Жанр: Любовные романы
Насколько мы близки
...ушек, вечнозеленые красавицы, которых совсем недавно
так придирчиво выбирали, наряжали и водружали на постаменты в гостиных,
теперь заняли место среди самого заурядного мусора.
— Грустное зрелище, верно? — заметила вместо приветствия Рут. — Держу
пари, Чистюли избавились от елки через день после Рождества.
— Как прошел прием? — спросила я.
Рут выщипнула из веток елки серебристый
дождик
, намотала на палец.
— Помнишь восторг при виде своего имени, выписанного каллиграфической
вязью на карточке гостя модной вечеринки? Помнишь? Было время, когда я
тайком прятала этот квадратик, это воплощение изящества и шарма, в свою
сумочку, уносила домой, хранила, вынимала, разглядывала. Эдакий изысканный
сувенирчик. — Она плотнее завернулась в пальто и подняла кожаный воротник. —
Новогодние решения приняла?
— За дурочку меня держишь, Рут? — Мы давным-давно сошлись на том, что
новогодние решения обречены на провал. Не дождавшись реакции, я все же
призналась: — Скотти за меня принял. Одно.
Рут встрепенулась:
— Скотти? С каких пор ты ему это позволяешь?
Я пожала плечами:
— Решение-то, по правде говоря, довольно милое. Скотти хочет, чтобы я
притормозила. Чтобы в новом году находила время любоваться цветами. Чтобы
перестала торопить жизнь, беспокоиться о следующем дне, следующем письме,
следующем рассказе.
Рут кивнула. Призрачный туман стелился над долиной, где недавние дожди
воскресили журчание ручейка. На другой стороне сквера высился особняк
Лоуренсов, по-прежнему внушительный, но теперь лишенный жизни.
Смешно, не
правда ли, — недавно сказала Рослин без намека на шутливость, — что в самом
начале брака, по горло занятая малышами, ты мечтаешь, чтобы в доме было
чисто и красиво. Потом дети вырастают, у тебя наконец появляются на это
время и силы, но тебе уже плевать. Смешно
.
Пока мы с Рут в молчании смотрели на дом, фонарь над дверью вдруг вспыхнул,
тускло осветив покупной рождественский венок, успевший высохнуть до круглого
остова.
— С Рослин играют краплеными картами, — сказала Рут. — Шулер всегда в
выигрыше. Он получит свою блондинку, деньги, новую жизнь. Ему все, ей
ничего. С нами тоже жульничают, Прил.
— У Шекспира
мужчины
, — уточнила Рут. —
Мужчины умирали, но
случалось это не от любви
.
— Рослин справится, — настаивала я.
— Не знаю, — протянула Рут. — Не уверена.
Я подышала на ладони, согревая застывшие пальцы.
— А с чего вдруг этот вопрос о моих новогодних решениях? Вы с Ридом какие-
нибудь приняли?
— Не знаю, как Рид, а я приняла.
— Ну и?
Рут помолчала. Протяжно выдохнула.
— Отныне за свое счастье отвечаю только я. Я никогда в жизни не открою
утром глаза, полагаясь на кого-то другого, кроме себя. Меня никогда не
собьет с ног безумная любовь или ее отсутствие. Больше никогда — никогда! —
я не подставлю себя под такой удар.
Глядя на Рут, я чувствовала, как между нами вновь, далекий и смутный, встает
желчный призрак непонимания, с которым я впервые столкнулась на конюшне годы
назад.
— Но, Рут... ведь в браке — и не только в браке, в любых отношениях —
твое счастье, твое благополучие идет рука об руку со счастьем другого
человека. Ты жертвуешь долей независимости, потому что ты этого хочешь. Как
можно отделить счастье близкого человека от своего собственного? Как можно
быть счастливой в одиночку, не причинив при этом боль другому?
— Ох, Прил! — Облачка пара отмечали каждое слово Рут. — Ты живешь
ожиданием счастливого конца. Разве писатель имеет право верить в счастливый
конец?
Меня пробрал озноб; опустив голову, я носком ботинка пинала усыпавшие
асфальт еловые иголочки. Зябко пряча руки в карманах, шмыгая носами на
промозглом ветру, проникавшем под пальто, мы долго стояли бок о бок в
густеющих потемках. Впереди, будто долгий срок заключения, нас ждали зимние
месяцы в четырех стенах — мрачные, пустые, бездушные.
— Ты не ответила на мой вопрос, — сказала я упрямо. — Если любишь —
разве можно быть счастливой в одиночку?
— Не знаю, Прил. — Сама не заметив того, Рут дословно повторила свой
недавний ответ. — Не уверена.
Глава восьмая
В конце января Рут утром позвонила мне:
— Выуживай свой ежедневник. Давай смоемся.
— Здорово! — в полном восторге воскликнула я. — Давно пора.
Мы не раз устраивали себе отпуск дня на три, на четыре: уезжали в мартовский
мертвый сезон на побережье, или в горы до первого снегопада, или в тур по
музеям и театрам Вашингтона. Впрочем, ни направление, ни погода, ни
культурная программа не имели решающего значения. Поездки устраивались
исключительно для того, чтобы отдохнуть, сбежать от забот, трудов, рутины
материнства и супружества. То были драгоценные для нас дни непостижимой,
незапланированной, неуправляемой свободы. Мы хихикали и бездельничали как
нерадивые школьницы, судачили как ехидные старухи, спорили, препирались или
наслаждались покоем — без единого ребенка в поле зрения. И без единого мужа,
если уж на то пошло.
Передышка для области таза
, — как с кривоватой
ухмылкой именовала Рут наши поездки. Набив машину книгами и журналами,
спиртным и музыкой, а то и видеокассетами, если в номере предлагалось видео,
мы отчаливали от дома, оставив Скотта и Риду запас готовых блюд, список
телефонных номеров на крайний случай и пространные инструкции по пунктам:
уроки на каждый день, спортивные секции, имена родителей, готовых подвозить
наших детей до школы.
— Когда и куда едем? — спросила я.
— На этой неделе. Не возражаешь? — после секундной запинки отозвалась
Рут. И, уловив мое замешательство, заговорила быстро, горячо: — Да-да,
слишком спонтанно, понимаю, но я тут увидела рекламу уютного отельчика в
окрестностях Эшвилла — у них сейчас как раз есть свободные места. Я уже и
заказала на вторник и среду. Согласна?
— Конечно. — Она меня удивила. Обычно мы вместе обсуждали, когда и куда
поедем, — предвкушение входило в программу отдыха. — Только со Скотта
согласую. Но не думаю, чтобы на эту неделю у него были намечены глобальные
катастрофы.
Машину вела Рут. Мы по большей части молчали, смакуя перспективу долгих
часов праздности. Вытянув ноги навстречу волне теплого воздуха, я лениво
провожала взглядом проплывающие мимо по-зимнему голые равнины в каемке
далеких лесистых холмов. Три часа спустя горизонт вздыбился скалистыми
пиками и дорога завилась спиралью, взывая к снижению скорости, — близилась
граница штата. Ноздреватые остатки недавнего снегопада цеплялись за бордюры
и прятались в тени придорожных валунов. В каком-нибудь футе от окна
вертикально высились скалы, серо-голубые от миниатюрных водопадов, застывших
по пути вниз.
Тоненькая брошюрка горного отеля
Меллоу-Ридж
сулила
уют и уединение
очаровательного уголка
. Подъехав, мы не были разочарованы, несмотря на
перевернутые кресла-качалки, загромоздившие опоясывающее домик крыльцо, и
цепи, сиротливо свисающие с карнизов, до весны лишенные цветочных кашпо.
Бывший охотничий домик, переоборудованный под гостиницу,
Меллоу-Ридж
прилепился на широком выступе скалы, над крутым обрывом в лесистое ущелье.
— Не так-то много у нас гостей в это время года, — рассуждал владелец
отеля мистер Ходжин, провожая нас до дверей номера и хлопоча у небольшого
камина. — Что, девочки, в бега ударились? — Он выпрямился, вытер руки о
штаны и хмыкнул: — Я вот тоже деру дал. Как три года назад смылся со складов
в Нью-Джерси, так ни разу назад-то и не глянул. Ни капельки не пожалел, мэм,
ну ни капельки. Придет охота отель заиметь — милости прошу, рад помочь.
Мы улыбнулись, впитывая его словоохотливую душевность, его выговор янки.
— Ладненько, — продолжал хозяин. — Оставляю вам список ресторанов в
округе плюс кафешку, которая залучила к себе лучшего повара по вафлям во
всем штате. (Я вежливо кивнула. Забегаловки, кафешки, рестораны в четыре
звезды — какая разница? Главное, что готовить не мне.) Уверены, что второй
номер не нужен? — напоследок уточнил он. — С местами проблем нет. Напротив
пустует комнатка ничуть не хуже.
— Нет-нет, спасибо, — поспешила отказаться я. — Мы всегда
останавливаемся в одном номере.
Он одарил нас подозрительным взглядом и попятился за дверь. Хихикнув над
выводами, которые он наверняка сделал, я сдернула с кровати плотное
покрывало и рухнула поперек ложа, прямо на простыню.
— Вот
теперь отдых начался! — Я с наслаждением
потянулась. — Разобранная средь бела дня постель — основное условие жизни
рискованной и декадентской.
— По правде говоря, я чуть не заказала нам отдельные комнаты, — сказала
Рут.
— Что?! — театрально возмутилась я. Мы всегда поднимали на смех
категорический отказ наших мужей спать в одной кровати с мужчиной. — Почему?
Удивительное дело: в студенческих городках ребята запросто надираются,
мутузят друг друга голышом или стаскивают с пьяного друга одежду, а стоит
окончить институт — оказываются в плену гомофобии. Обещай, что с нами так
никогда не будет, Рут! Обещай, что мы никогда не станем слишком взрослыми,
слишком скромными, слишком... не знаю какими!... чтобы жить в одной комнате.
Рут лишь улыбнулась в ответ, рассеянно взяла китайскую безделушку из
коллекции на деревянной каминной полке. Обстановка номера, помимо кровати,
состояла из кресла-качалки и приземистого дубового комода, устланного
скатертью с бахромой. Я подошла к окну, отдернула занавеску из настоящего
фестонного кружева. На фоне неба четко вырисовывались идеально острые, как
заточенные карандашные грифели, верхушки веретенообразных сосен. Зимний день
был тих и ярок до боли в глазах. Безмятежность пейзажа не нарушали ни птицы,
ни падающие листья, ни хотя бы облачко. Невысокие горы в вечнозеленом
убранстве казались небрежно сотканным одеялом из шенили. Горизонт — что
бархатный покос, где древняя, величественная горная цепь Голубой гряды
набегала мягкими серо-голубыми складками.
— Прямо-таки чувственная панорама, — сказала я. — Ты только взгляни,
как одна гряда наплывает на другую.
За спиной потрескивали дрова в камине, разбросанные вещи уже придали комнате
домашний уют.
— Как по-твоему, стоит позвонить — сообщить, что мы добрались?
Рут вытащила из сумки старенькую байковую ночнушку.
— Уговор: домой в этот раз не звоним.
— Идет, — согласилась я, в восторге от нашего совместного беззакония. —
Хотя я уверена, что они без меня не выживут.
— Ты в самом деле так считаешь? — спросила Рут.
Я оглянулась на нее. От самого дома она была необычно молчалива — необычно
для Рут, во всяком случае, — сдержанна, едва ли не удручена. Я отнесла это
на счет необходимости следить за дорогой, но некая холодность ощущалась в
ней до сих пор.
— Куда двинем сначала? — Вопрос Рут я проигнорировала как риторический.
— Здесь есть один букинистический магазинчик, называется
Страницы Эшвилла
.
Всю жизнь мечтала попасть. Между прочим, у меня кое-какие деньжата с
Рождества остались. Составишь компанию?
Мы объехали деревушку — обитель всего местного населения Меллоу-Ридж, —
обойденную богом торговли, если не считать двух-трех лавчонок с причудливым
ассортиментом из предметов первой необходимости и роскошных излишеств:
импортного мыла, акриловых ведерок для льда, итальянского фарфора.
— Расчет на обеспеченных летних туристов, — отметила Рут, пока мы
проезжали домики со слепыми окошками, на зиму закрытыми ставнями. И все же
то тут, то там за изгородями из рододендрона и горного лавра вились змейки
дымков из обитаемых коттеджей.
— Как чудесно было бы жить здесь круглый год. Вдали от цивилизации... —
пробормотала я. — Полное уединение — голубая мечта писателя. — Я хлопнула
Рут по плечу: — Из меня вышел бы классный отшельник, точно?
Рут улыбнулась, не отрывая взгляда от дороги:
— Тебе бы не удалось, Прил.
Рут возражала из добрых побуждений, к тому же была права, но я все же
разозлилась.
— Это еще почему?
— Потому. Тебе нужны люди. Неужели сама до сих пор не поняла?
Пока я грызла ноготь, взвешивая замечание, Рут подсластила пилюлю:
— Тебе нужны люди вокруг, иначе за кем ты будешь наблюдать?
На пологом горном склоне вымуштрованными солдатиками выстроились ряды
идеально ровных, идеально треугольных юных сосенок. Мне вспомнилась Рослин с
ее исполнившейся мечтой о рождественской елке. После горького Дня
благодарения жизнь нашей соседки вошла если не в прежнюю колею, то в некую
рутинную обыденность. Рослин посещала психотерапевта, пусть без особого
энтузиазма, но регулярно, плюс записалась в группу под аббревиатурным
названием
ВБХ
, что расшифровывалось как
Все будет хорошо
.
— Может, стоило пригласить Рослин, как по-твоему? — мимоходом
поинтересовалась я.
— К ней мальчики приезжают на выходные, — отозвалась Рут. — Ей есть
чего ждать. А вот и твои
Страницы
.
Мы открыли стеклянные двери букинистического магазина, и я сделала глубокий
вдох, втягивая в себя хмельные ароматы старой бумаги и чернил. Построенное в
прошлом веке под ресторанчик, здание было узким, с высокими потолками и
дощатым полом, знакомым только с метлой, но не с воском. Побитое временем
зеркало за прилавком оклеено увеличенными и ламинированными книжными
обложками в приглушенных тонах, с допотопным шрифтом двадцатых и тридцатых
годов. На пюпитрах, столах и узких шкафах — хрупкие древности: старинные
карты, манускрипты, купчие на землю, рабов и мануфактуру, бумажная валюта
конфедератов, бесценная нынче лишь для коллекционеров.
И книги... Бесчисленные полки книг, один вид которых вызвал во мне знакомый
страх и тоску писательства. Я пробегала пальцами по корешкам с названиями
знакомыми и неведомыми; радовалась каждому томику, будь он облачен в
роскошную кожу или дерматин, в полиэтилен, защищающий подлинный переплет,
или простенькую мягкую обложку. Я не мучилась жаждой обладания как такового
или ради вложения денег, не гналась за уникальным экземпляром с автографом
автора. Мне было достаточно смотреть, листать и наслаждаться, отыскивать
названия книг когда-то любимых или по-прежнему значимых. Время от времени я
снимала с полки какой-нибудь сборник, открывала на первых страницах,
невольно находя взглядом названия журналов — как популярных, так и канувших
в небытие, — где были впервые напечатаны рассказы.
Добравшись почти до конца алфавита, я взяла с полки книгу и замерла с ней в
руках, вновь переживая почти физическую боль, с которой когда-то читала ее
последние ярчайшие страницы.
Я кивнула:
— История одной супружеской пары. Оба уверены, что счастливы в браке,
оба всем довольны, спокойны, защищены от бед... пока в их жизнь не
вторгается третий, чужак, который попирает... — Я запнулась, вспомнив
жестокую финальную сцену. — Это первое издание, в оригинальной обложке.
Автора уже нет в живых. — Я глянула на едва различимые карандашные цифры на
обороте: — Сто двадцать пять долларов.
Рут присвистнула.
— Бери!
Я мотнула головой.
— Не купишь? Почему?
— Не вижу разумных причин.
Рут бросила на меня оценивающий взгляд и недовольно вздохнула:
— И что с того? Без разумной причины никак, Прил?
Я погладила прохладную обложку, где смутно отражались наши лица: неуверенное
— мое и решительное — Рут.
— Похоже, никак. — Я вернула книгу на место.
Последовав советам мистера Ходжина, мы поужинали в
Высокогорье
—
заведении, отделанном, соответственно названию, в стиле шотландских горцев —
с резными шлемами и геральдическими щитами, клетчатыми скатерками и
домоткаными половиками. Официант принял наш заказ на жареную форель,
наполнил бокалы, вынув бутылку из ведерка со льдом, и я с довольным вздохом
откинулась на спинку кресла, оглядывая ресторанный зал, на удивление
многолюдный для буднего зимнего вечера. Неистребимая привычка вынуждала меня
немедленно заняться любимым делом — сочинять имена, характеры и судьбы
людей, которых я видела первый и последний раз в жизни.
— У меня уже есть на завтра планы, -очень тихо отозвалась Рут. —
Договоренность насчет... встречи.
— Что? — рассеянно переспросила я, с головой погрузившись в чужие, мною
же придуманные судьбы. — Знаешь, я запросто сочиню жизненную историю любого
человека в этом зале. Придумывать факты, события — проще простого. Куда
сложнее подвести под поступки людей движущие ими мотивы.
Рут обратила на меня ясный взгляд:
— Вот ты и опять со своими разумными причинами.
— Глянь-ка на ту женщину, беременную. Месяцев восемь, да еще с
хвостиком, верно? Помнишь то время? — взахлеб продолжала я. — Помнишь это
жуткое ощущение, что ты жирная, раздутая как шар, неуклюжая, будто корова в
джинсе? Ты права, Рут. Сказка о том, что беременные женщины
светятся
, —
это чисто мужская фантазия. Ничто так не бесит нас во время беременности,
как заботливый вопрос мужа:
Ты хорошо себя чувствуешь, дорогая?
Помнишь? —
Я рассмеялась, поднимая фужер: — Тост! За наши многострадальные трубы.
Столкнувшись с непрошибаемым ужасом наших мужей перед ножом хирурга, мы с
Рут четыре года назад все же прошли через операции по перевязке труб, а
потом несколько дней, корчась от боли в низу живота, пестовали и жалели друг
друга. С тех пор родилась шутка, что третий ребенок у любой из нас будет
означать и судебный иск к врачам.
— Помню, Прил. — Деланно ровный голос Рут меня насторожил. — И сейчас
лучше, чем когда-либо.
Моя рука с вилкой застыла на полпути ко рту, а взгляд скользнул вниз, на
живот Рут.
— То есть?...
Она медленно кивнула, не отрывая от меня глаз:
— Именно.
Я ее едва услышала.
— Но это невозможно!
— Статистика, Прил. Один случай на пять сотен. Я и есть тот самый
случай.
Моя вилка звякнула об стол.
— Ничего себе. Держу пари, Рида распирает от гордости. Мистер
Суперпроизводитель.
— Рид ничего не знает, — сказала Рут, и мои глаза вновь округлились от
изумления. — По-твоему, я потащилась бы на край света, если бы он знал? Если
бы я думала, что он согласится? — Обеими руками она вцепилась в край стола.
— Ты все поняла, Прил? Я записалась завтра на половину десятого утра. На
аборт.
— Зачем?!
—
Зачем? — повторила Рут. — Я беременна, — с
ощутимым холодком проговорила она. — Тебе нужны разумные причины? С какой
начнешь? Предупреждаю сразу — обязательный час уговоров я отсидела. — Она
водила пальцем по краю фужера с вином.
Ни сарказма, ни желания оправдаться, ни дрожи в голосе; ни намека на брешь в
броне ее решимости. Я смотрела на Рут во все глаза, потрясенная исходящим от
нее спокойным безразличием. Я вспомнила Рида -прежде он не раз вслух мечтал
о еще одном ребенке; я вспомнила Рослин — во дни семейного благополучия ее
восторженные рассказы о радостях и преимуществах троих детей граничили с
хвастовством. Я вспомнила и своего Скотта — его неприятие абортов было так
сильно, что эта тема возникала у нас в доме лишь в связи с избирательными
кампаниями и обещаниями кандидатов. Между собой мы ее не обсуждали из-за
моей глубочайшей веры в право женщины лично распоряжаться своим телом по
собственному усмотрению и лично — физически ли, морально ли — отвечать за
последствия своих поступков. Но сейчас... Сейчас все было по-другому. Сейчас
это коснулось меня самой. Сейчас это коснулось Рут, и почва моих убеждений
ушла у меня из-под ног.
— Рут, я... А ты не хочешь подождать, посмотреть, что будет?... Ты
делала УЗИ?
— Посмотреть? Подождать? Чего? УЗИ? У меня срок — чуть меньше девяти
недель. — Она помолчала. — Мне сорок четыре года, Прил.
— В сорок четыре тоже рожают, — сказала я, уронив руки на колени и под
столом накручивая салфетку на ладонь. — Слоун уже большая, только представь,
нянька всегда под рукой. А Слоун будет в восторге! — Слова сами собой
рвались с губ. — И Рид, он...
Обрывая мои возражения, Рут качнула головой:
— Нет, Прил. — Она потянулась было ко мне через стол, но передумала. —
Моральные принципы тут ни при чем.
— Да знаю, знаю! — с жаром вырвалось у меня. — Я хоть слово о морали
сказала? Не говорила я этого! — Посетители стали оглядываться, и я понизила
голос: — Ну подумай же, Рут. У тебя есть шанс начать все сначала. Вспомни,
Рослин всегда намекала, что мы что-то упустили в жизни, что в чем-то мы с
тобой ниже ее — потому что у нас лишь по двое детей.
— Рослин... — качая головой, повторила Рут. — А ей не приходило в
голову, что нам с тобой просто хватило ума вовремя
остановиться!
Мой третий ребенок — не божий дар, Прил. Мой третий ребенок —
ошибка судьбы.
Я прикусила губу.
— Но твои шансы были так малы, Рут... Ты сделала все, чтобы больше не
забеременеть, и все же это случилось. Быть может, так... задумано? Свыше? —
Я протянула к ней руку, но ее ладонь осталась недвижно лежать на столе. —
Рут... Я всего лишь пытаюсь быть справедливой.
Неуютная пауза длилась долго, пока Рут смотрела на меня поверх края фужера.
— Речь не о справедливости. И не о том, чтобы начать все сначала. И не
о благе Рида, детей или... или плода. — Выбранный термин был убийственно,
по-медицински стерилен. Рут запнулась, но тут же продолжила, с нажимом: —
Речь о моем благе, Прил. О том, что лучше для меня. Это мой выбор.
Я опустила голову, уткнувшись взглядом в тарелку, где стыл позабытый обед.
— Посмотри на меня, Прил! — сказала Рут. Ее глаза умоляли. —
Пожалуйста. Постарайся понять. Мне не вынести такого бремени. Я не могу
взять на себя заботу еще об одном... человеке. Скажи, Прил, — ты начала бы
все сначала? Ты — смогла бы?
Я знала, о чем она спрашивает. О двадцати годах отречения и ответственности.
О том, чтобы посвятить себя, безраздельно посвятить, другому человеку. Или
не делать этого. Эгоизм против самоотдачи. Дилемма лежала перед нами как на
ладони. Грандиозная дилемма. Грандиознее и существеннее, чем шанс явить на
свет личность, которая, возможно, обогатит человечество. Грандиознее, чем
проблема риска, выбора, последствий. Но существеннее ли, чем шанс еще одной
любви? Чем божий дар рождения? Дилемма. Безыскусная, как новорожденный
младенец. Голая, как правда.
— Нет, — выдохнула я и зажмурилась, отгораживаясь от мелькающих перед
глазами образов. — Не смогла бы.
— Прил. Даже тебе никогда не узнать, насколько тяжело далось мне это
решение. Наверное, я выгляжу твердой и уверенной, но я так близка...
была так близка... — У нее сорвался голос. — До сих пор
я справлялась сама, а теперь мне нужен кто-то рядом. Мне нужно... чтобы кто-
то отвез меня домой после... процедуры. Поможешь, Прил? Сделаешь это для
меня?
Я смотрела на Рут. На женщину, которую любила безоговорочно, в чем-то даже
сильнее, чем мужа. Глядя на нее, я думала о женщинах и о том, что для всех
нас
нужно
становится движущей силой.
Нужно
— и женщины несут домой птиц
со сломанными крыльями, кормят бродячих собак, возделывают клочки бесплодной
пустоши.
Нужно
— и женщины нянчатся с пьяницами, наркоманами,
скандалистами, драчунами.
Нужно
— и женщины героически посвящают жизнь
увечным, недоразвитым, дефективным детям. По иронии судьбы именно женщина
способна понять, что слова
Ты мне нужна
привязывают крепче и дольше, чем
Я тебя люблю
.
Потому что я нужна - стимул неизмеримо
более мощный, чем любовь.
— Да. — Я кивнула. — Ты же знаешь, что сделаю.
Рут не изменила своего решения. Не изменила его, когда мы, расплатившись по
счету, покинули ресторан и уже в зимней темноте, той же дорогой, с Рут по-
прежнему за рулем, вернулись в гостиницу. Не изменила и к утру, пока мы
одевались, и за почти безмолвным
...Закладка в соц.сетях
