Жанр: Любовные романы
Насколько мы близки
...ницей и каждое лето появлялась в лагере с собственной лошадью.
Одно из двух: либо Рут Слоун была избавлена от ненавистных длиннющих
отчетов, которые скаутам полагалось регулярно отправлять домой в качестве
доказательства летних успехов... либо она была искуснейшей лгуньей. Так или
иначе, но Рут практически жила на конюшне, будто ровня и коллега наших
инструкторов по верховой езде. В столовой, на службах в капелле, на утренних
линейках — везде и всегда она была в бриджах наездницы (самых настоящих, а
не в джинсах, которые заменяли мне бриджи) и шикарных черных кожаных
полусапожках, сидевших на ней как влитые (а не в топорных, тяжелых черно-
белых башмаках, в которые влезала я перед уроками езды). Бархатный шлем
обрамлял ее лицо с веснушчатым носиком и своевольными кудрями а-ля Хейли
Миллз из
Ловушки для родителей
— боже, я умирала по этой прическе.
Общительная, остроумная, естественная, не ведающая неловкости в присутствии
воспитателей, она являла собой сплав житейской простоты, физического обаяния
и спортивного изящества. Между нами было каких-то пять лет разницы, но для
меня — целая пропасть в пять световых лет; точно такая же, как между обычной
завистью и чувствами, что я испытывала к Рут Слоун.
Двадцать лет спустя я улыбнулась Рут Кэмпбелл, в девичестве Слоун, сквозь
дымный туман ее спальни.
— Мы встречались. В
Киавасси
.
Лицо Рут осветилось ухмылкой.
—
Киавасси
! Когда? Сколько раз ты там была?
— Три. Шестьдесят пятый, шестой, седьмой.
— Но ведь ты... гораздо младше меня.
— Мне тридцать.
— А мне тридцать пять. — Она кивнула в сторону детей. Обе наши малышки
уткнулись в
Спящую красавицу
, а мальчишки скрылись под кроватью. — Мы с
Ридом не слишком торопились. — На ее лицо набежала тень. — Ты слышала, что
лагерь собираются стереть с лица земли и построить жилой комплекс?
Я замотала головой.
— Послушай, но я же там всех знала, -сказала она без намека на
бахвальство в голосе. — Странно, что тебя не помню. Кто еще с тобой жил?
— Робин Джексон, Элис Сверингэм, Берта... не помню как. А пятая... — Я
прикусила язык. Даже через двадцать лет это имя я вспоминать не хотела, хотя
поневоле помнила его не хуже, чем имя самой Рут. Полли Франклин,
бесформенная, рыхлая, с безобразно отрезанной челкой, которую она
отращивала, а пока зачесывала уродливым круглым гребнем, так что волосы
стояли дыбом вроде наэлектризованного ореола. — Полли Франклин, — нехотя
закончила я.
Рут в изумлении округлила глаза:
— Бедная Полли?
Я кивнула. Мы и двадцатью словами не перемолвились, а Рут общалась со мной
как с задушевной подругой детства.
— Жертва везде находится, верно? — погрустнела она. — Заслуженно или
незаслуженно, жертва людей или обстоятельств, но находится непременно.
Все скауты были обязаны перед завтраком чистить зубы, а Полли в первое же
утро устроила сцену.
Не могу, — хныкала она. — Меня вырвет, если я почищу
зубы перед тем, как поем
. Мы обменивались хитрыми взглядами: враки, просто
хочется в постели поваляться подольше. Тренер тоже не купился на нытье Полли
и ровно в 7.15, в одном строю с остальными, погнал ее к длинному желобу,
заменявшему нам раковину. Ниагарские водопады ливанули из дюжины кранов, и
мы послушно согнулись над желобом, сжимая в руках бесформенные тюбики.
— Чтоб мне провалиться! — вдруг заорала Берта. — Она блюет через нос!
Два десятка десятилетних девчонок вмиг отпрыгнули назад, явив жуткую сцену.
Полли не сочиняла. Зубная щетка торчала у нее изо рта, а из носа потоками
бежали сопли, слюни, рвота и зубная паста. Тренер бросился вперед, вынул
щетку изо рта Полли, велел умыться и привести себя в порядок.
Со второго дня смены Полли разрешили пропускать начало первого занятия,
чтобы после завтрака она могла добежать до домика и почистить зубы. Но на
ней уже стояла неизгладимая печать: Полли обрела известность не меньшую, чем
если бы ее имя объявили в
Ночь наград
среди победителей по стрельбе из
лука, верховой езде или гонкам на каноэ. Она стала известна всему лагерю под
гадкой кличкой Бедная Полли. Она стала посмешищем, жалким изгоем.
Однако, сама не зная и не желая того, Бедная Полли взяла реванш. На каждом
воскресном лагерном сборе, глядя на освещенные языками костра лица, я
слушала, как директор лагеря читал рассказы из журнала
Колода
,
еженедельного издания скаутских сочинений. Я слушала директора и отчаянно
молилась в душе, чтобы выбрали хоть что-нибудь из моих выстраданных работ, и
уговаривала себя, что меня отсеивают по возрасту, а не из-за сомнительного
таланта. И каждый воскресный вечер притихшие от восхищения члены всех трех
племен слушали какой-нибудь из рассказов Бедной Полли, хотя я и тени автора
ни разу не видела у дверей вотчины Рэта. Бедная Полли писала свои
лаконичные, сочные опусы в одиночестве, оставляла их на столе у Рэта — и их
принимали. Бедную Полли не нужно было учить, как писать или что говорить.
— Ты права, — согласилась я с Рут.
На следующее лето Бедная Полли в лагерь не приехала. Она стала жертвой
Киавасси
. Не наводнения, не преступления, даже не бедности. Жертвой людей.
В какой-то степени все мы такие жертвы.
— Да, ты права, — повторила я.
Рут оглянулась на детей и прижала палец к губам:
— Ш-ш-ш. Наши шеегрызы, жуколовы, шторолазы притихли. — Она утащила
меня обратно в кухню, ткнула пальцем в стул и дернула на себя дверцу
холодильника. — Садись! На закуску даже ореховой пасты нет, зато вино
имеется. Присоединишься?
Я лишь вскользь подумала о Скотти, который вот-вот должен был вернуться с
работы, — и, кивнув, смахнула кукурузную палочку со стула.
— Вот, пожалуйста. — Рут широким жестом обвела кавардак на кухне. — Вся
моя жизнь у тебя перед глазами. Пресловутая открытая книга. Двое детей, один
супруг. Рут-и-Рид. Звучит? Стараемся терпеть друг друга и ремонтную разруху.
— Теперь ты! — приказала она. — Говори! А я пока сварганю что-нибудь на ужин
из остатков обеда. Расскажи о себе все.
Я и рассказала. Пять лет разницы и двадцать лет с нашей последней встречи
растаяли, поглощенные замужеством, детьми, сходством жизненных событий. Я
пила вино, говорила и смотрела, как талантливая, прелестная, домашняя Рут
Кэмпбелл терла сыр, разбивала яйца и обжаривала вареную картошку. Так они
нас в конце концов и нашли — Бетти и Слоун, Джей и Грейсон, Рид и Скотти. Мы
о них забыли, о наших детях и мужьях, о слагаемых наших жизней.
Глава третья
Тем хмурым вечером я в первый и последний раз постучала в дверь дома Рут.
Стук — это для чужаков и торговцев. И для детей, когда дверь в родительскую
спальню заперта.
А Рут ко мне и вовсе ни разу не постучала.
Без приветствия и каких-либо предисловий она на следующее утро зашла ко мне
на кухню, выдернула рисунок Бетти из-под магнита на холодильнике, заменила
его листком из блокнота и провозгласила:
— Наиважнейшая информация!
Поставив чашку, я вслух прочла печатную строчку вверху листа:
—
Абсолютно не готовы к долгому убожеству жизни
.
— Это тоже наиважнейшая информация, — сухо прокомментировала Рут, — но
я имела в виду список ниже. Необходимые адреса и телефоны. Парикмахерская,
врачи, химчистка, порядочный автослесарь, портниха, водопроводчик, заказ
пиццы и китайских блюд на дом и — по блату — засекреченный телефонный номер
женщины, которая печет лучшие карамельные пирожные в штате. Если будешь
хорошей девочкой, добавлю и номера нянек для детей. — Она поморщилась и
вздохнула: — Когда сама найду.
Нянек нашла я, не совсем законным путем. Я курсировала вблизи школ,
автобусных остановок и прочих мест, где толпятся школьники и домохозяйки, и
на месте проводила интервью с каждой, показавшейся честной, смышленой или
проявившей больше чем секундный интерес к Джею и Бетти — пленникам детских
кресел в машине. В следующий четверг я позвонила Рут:
— Тащи детей ко мне. Пойдем на двухчасовой сеанс в кино.
— Конечно, Прил, как скажешь. Вот только сначала соберу урожай золотых
монет с деревьев и слетаю на Барбадос. Короче, когда рак на горе свистнет.
— Я нашла дневную няньку.
— Врешь.
— Не вру.
Трубка умолкла. А потом:
— Кино посреди дня? Что за декадентство. У меня сегодня тысяча дел.
— Ну еще бы. И завтра, и послезавтра. Знаешь что, Рут? Ты себе ничего
не позволяешь. Давай-ка рискни и позволь себе два часа безделья.
Я не увидела, я почувствовала, как лицо Рут расплывается в улыбке.
— Уже идем.
С тех пор фраза
могу себе позволить
стала для нас чем-то вроде мантры в
самых разных ситуациях.
Могу себе позволить малину зимой, по бешеным
ценам
.
Могу себе позволить отложить готовку ужина, пока не дочитаю книгу
.
Могу себе позволить сменить постельное белье на день позже графика
.
Могу
себе позволить вечером напиться
. Ирония судьбы: в конце концов Рут
позволила себе и тот, решающий шаг.
На заре нашей дружбы много времени занимал обмен информацией. Не только
наиважнейшей
— адресами и телефонными номерами, без которых наладить жизнь
в пригороде невозможно, но в основном личной — кто мы есть, что мы думаем и
как пришли к тому, кто мы есть и что думаем. Я никогда не чувствовала себя
должником Рут за миллиарды мелких услуг и соседских знаков внимания. Такой
уж она была. Но при желании я могла бы пройтись по дому и показать картину,
которую она помогла мне повесить, мебель, которую мы вдвоем тягали из
комнаты в комнату.
— Перекур, — стонала она. — По-моему, я заработала грыжу.
— Это вряд ли, — скептически отзывалась я. — Только если ты ненароком
превратилась в мужика.
Наша дружба была удачей, или предначертанием, или судьбой. Мы пропустили
неловкий период — смущение, опаска, скрытность, попытки уловить подтекст
слов, сомнения, осторожные проверки, приглашения на кофе, — свойственный
нечаянным знакомствам. Связь между нами быстро, радостно и без усилий, минуя
обмен любезностями, переросла в теснейшую дружбу.
— Встреча завтра в пять утра на улице, — сказала Рут как-то вечером,
через три недели после того, как я спасла ее от потопа и пожара.
— Рут, я тебя обожаю, но не перегибай палку. Мы еще очень далеки от
стадии
ради тебя я на все пойду
.
— Доверься мне.
— Вот так они все и говорят — любовники, когда готовятся наставить тебе
рога, дантисты, когда крошат тебе зубы, и прочие подозрительные личности.
— Такова уж стоимость тишины, цена спокойствия. Доверься мне.
Я и доверилась. Рут подняла меня ни свет ни заря ради записи в ясли —
ежегодного зверского испытания для новичков, требующего сообразительности,
коварства и готовности стоять в ледяной предрассветной темени, в числе пяти
десятков соискательниц, на улице перед низким, уродливым зданием приходского
правления. Будто стадо стреноженных вьючных лошадей, мы притопывали ногами и
косились друг на друга, сверкая белками глаз в свете оставленных включенными
фар наших авто. Желанные места в яслях превратили нас из коллег по
материнскому труду в конкурентов: мать против матери. Далеко не в последний
раз в жизни я позавидовала детям, которые попросту вышвыривают нахала,
посмевшего влезть без очереди, пинком под зад.
— По-дружески я должна была бы посоветовать тебе присоединиться к
местной церкви, — пробормотала Рут. — Активные члены общины вне конкуренции.
Но ты, кажется, не из лицемеров.
— Благодарю за комплимент, я оценила. А ты сама член общины?
— Зависит от того, что под этим словом понимать. Наши имена где-то
записаны, но я там почти не появляюсь. Достало. И службы достали, и само
патриархальное устройство церкви.
Это замечание оказалось намеком на то, что произошло в будущем, оно многое
объясняло, но я не продолжила тему, внезапно пораженная догадкой:
— Слушай-ка, выходит, Грейсон уже получил место? Зачем же ты сюда
приехала?
— Исключительно pour vous, радость моя. Я же говорила, за спокойствие
нужно платить.
Она подтолкнула меня вперед. Мы были уже близки к цели — столу, где
собирались и раскладывались в алфавитном порядке анкеты соискателей.
— Одного ребенка впихнешь — братья и сестры принимаются автоматически.
Как в жизнь, так и в дошкольное заведение, — добавила Рут. Мы вновь
забрались в машину, грея окоченевшие ладони под мышками.
— Скотти способен налить молоко в миску с хлопьями? — поинтересовалась
она с мрачным безразличием. Но в уголках ее рта таилась улыбка.
— Был способен, когда я в последний раз проверяла. — Я вновь вспомнила
о своей матери, чей ненавистный в детстве вопрос все чаще и чаще задавала
собственной семье:
У вас что, руки не из того места растут?
— Отлично, — отозвалась Рут и свернула к
Дому завтрака
.
Уютный ресторанчик был радушен и заманчив, как коричный тост; масляно-
желтый, теплый, сыроватый, он гудел от голосов посетителей и суеты
официантов. Мы заказали у стойки апельсиновый сок и кофе с пирожными.
— Где пропадала, Рут? — оживилась при виде нас круглолицая кассирша.
— Подгузники меняла. Конфетами объедалась.
Кассирша рассмеялась, покачивая внушительным бюстом под нагрудником
форменного фартука.
— Здесь даже твое имя знают? — изумилась я, вслед за Рут протискиваясь
на скользкое сиденье в тесной кабинке.
— У меня есть друзья в высших сферах. — Пожав плечами, Рут разорвала
пакетик с сахаром. — И в нижних. Во время беременности я меньше времени
проводила дома, чем здесь. Углеводной наркотой накачивалась. Девять месяцев
умирала по всему горячему, сладкому и сдобному. Нет, вру. Добавь еще девять.
— Рут впилась зубами в теплый, пушистый, пропитанный джемом бисквит. — М-м-
м! Вкуш-шно! — промычала она с набитым ртом и, подняв дымящуюся пластиковую
чашку, чокнулась со мной: — Твое здоровье.
Через неделю после нашей предрассветной промозглой вылазки на запись в ясли
переменчивая мартовская погода заявила о себе, и Создатель даровал Гринсборо
восхитительно теплый день. Я выдала Бетти и Джею по коробочке цветных мелков
(предназначенные для рождественских чулок, они туда не попали — в своем
маниакальном стремлении приготовиться к празднику заранее я так припрятала
многие подарки, что откопала только при переезде) и устроилась на крыльце,
блаженно подставив лицо солнышку.
— Гляди, рак кожи схватишь! — крикнула Рут, хлопнув дверцей машины.
— Я хватаю витамин D, — отозвалась я, не открывая глаз. — И увиливаю от
похода за овощами.
— Иди хватать свои витамины и увиливать здесь. Заодно мне компанию
составишь.
Пришлось все-таки открыть глаза. Рут была едва видна за деревом в цвету, что
торчало из багажника ее машины. С каждым рывком Рут розоватые лепестки
планировали на дорожку.
— Японская вишня! — сообщила Рут из гущи веток.
Нам потребовались четыре руки и все силы, чтобы переместить громоздкий ствол
с шаром из спутанных корней в садовую тележку. Рут решительно вцепилась в
ручки тележки и пыхтя покатила ее в центр лужайки перед домом.
— Угнездись вот здесь, — скомандовала она, кивнув на траву. — А я
постараюсь угнездить вишню. — Она взяла лопату, воткнула лезвие в землю и
прыгнула сверху, как ребенок на педальки
палки-скакалки
.
— Разве деревья не положено сажать осенью? — спросила я.
— Положено, — согласилась Рут, выворачивая первую полную лопату земли.
— Но мне полгода понадобилось, чтобы выбрать между кленом сахарным и вишней.
Одно дерево роскошно весной, другое бесподобно осенью.
Мимо нас бело-голубым вихрем просвистел кабриолет с откинутым верхом,
набитый громогласным молодняком.
— Тпру, идиоты! — понапрасну надсаживаясь, проорала Рут вслед
исчезающим габаритным огням. — Когда в следующий раз вернешься из магазина,
— обратилась она ко мне, — оставь машину на улице, чтоб таким вот
головорезам приходилось тормозить. Я уже завалила администрацию требованиями
сделать тротуар. А то ни с коляской погулять, ни малышне на великах
поездить, ни порисовать, — добавила она, кивнув в сторону нашей четверки,
которая целенаправленно испоганивала толстыми пастельными мелками
асфальтовый пятачок перед воротами Кэмпбеллов. — Толку, правда, от моих
жалоб... Похоже, окрестности Фишер-парка все еще значатся, на жаргоне
агентов по недвижимости,
районом мигрантов
, и власти не желают с нами
считаться. Перевожу на нормальный язык: банковские счета у нас жидковаты в
сравнении с обитателями особняков чуть севернее, где горничные собачек
выгуливают. По тротуарам, между прочим, выгуливают, — уточнила она и
захрипела от усилия, когда острие лопаты наткнулось на корень. Гладко
отрезанный остаток корня белел, как репа, на фоне местного краснозема.
— Ух ты! — оценил Джей.
Обняв ноги, опустив подбородок на колени, я смотрела вдаль, за лужайку Рут.
Вид с крыльца у нее не отличался от моего. Район неровным кольцом охватывал
лесистый косогор городского парка, пронизанного тропинками и редкими
ручейками. Детская площадка с качелями, деревянной крепостью и футбольным
полем была не последним аргументом в пользу нашего переезда. Плоские
прямоугольники крыш многоэтажек в центре города проглядывались отсюда сквозь
сетку еще по-зимнему голых ветвей деревьев. В двух кварталах слева и позади
нас, по-над высоким берегом реки, бежала монорельсовая дорога.
— Кто мы такие есть? — продолжала Рут. -Случайные жильцы пригородного,
изрядно поблекшего района, который ушлые агенты разрекламировали как заново
вошедший в моду. Винегрет из бездетных карьеристов, патлатых чудил,
всяческих
художников, доживающих свои дни стариков и
бесстрашных пришельцев вроде вас. — Рут присела на корточки, убедилась, что
яма достаточно глубокая, и принялась кромсать лопатой дно — рыхлить землю. —
Мы с Ридом между собой зовем этих... — она махнула рукой в сторону одного из
соседних домов, — чистюлями. Ни одного дня сбора мусора не пропустили. Ни
разу газеты у ворот не оставили. Цветочки в горшках на крыльце высаживают
строго по сезонному графику. Во-он там... живут Безымянные Полуденники.
Нерасписанная парочка. Заскакивают домой в обеденный перерыв, трахнуться по-
быстрому. Небесно-синий особнячок через четыре дома от нас тоже
предположительно обитаем, но поскольку хозяев мы в глаза не видели, то
прозвали их Кротами. — Рут открыла пакет с торфяным мхом и тщательно
перемешала содержимое с землей на дне ямы.
Подобрав увесистый ком земли, Слоун швырнула его в яму.
— Прекрати, Слоун, — сказала ей мать.
— А знаешь, Рут, мне понравилась идея назвать дочь своей девичьей
фамилией.
— Гм. Безраздельный эгоизм или старая добрая традиция южан. Зависит от
твоей точки зрения. Кто бы ни родился — мальчик ли, девочка, — был обречен
носить имя Слоун. А в другой раз — Грейсон. Аналогичная история. Грейсон —
мое второе, незаслуженно забытое имя.
— А Рид не возражал, что в его честь ни одного ребенка не назвали?
Рут ножом вскрыла мешок, защищавший корни вишни, и остановила на мне мягкий
взгляд:
— Они оба названы в его честь. Они оба на всю жизнь — Кэмпбеллы.
Я промолчала — с этим не поспоришь. Потом оглянулась на звук автомобильного
гудка и увидела, как Рут помахала проехавшему мимо
универсалу
с деревянной
обшивкой.
— Это кто? Рослин Лоуренс?
— Угу. Мать-настоятельница местной общины. Она ведь засвидетельствовала
тебе свое почтение с традиционной запеканкой?
— Она... да, заглянула на минутку.
Мне не хотелось посвящать Рут в подробности своего знакомства с этой
соседкой. Рослин Лоуренс, в отличие от Рут свято соблюдающая традиции,
действительно вскоре после нашего переезда постучалась к нам в дом. Открыв
дверь, я обнаружила на крыльце женщину, державшую за руку чумазого Джея.
— Это ваш ребенок? — спросила женщина. Я молча смотрела на нее. — Вы
знаете, что он гулял совершенно один?
В голосе незнакомки звучала искренняя тревога, а вовсе не обвинение, но меня
все равно захлестнул шквал противоречивых чувств; щеки вспыхнули, под
мышками взмокло. Стыд — за то, что, отчаявшись развлечь Джея дома, отпустила
его в парк, с пакетом крекеров и строгим наказом глядеть в оба. Злость — из-
за того, что совершенно незнакомая женщина позволила усомниться в моих
методах воспитания и уронила мой родительский авторитет. Страх — оттого что
я подвергла своего малыша опасности из чистого эгоизма, ради минутного
покоя. И благодарность — за то, что чужой человек позаботился о моем
ребенке.
— Да, знаю, — наконец ответила я, собрав остатки собственного
достоинства. — Я следила за ним из окна. — И добавила каверзно: — Ты ведь не
подбегал к дороге, правда, Джей?
Моя попытка переложить вину на его плечи сына не испугала.
— Мам! Ты говорила, что когда кто-то умирает, то становится твердым.
— Так и есть. — Я неловко переминалась под пристальным взглядом Рослин,
она явно была не из тех, кто одобряет дискуссии о смерти с маленькими
детьми.
— А я нашел птичку у нее в саду... — Джей ткнул пальцем в Рослин. —
Совсем без крови и совсем не твердую. Только она все равно была мертвая.
Рослин улыбнулась:
— Мы ведь еще не знакомы. Я Рослин Лоуренс.
— Прил Хендерсон. А это Джей.
— Мам, почему, ну почему? — твердил Джей, пропустив мимо ушей светские
любезности взрослых.
Рослин махнула рукой на особняк в колониальном стиле у другого края сквера и
объяснила, словно извиняясь передо мной:
— Птицы то и дело бьются об окна нашей спальни на втором этаже. То ли
собственное отражение их привлекает, то ли они что-то атакуют за стеклами,
уж не знаю... Я услышала стук... — она запнулась, — выглянула из окна и
увидела его. Вашего сына, я имею в виду. Совершенно одного в парке.
— Ну скажи, мам! — не унимался Джей.
(Скажи
означало
объясни.) - У нее глаза были
закрытые. Птичка как будто спала, только она была мертвая. Тогда почему она
была такая мягкая? Мам?
Я опустилась на корточки и заглянула в глаза Джею, своему искателю
приключений, рожденному для жизни на вольных просторах. Качели и горки его
не влекли, не обещали никаких секретов, зато любой ручей таил сказочные
сокровища — водяных жуков, головастиков, неуловимых, как ртуть, мальков. Я
опасалась бактерий и битых стекол на дне, а мой сын ликовал, отважно
исследуя черную трубчатую пещеру водостока под дорогой. Червяки, упорно
цеплявшиеся за жизнь, приводили его в восторг, да и к слизням он относился с
не меньшим пиететом.
— Не знаю, Джей. Думаю, та птичка так сильно ударилась о стекло, что
сломала... крылья, — сказала я, и у Джея задрожали губы от несправедливости
жизни, от беспощадности ее наугад направленной кары. — Проходите в дом,
пожалуйста, — обратилась я к Рослин. — Я так благодарна вам за внимание к
Джею.
— Нет-нет. — Она отступила. — Меня отбивные ждут!
Сейчас, глядя вслед затормозившей в конце улицы машине, я угадала в
штуковине на заднем сиденье очертания детского креслица.
— Не может быть.
— Не может. Сокращенное от Беркшир. — Рут ухмыльнулась.
Я любовалась домом Лоуренсов — вне всякого сомнения, самым большим в
квартале, с симметричными колоннами по обе стороны крыльца и застекленным от
пола до потолка вторым этажом. На лужайке росла гигантская магнолия, а
полукруглую клумбу обступили рододендроны.
— Красивый у них дом, — сказала я.
— Не в пример нашим хибарам, в их резиденции... — Рут понизила голос до
театрально-почтительного шепота, — потолки высотой три с половиной метра и
паркет повсюду! ЧГШ, на моем языке. Чертов гребаный шик.
— Но во дворе чаще всего только одна машина.
— Берк редко бывает дома. Он бухгалтер, офис в центре города, дорога в
один конец — три четверти часа. А как только где-нибудь открывается
охотничий сезон, Берк уматывает и на все выходные.
—&
...Закладка в соц.сетях
