному животному, пытается поднять. Тут из дому
выходит Берк, оглядывает песика и интересуется:
Хотите, пристрелю?
— Рут
скривилась. — А собака-то, кстати, выжила. Через несколько месяцев хозяйка
нам своего любимца показывала. — Рут отряхнула джинсы от земли. — А Рослин
его любит. Вот уж и впрямь — о вкусах не спорят. — Она выгнулась,
потянулась. — Дело сделано. Осталось только полить. О-ох. Уже расплачиваюсь.
Бедная моя спина.
— А зачем ты купила такое большое дерево?
Она решительно мотнула головой:
— Это как раз одна из причин, по которым я предпочла вишню. Клены
слишком долго растут. Боюсь, клену я и порадоваться не успею. — Она
плюхнулась под деревце, устроив голову на жесткой колючей подушке из
пихтовых иголок, и прищурилась на вишневую крону из тоненьких веточек. —
Через два года ты меня еще благодарить будешь.
На другом конце сквера, в саду Лоуренсов, ожила газонокосилка. Рут подняла
голову.
— Впервые в этом году, — отметила она. — Нет, ты только погляди. —
Газонокосилкой управляла девушка с длинными светлыми волосами, собранными в
хвост, который торчал из-под бейсболки. — В следующей жизни непременно
заведу садовника... поправка — садовницу вроде лоуренсовской Катрины. Пусть
какая-нибудь северная богиня возится с пихтовыми иголками вместо меня.
Собирая садовый инвентарь и скомканные мешки, Рут вдруг замерла в эффектной
позе.
И вновь я подчинилась, подхватив Бетти на бедро, по примеру Рут, которая
точно так же пристроила Слоун, и последовала за подругой через сад и дальше,
вверх по пологому холму. Джей с Грейсоном не отставали — монеты в банке из-
под детского питания бряцали в такт нашему пыхтению и плюх-плюханью
девчоночьих попок о материнские бедра. Я и сейчас его слышу, этот поезд,
едва ли не ощущаю его стремительное приближение дрожью земли под подошвами
моих шлепок. Мы прорвались сквозь паутину кудзу китайского, упругую, как
пружины матраца, и выложили шесть центовых монеток на отливающий серебром
рельс. Поезда все еще не было видно, но далекое предупреждающее лязганье и
явственная дрожь рельса под нашими ладонями подтверждали заверения Рут.
— Назад! Сюда, назад! — крикнула Рут.
Мы с хохотом оттащили мальчишек за лямки комбинезонов от путей и, глотая
горячий воздух, считали машины на платформах и орали дорожные считалки, пока
последняя платформа не просвистела мимо, открыв нам путь на холм. Мы
ковырялись в гальке между шпалами, ползали в сорняках, пока не отыскали все
монетки, которые колеса поезда превратили в идеально плоские диски, а потом
всю дорогу до дома гладили рыжими кругляшами щеки, губы, ладони. Это был
хороший день, счастливый день. День, удачный для посадки деревьев,
превращения обычных центовых монеток в сокровища и еще много для чего.
Глава четвертая
Могли бы вы, миссис Хендерсон, назвать свою дружбу, свои отношения
с ответчицей близкими
? Я кивнула. Со своего места в другом конце зала суда Рут мне
улыбалась — той же широкой, теплой, проказливой улыбкой, что и во время
курьезной сцены нашего знакомства. Мы прошли огонь и воду
, —
сказала бы она.
— Я попросил бы вас ответить вслух, миссис Хендерсон.
Секретарь суда не может заносить в отчет кивки. — Да. — Насколько близкими? — Да. Очень. — Послушайте, миссис Хендерсон, более развернутый ответ помог
бы суду, а ответчице вряд ли навредил бы. — Возражаю, ваша честь! — Возражение принято. Прокурор утомленно вздохнул. — Миссис Хендерсон, подтверждаете ли вы, что были с
ответчицей близки, как... как, скажем, сестры? Я опять посмотрела на Рут. — Нет. — Нет? — Прокурор разыграл потрясение и уставился в потолок,
не иначе как моля небеса ниспослать ему терпение. — Нет, — повторила я. — Гораздо ближе. Что связывает женщин?
Пока все это длилось, мне никто не задал такого вопроса. Ни муж, ни адвокат,
ни судья. Мы с Рут тоже не спрашивали об этом друг друга. Мы знали ответ.
На протяжении десяти лет мы жили бок о бок. Мы занимали друг у друга
инструменты, обменивались подарками на дни рождения, годовщины свадеб и
Рождество; мы хранили запасные ключи на соседской кухне и подвозили друг
друга в магазины. Наши дети, одного пола и возраста, вместе ходили в школу,
на музыку и на карате, играли в одной футбольной и баскетбольной командах.
Мы дружили семьями, устраивали барбекю на выходных, ходили в кино и театры,
отдыхали на горных, озерных, морских курортах. Все это факторы
способствующие, но не решающие и, уж конечно, не гарантирующие ни дружбу, ни
близость, ни преданность. Они не определяют и не объясняют наших с Рут
отношений.
Точнее, тех отношений, что между нами
были. Вот уже два
года, как они исчезли, и год, как закончился суд. Я несу караул за входной
дверью нашего дома, поджидая почтальона. Он опаздывает. Как и Бет, которой
пора бы уже вернуться из торгового пассажа, где она пытается вычислить, что
именно
не так с ее одеждой — а соответственно, и с
жизнью. Тринадцати лет от роду, она теперь строго и исключительно Бет — и
никаких вам Бетти. Но она еще была Бетти, когда после тяжелейшего дня в
четвертом классе спросила меня:
Вы с Рут лучшие подруги?
Ее собственная
лучшая-прелучшая подруга в тот день ее отринула, поскольку Бетти завела себе
другую лучшую подругу — та не пожалела для нее на переменке целой половины
Сникерса
.
— Вы с Рут словно сиамские близнецы, — незадолго до того заметила
Рослин.
Реплика Скотти, чуть раньше, прозвучала довольно злобно:
— Ну вы и неразлучная парочка. Месячные, часом, не синхронные?
Согнувшись над корзиной с грязным бельем, я втихую ухмыльнулась. Мы с Рут
развлекали друг друга историями о месячных. Белые джинсы и простыни,
застиранные в холодной воде и замоченные в
Хлороксе
. Загубленное белье.
Истории Рут всегда были лучше — пошлее и смешнее, более замысловатые, чем
мои. Любимый купальник-бикини, отправленный в вечную ссылку в глубь ящика
шкафа, после того как Рут увлеклась на веранде книжкой, подставив ноги
солнышку. Или жуткое чувство горячей влаги между скрещенных ног — во время
исполнения гражданского долга в качестве присяжной.
И что прикажешь делать?
— пищала она, сложившись пополам от хохота. — Ваша честь, требую перерыва в
заседании для пресечения менструального потока?
Или обнаруженное рубиновое
пятно на обивке цвета
олений беж
водительского сиденья новенькой, неделю
как купленной, машины.
Ты отдаешь себе отчет, что стоимость данного
транспортного средства только что упала на пять сотен долларов?
— скрипел
Рид, яростно отдраивая пятно тряпкой с моющим средством. Суховато, но
безмятежно Рут отозвалась:
А почему, как ты считаешь, это называли
проклятием"?
Темы, которых мы не касались: ногти и маникюр; устройство стереосистем;
каминные доски, шторы, оргазмы — или отсутствие таковых. Все остальное мы за
десять лет обсудили — со слезами или со смехом.
Детей, мужей, любовь, секс.
— Я заключила сделку с самой собой, — объявила Рут как-то за утренним
кофе. — Буду заниматься сексом с Ридом столько и тогда, сколько и когда он
захочет. Вечером и утром. И погляжу, надолго ли его хватит.
Две недели спустя я уж и забыла о сексуальном пакте Рут, как вдруг услышала
крик от ее крыльца:
— Девять дней! Ровнехонько девять! Слабак!
А однажды, когда мы устроились на скамейке в парке, где старшеклассники
играли в баскетбол, она сообщила:
— Я читала, что средний семнадцатилетний подросток осознанно или
неосознанно думает о сексе каждые семь секунд. Каждые семь секунд! С ума
сойти.
— Откуда она всего этого набирается? -спросил Скотти, которому я
пересказала этот разговор. — Кому нужны эти детали?
Та же картина, что и с нашими менструальными
байками: Почему бы не
подложить лишнюю прокладку или как это там у вас называется?
Скотти было не
под силу оценить их черный юмор, или пикантность, или важность. А и впрямь —
кому нужны эти детали, кроме нас с Рут? В конце концов я просто перестала
делиться со Скотти.
— Мам!! — разъярился Джей, услышав, как я хохочу, рассказывая Рут о его
докладе
— А в чем дело, Джей? По-моему, смешно.
— Что тут смешного!
Я осеклась, изумленная его горячностью — вопрос-то выеденного яйца не стоил.
— Прости, Джей. В самом деле, ничего смешного.
Вечером я получила нахлобучку и от Скотти.
— Но я же вовсе не хотела обидеть Джея!
— Тогда зачем рассказала Рут?
— Потому что знала, что она будет в восторге. На прошлой неделе Слоун
маникюрными ножницами наголо остригла свою Барби, а волосы выкинула в
окошко, поскольку учительница им рассказала, что птички вьют гнезда из
волос
. А Грейсон, например, носки, которые надевает третий день подряд,
называет стоячими носками
. — Я засмеялась. — У нас с Рут масса подобных
историй. С ними жить веселее. Да что там — ради них и стоит жить.
Скотти нахмурился.
— Не надейся, что Джей поймет тонкости ваших с Рут отношений.
Детали.
Психиатры, теоретики, журналисты и... да, разумеется, феминистки — все они
препарируют, анализируют, выдвигают универсальные теории, растолковывая, что
же объединяет женщин. Врожденное желание о ком-то заботиться, опыт
материнства, вечное стремление отличиться, преуспеть в чисто мужском мире.
Не спорю, все это верно, но в действительности женщин объединяет иное:
постоянно растущее в дружбе количество злободневных пустячков. Жизненные
анекдоты и сердечная боль, обиды и домашняя рутина — всем этим женщины
делятся по телефону и через забор, согнувшись над корзинами грязного белья в
прачечных и над цветочными клумбами, на крылечках и скамейках в парке, в
калитках своих дворов и в химчистках, в очередях к кассам и на автобусных
остановках. Именно схожесть нюансов существования сплачивает и объединяет
женщин — такие мелочи, как дети, мужья и дома.
Детали.
Женщин объединяют вечные пятна на окнах и дверцах шкафов от детских пальцев.
И ежедневное отражение атак попрошаек из обществ
Покалеченные ветераны
войны
,
Парализованные копы Америки
и
Борцы за всеобщий мир
, торгующих
местами на кладбище. И комки пыли под кроватями, размером с упитанную мышь.
И белые футболки, обезображенные стиркой вместе с красными носками, и
наволочки в оранжевых разводах от подброшенного в сушилку фломастера. И
умилительно комичные подсчеты у кухонных плит.
— Согласно моей теории, — сказала я как-то, — в кулинарном репертуаре
каждого человека насчитывается только десять блюд, которые он и готовит всю
жизнь в разных вариантах.
— Не лишено смысла, — согласилась Рут, открывая пакет с хлебом. В
ожидании ленча дети превращали чипсы на картонных тарелках в золотистую
пыль. — Прикинем. Два сэндвича помножить на триста шестьдесят пять равняется
тысяча четыреста шестьдесят кусочков хлеба в год, — продолжала она.
— Как насчет орехового масла? — спросила я у Бетти.
— Фу, — отвергла она. — Воняет.
— А что еще есть? — поинтересовался Грейсон.
— Сыр с перцем. Яйца.
— Дрянь, — возмутился он. — Коровья жвачка.
— Ты что, не моешь? — попыталась я остановить Рут, которая взялась
резать яблоки.
— Моя личная теория: дети должны есть фрукты немытыми, тогда и заразу
реже будут цеплять. — Она открыла холодильник, вытащила цыпленка за
голубоватые ощипанные крылья и
прошлась
лапами безголовой тушки по
рабочему столу. — Ну надо же. Тридцать семь лет стукнуло, а мне все еще
приходится станцевать с цыпленком, чтобы сообразить, где у него грудная
часть. — Рут шлепнула тушку на сковороду и сунула в духовку.
Коровья жвачка вместо еды, танцующие цыплята и разные варианты одних и тех
же десяти блюд. Вот что нас связывает.
Дилетантские диагнозы и обмен симптомами у температурящих детей.
— Попробуй, очень горячая? — говорила я, твердо веря, что более
чувствительная ладонь подруги точнее определит состояние Бетти.
— Как по-твоему, красное? — спрашивала Рут, направляя луч скаутского фонарика в горло Грейсона.
Нас объединяла подсушенная зеленкой сыпь ветряной оспы и совместное
вычесывание вшей во время общешкольного педикулеза. И тревога в сердце от
ночного кашля из детской. Мать обязана подняться посреди ночи, покинув
теплый уют постели, чтобы обеспечить свое дитя порцией лекарства и ласки. В
два, в три часа ночи я привычно бросала взгляд в окно, надеясь увидеть свет
в окнах Рут, и мне становилось спокойнее только от того, что Рут тоже в
заботах о больном ребенке, что она тоже на ногах в этот мрачный час.
Нас объединяли дни детских болезней, снежные дни и субботы — время заточения
в четырех стенах, ничегонеделания, бесцельного ожидания вечера. Нас
объединяла возможность или невозможность добыть няньку для детей. Нас
объединяли сами общие няньки. Дженни — однажды она пошла проверить, как там
Джей, и выбила себе передний зуб, наткнувшись на оставленный поперек проема
двери турник. И Элис, которую я как-то в полночь обнаружила под ее приятелем
прямо на кирпичном полу нашей веранды.
Так-таки голышом на кирпичах? -
расхохотался Рид. — Задницу небось натерла похлеще, чем на ковре
.
Нас связывали и воспоминания — о подлых подружках и бывших дружках. Мы
перечисляли их имена с грустью и смехом, но далеко не с той теплотой, с
какой вспоминали обуревавшие нас юношеские эмоции и головокружительный
натиск предчувствий — неизменный спутник тех, как правило недозволенных и
никуда не ведущих, романов. Нет, мы не тосковали и не сожалели о своих
давнишних симпатиях — мы гадали, что с ними сталось, с прежними мальчиками,
ныне мужчинами, где они теперь, кто они теперь и с кем связали свою жизнь.
Мы страдали вместе с совершенно незнакомыми людьми, пережившими трагедии: у
кого-то маленькая дочь подавилась куском хот-дога и умерла, чей-то сын попал
под машину. Мы оплакивали младенца, которого удушил в люльке домашний
любимец — ускользнувший из клетки удав, и подростка, в несколько часов
сгоревшего от менингита. Неразрешимые вопросы и ребяческие игры привязывали
нас друг к другу с одинаковой силой.
— Вот что я ненавижу, — начинала Рут. — Людей, которые имеют привычку думать вслух по телефону.
— Вот что я ненавижу, — подхватывала я. — Людей, которые имеют привычку
вести машину с собачонкой на коленях.
— Вот что я ненавижу, — продолжала Рут. — Чихуахуа.
Исповедуясь друг другу, мы делились историями об идиотских чудачествах, на
которые толкает женщин скука летних лагерей, школ-интернатов,
университетских клубов. О том, как не брили ноги, пока даже надевание носков
не превращалось в пытку. Или о том, как соседка Рут по комнате соорудила
себе шиньон из лобковых волос. О том, что в моде сексуально.
— Лакированные шпильки! — провозгласила Рут. — Без чулок.
— Платья без бретелек и голые плечи, -продолжила я.
— Стразы под бриллианты на синих джинсах, — добавила Рут и
спохватилась: — Кто бы нас послушал! Мы для кого стараемся? Перебираем ведь
исключительно
женские сексуальные шмотки!
Нас связывали скоротечные попытки физического и интеллектуального
самоусовершенствования. Уроки бриджа, на которых был поставлен крест после
четырех занятий.
— Больше не могу, — сказала я Рут по дороге домой, после вечера,
проведенного с шестью неофитами бриджа, языкастыми дамами. — Либо я сама
говорю то, чего не хотела бы говорить, либо выслушиваю то, чего не хотела бы
слышать.
— Я тоже пас, — кивнула Рут. — Каждый раз трушу, что останусь без
козырей. К тому же я до времени превращусь в собственную мать.
Мы записались и на фитнес, соблазненные бесплатным присмотром за малышами не
меньше, чем перспективой обрести тугие бедра. Но нас подавляла сама
атмосфера спортзала: мрачная бесплодность шипящих и ухающих механизмов в
сочетании с тяжелым дыханием мокрых от пота людей. Да и Рут, отвлекаясь на
целую стену мерцающих телеэкранов, регулярно падала с
бегущей дорожки
, чем
вынуждала тренера мчаться через весь зал и проверять, не случился ли с ней
инфаркт. Так что мы вернулись к своим прогулкам.
Скотти и Рид как-то скооперировались на День матери и преподнесли нам с Рут
один подарок на двоих: консультацию с
экспертом по цвету
, который
пожаловал на дом, развернул рядом с нашими лицами простыни ватмана и хмуро
выдал решение насчет тонов и оттенков, наиболее для нас лестных. Не один
месяц, отправляясь по магазинам за нарядами, мы послушно носили в кошельках
четки из крохотных цветных фишек, вроде образцов краски или пластика. Годы
спустя это разноцветное колечко обнаружилось на дне ящика с нижним бельем,
среди мятых бумажек, давно утративших запах, — пробников духов, которые мы с
Рут использовали в качестве бесплатных саше. И я привязала колечко из фишек
к банту подарка на сорокалетие Рут.
— Едва помню тот период жизни, — призналась я, качая головой. —
Поверить не могу, что мы были настолько легкомысленны.
— Ты не права, Прил, — возразила Рут. — Легкомысленными мы
никогда не были. — Она провела пальцем по яркой обертке
и ленте в золотистую крапинку — баснословно дорогому дополнению к презенту.
— Ты отдала свою драгоценность, — сказала она, вынимая открытку.
Я засмеялась: мы даже думали в унисон.
С днем рождения! —
было написано в открытке. —
Я так тебя люблю, что рассталась с одним из своих
подарков. Я возвращаюсь к двери и вновь заглядываю в медную почтовую прорезь, словно
там может прятаться какое-нибудь послание. Я жду. Я наблюдаю.
У особняка на другой стороне сквера пронырливые, зловещие щупальца кудзу
китайского пошли приступом на когда-то безупречные кусты. Заклейменный
публичной историей, дом Лоуренсов так и не нашел своего покупателя.
Заклейменный лишь историей личной, дом Кэмпбеллов — нашел.
Новые владельцы воздвигли и новый забор, длиной до самой улицы и четко
разделяющий наши дворы. Вернувшись с работы вчера вечером, Скотти нашел меня
у свежевыкрашенного белоснежного забора и притянул к себе непривычно нежным
жестом.
— Ничего, Прил, ничего. Как говорится, чем выше забор, тем лучше
отношения с соседями. Верно?
Я безмолвно кивнула, смиряясь с очередной переменой в жизни. Скотти потерся
колючей щекой о мой лоб, и в порыве прежней любви — юной, цельной, легкой
любви — я обняла его в ответ.
Гипоппотамные туши землеройных машин временно приручены, утихомирены и
пристроены на отдых у края двора, непонятно-грозные, как выброшенные на
берег останки. Где-то под утрамбованным, выложенным ступенями красноземом,
погребена дорожка, которую так яростно пробивала Рут, наш добровольный борец
за права пешеходов. Дорожка опоздала; я вновь вижу, как мы с Рут трусим
вслед за детскими велосипедами, вцепившись в воротники рубашек своих детей,
задыхаясь и маневрируя между колючих бомбочек амбрового дерева. Памятные
детали.
Я бросаю взгляд на вишню, деревце Рут, или то, что от него осталось. Оно
несомненно погибнет: наши новые соседи безжалостно обкорнали его в надежде,
что вишня стерпит землеройные работы. Поразительно, как наши поступки во
благо людей зачастую их губят.
Рут была права в своих предсказаниях: наравне с нашими детьми и доходами,
вишня росла и хорошела. Каждой весной дерево раскидывалось над нами
кружевным, нежнейше-розовым зонтиком, и мы устраивали пикник под его ветвями
в цвету — воздушном, как молочный коктейль. Даже когда подросшие дети
прониклис
...Закладка в соц.сетях
