Жанр: Любовные романы
Насколько мы близки
... завтраком с чудесными вафлями, наверняка
лучшими во всем штате. Впрочем, сама Рут ни к чему не притронулась.
— Совсем ничего не хочешь? — спросила я. — Может, хотя бы чашку кофе?
— Ничего за четыре часа, — отозвалась она бесстрастно. — Процедура
проходит под местным наркозом.
Рут снова вела машину, время от времени сверяясь со схемой проезда,
набросанной на обороте прошлогоднего, до нелепости праздничного приглашения
на какую-то вечеринку.
— Клиника работает всего два дня в неделю, — сказала она, притормаживая
на повороте в центре городка. Листовка на столбе с телефоном-автоматом
кричала громадными буквами:
РАВНЫЕ ПРАВА ДЛЯ НЕРОЖДЕННЫХ ЖЕНЩИН!
— Так-так, — протянула я. — Феминистские воззвания против абортов.
Похоже, подъезжаем.
Вырулив на парковку у приземистого одноэтажного здания, Рут заметила:
— Обрати внимание, вывески нет. Вполне уместная анонимность. Ожидала
увидеть пикет с плакатами? — добавила она, поймав мой опасливый взгляд.
Опустив ключи в сумочку, Рут рассеянно побарабанила пальцами по рулю. —
Зайдешь со мной?
Внутри все было обыденно, слишком обыденно. Примитивно. Заурядно. Дерево в
кадке, окошко регистратуры, стандартная папка для записи клиентов,
регистраторша в белом халате, дверь в святая святых с табличкой
Посторонним
вход воспрещен
. Рут увели моментально, и я осталась в приемной с бутылочно-
серыми стенами, без единого окна. Но осталась я не в одиночестве. Полдюжины
других посетителей, мужчин и женщин поровну, лет от двадцати до пятидесяти,
как и я, занимали гнутые пластиковые кресла, бездумно или нервно листая
журналы или изучая пустым взглядом крапчатый линолеум на полу. Кто эти люди,
кого они сюда привезли, как и почему не нашли иного выхода? Какие причины
подтолкнули их к этому шагу? Что они чувствовали — сожаление? Радость? Или,
наравне с Рут, всего лишь холодную решимость? Кем каждый из них приходится
женщинам, исчезнувшим за дверью, — отцом, матерью, сестрой, любовником,
мужем? Или подругой, как я? Типичная сцена в приемной больницы, ничем не
отличающаяся от тысяч таких же в других больницах, где лечат глаза, уши,
желудки и позвоночники. Или делают аборты. Я отчаянно старалась думать о чем-
нибудь другом, но мои мысли были с Рут — там, за закрытой дверью, в недрах
клиники.
Кто-то тронул меня за плечо:
— Вперед?
Вздрогнув, я обернулась.
Уже одетая, спокойная, собранная, Рут протянула мне ключи:
— Твоя очередь.
Ни кресла-каталки. Ни постанестезионной апатии. Рут не пошатнулась, не
скривилась от боли, не повисла у меня на руке.
На обратном пути она вслух читала
памятку пациента
, отмечая галочкой пункт
за пунктом, словно штудировала список запланированных на субботу дел.
—
Следите за выделениями. При обильном кровотечении
немедленно обращайтесь к врачу. Следите за температурой тела. Не используйте
тампоны. Воздержитесь от сексуальных отношений в течение недели. Слабая улыбка тронула ее губы.
— Воздержитесь, — повторила Рут. — С этим особых проблем не будет.
Пачка тампонов,
забытая
рядом с унитазом, — вот и весь фокус. — Она
отвернулась к окну, и я скосила глаза на ее профиль. — Бог ты мой, до чего
они брезгливы. Мужчины.
На перекрестке мы остановились на красный, через дорогу тяжело ковыляла
беременная женщина — медленно переваливалась, бесконечно медленно. Я
постукивала по рулю, в душе кляня никак не желающий переключаться светофор.
— Похоже, воды вот-вот отойдут, — сказала Рут. — Воодушевляющее
зрелище, не правда ли?
— Рут... — начала я, совершенно беспомощная перед лицом столь пугающего
самообладания.
— Прошлой ночью я почти не сомкнула глаз, — прервала меня Рут. — Мое
счастье, что прикорнуть средь бела дня на отдыхе не возбраняется. — Она
повернула ко мне голову. — Верно?
В нашем гостиничном номере, пока Рут рылась в сумке, отыскивая ночную
рубашку, я отводила глаза. Старалась не видеть резинового пояса, стянувшего
ее живот, толстого слоя прокладок между ее ног. Я старалась не замечать
возникшей между нами пропасти. Рут легла в постель, а я, придвинув кресло к
окну, устроилась с книгой.
Безуспешно. Чтение не отвлекало. Мой взгляд ежеминутно притягивался к Рут.
Чуть слышный стон сорвался с ее губ — и в следующий миг я уже сидела рядом.
Рут почти затерялась на широком ложе, и от вида хрупкой, тонкой, как у
ребенка, шеи у меня защемило сердце, в котором любовь и сочувствие вытеснили
раздражение и обиду на ее непостижимую холодность. Рут беспокойно
шевельнулась во сне, и рубашка соскользнула с ее плеча, открыв округлость
груди, молочно-белой, с ниточками голубых прожилок. Я смотрела на эту грудь,
тяжелую, мягкую, и думала о первых днях материнства. Кормление по первому
голодному крику, разбухшие груди, утренние муки, когда рубашка от подсохшего
молока стоит колом и похрустывает, словно крахмальный воротничок. Склоняясь
над раковиной, чтобы почистить зубы, я вдыхала собственный запах, в котором
кафешный душок скисшего молока сливался с удушливым, пряным ароматом
оранжереи. Я вспоминала, как, застилая постель, набрасывала одеяло на
простыню всю в молочных пятнах, похожих на следы от спермы. Всего лишь
сосуды для молока, думала я. Резервуары. Сидя рядом с подругой на
гостиничной кровати, я вдруг исполнилась стихийной, примитивной ненависти к
мужчинам. Ко всей мужской части человечества.
Рут снова застонала.
— Я здесь, — шепнула я, поглаживая ее по волосам. — Я с тобой, Рут.
Ее глаза под опущенными веками задвигались, и она обхватила пальцами мое
запястье, останавливая движение руки.
— Когда я рожала Грейсона, — тихо произнесла она, — схватки длились
десять часов. Я заранее вылила столько лака на волосы, что они были тугими и
жесткими. Мы с Ридом посещали класс естественных родов — в первый раз, сама
знаешь, все этим грешат, а уж потом соглашаются на любые лекарства. Кроме
разве что мазохистов. Вроде Рослин. (Я кивнула в ответ на ее слабую улыбку.)
Рид так старался, выполнял все инструкции, делал все по правилам. Без
остановки массировал мне затылок — все тер и тер, все эти десять
нескончаемых часов, пока я металась по подушке. Когда Грейсон наконец
появился на свет, волосы у меня стояли дыбом, сальные, свалявшиеся. Мне дали
зеркальце — полюбоваться на себя. Всем было очень смешно, — рассеянно, вся
уйдя в воспоминания, добавила она, — а мне почему-то нет. — Отвернувшись,
Рут подтянула колени к груди и замерла калачиком, как младенец в утробе
матери, разрывая мне сердце этой позой.
— Чем тебе помочь, Рут?
Она хохотнула — хрипло, горько.
— Разве что помочь напиться? Одного сейчас хочу — надраться до
беспамятства. — Она зарылась лицом в подушку и стала мять живот, комкая
рубашку между пальцами.
— Что, Рут, что?! — вскинулась я. — Больно? Спазмы?
Ответ донесся едва слышным шепотом:
— Я... я ведь все знала. Абсолютно все. Медицинских книжек начиталась в
библиотеке. Врачей расспрашивала. Прочла что только есть по этой теме. Все
термины назубок выучила. Расширение и извлечение. Маточная полость. До чего
же я грамотна во всем этом, Прил. Вот только никто не предупреждает... Никто
тебя не предупреждает, Прил...
— О чем? — Я склонилась к ней поближе; веки Рут по-прежнему были
стиснуты.
— Я намеренно выбрала клинику, а не кабинет гинеколога, чтобы быть с
другими... такими же, как я. Общность как-никак. Вместе вроде бы легче. Мы и
были
вместе, Прил... Мы лежали в общей палате — без
сна, в полном сознании. Но не вместе. Каждая сама по себе. Мы не общались.
Не делились пережитым. Молча лежали. Как зомби. Нас разобщили страх и стыд.
И ненависть. Мы ненавидели друг друга, презирали за то, что сделали. Сорок
пять минут на восстановление организма! — выкрикнула, словно выплюнула, она.
— Рут, послушай... — напуганная этим взрывом, решительно сказала я,
обхватив обеими ладонями ее руку выше локтя и ощущая под пальцами скованные,
напрягшиеся мышцы. — Эти женщины — жертвы инцеста, или у них уже по шестеро
детей, или их изнасиловали, или им по двенадцать-тринадцать лет!
— А я, Прил? Я?! — всхлипнула Рут. Душераздирающий горестный вой
пронесся по комнате. — Никто не предупреждает... — простонала она, и этот
тоскливый звук что-то испепелил во мне, как превратил в прах и частичку Рут.
Она содрогнулась — и окончательно проиграла в борьбе с собой. Ее тело
сотрясали рыдания, она свернулась в тугой клубок, притиснув колени к
подбородку и вдавив кулаки в щеки. А в ее голосе с каждым словом нарастала
истерика.
— Я думала, это просто. Как обычный осмотр. Ну почему они не накачали
меня наркозом до беспамятства, Прил?!
Я схватила ее за плечи, рванула на себя, заглянула в лицо, искаженное
отчаянием.
— Перестань, Рут. Прошу тебя, перестань.
Она отпрянула — от меня, от бесплодных уговоров, от сострадания.
— Мне это нужно. Выслушай меня, Прил. — Она хватала ртом воздух
судорожными глотками, от которых грудь ее ходила ходуном. — Я все слышала!
Этот сосущий звук! Хлюпанье, Прил! Хлюпанье! — Из-за рыданий слова рвались
из ее горла то сдавленным хрипом, то тонкими, жалобными всхлипами. — Боже,
этот звук! Хлюпанье...
извлечение! Я отвернулась, словно этим жестом могла отвести от Рут ее несчастье, отвести
ее страдания, отвести от нее жестокие образы.
— Хлюпанье, — стонала она, обхватив себя руками. — Ты поднимаешься с
кресла и видишь кожаные петли — они свисают, как стремена... как
наручники... тебя стреноживали ими, как скотину. И ты знаешь, что где-то
там... под креслом... эмалированный таз, к которому идет трубка... и твой
малыш, и вся ты высосана через эту трубку, будто содовая через соломинку, и
все это скоро окажется в ржавом мусорном баке, и внутри тебя пусто-пусто-
пусто, и все кончилось-кончилось за какие-то десять минут!
Я зажмурилась, а открыв глаза, постаралась сосредоточиться на дешевых
потолочных плитках, а не на безумном монологе Рут.
Детали,
думала я.
Детали потолка. Детали аборта. Рут
рядом со мной снова застонала и вдавила ладони в глазницы.
— Жизненные показатели! — проскрипела она. —
Жизненные
показатели! - И принялась раскачиваться взад-вперед, ритмично, в
бездумном трансе, намертво зажав ладони между бедрами. Матрац колыхался
волнами от сотрясавшей ее сильнейшей дрожи. Никогда. Никогда в жизни я не
поверила бы, что боль бывает осязаемой.
Я забралась на кровать с ногами и притянула Рут к себе, словно в попытке
вернуть ее в лоно, где не было вины, сожалений, страшных решений.
— Ш-ш-ш, — нашептывала я ей на ухо, сквозь пряди волос, которые
забивались мне в рот. — Я рядом, Рут. Я с тобой.
Она схватила обе мои руки, стиснула, оставив белые полумесяцы от ногтей на
моих ладонях.
— Не уходи, Прил. Не бросай меня.
— Не уйду, — сказала я, всей душой желая дать ей больше, чем ничтожное
утешение объятий, но не в силах проникнуть в глубины этой бездонной скорби.
Так мы и раскачивались, будто одно целое, долгие, долгие минуты — или часы,
— пока ее тело в моих руках не обмякло расслабленно... а скорее в
изнеможении.
— Приляг, Рут.
Она послушно откинулась на подушки, по-прежнему в моих объятиях, по-прежнему
сотрясаясь в конвульсиях слез.
Я прижимала ее к себе, гладила, что-то шептала, и постепенно рыдания стихли
до редких судорожных всхлипов. Дыхание Рут становилось ровнее, спокойнее,
пока она снова не задремала — разбитая, измученная, опустошенная. Свободная.
От горя. От ребенка, который у нее
мог быть.
Я разожгла камин, достала из ящика комода ключи от машины, осторожно
прикрыла дверь спальни и вышла в ледяную черноту ночи, чтобы найти
круглосуточный магазин. Рут открыла глаза, когда я вернулась. Устлав пол
вокруг камина покрывалами, одеялами, подушками, я безмолвно поманила ее к
себе. И мы устроились в мягком гнездышке, в рубиновом мерцании поленьев, в
обнимку друг с другом, чтобы сообща противостоять зловещей ночи, зловещей
правде. Мы жадно черпали ложками из простых стаканов банановые ломтики в
сладком молоке, как будто, отгородившись от мира одеялами и запихиваясь
ребячьими лакомствами, могли вернуться в свое безгрешное детство.
Утром Рут была на ногах раньше меня, полностью одетая, за исключением
стареньких замшевых полусапожек, которые крутила в руках.
— Взгляни. — Она подняла обувь на вытянутой руке. Я присмотрелась. Во
всю длину каждой подошвы белели полоски лейкопластыря с черными печатными
буквами: РУТ КЭМПБЕЛЛ. Рут провела пальцем по полоскам, с грустным
удивлением качая головой. — В клинике прилепили, — пробормотала она. —
Вчера. Точно я могла забыть собственное имя. Похоже на те бирочки, что
цепляли нашим малышам в роддоме: ДЕВОЧКА КЭМПБЕЛЛ. Я сохранила обе. — Она
сморщилась, сильно побледнев.
Я спрыгнула с кровати и забрала сапожки из ее стиснутых пальцев.
— Не надо, Рут. Скажи, как ты себя чувствуешь? Боль? Кровотечение?
Она качнула головой:
— Нет. — И приложила ладонь к груди: — Только вот здесь.
Машину вела я. Рут опустила спинку сиденья и молча смотрела в обтянутый
мягкой кожей потолок салона. Она заговорила лишь на подъезде к Гринсборо.
— Помнишь, как во время походов кто-нибудь из нас отпускал шутку и мы
буквально катались по земле от смеха? Помнишь? — упавшим голосом спросила
она. — Больше такого не будет.
— Неправда!
Она щелкнула ручкой, вернув спинку на место, и обратила взгляд на меня:
— Правда. Не будет больше наших девчоночьих каникул. Этот... эта
поездка всегда будет напоминать о себе, уничтожая радость. Как шрам от
глубокой раны. Это моя вина. Я обокрала нас обеих, Прил. Лишила чего-то
ценного в жизни. И нашу невинность я тоже убила.
— Ну что ты, Рут! — возразила я. — Невинными мы никогда не были.
— Были, Прил.
На дорожке у дома Кэмпбеллов я заглушила мотор. День только-только перевалил
за середину; дети еще не вернулись из школы, мужья — с работы.
— Спасибо, — сказала Рут. — Спасибо за то, что не бросила меня, когда
обман раскрылся; за то, что привезла домой, за то, что вынесла это...
очищение души. — Она мимолетно улыбнулась. — А я чуть было не купила твоего
Стегнера — в качестве материального
спасибо
, но название... — Она
запнулась. — Прости... не смогла.
Мы расстались не сразу, надолго застыв в молчании, которое и сближало, и
тяготило. Когда февральская промозглость выстудила салон машины, я наконец
отстегнула ремень безопасности и протянула Рут ключи. Ее пальцы сомкнулись
вокруг моих ледяным кольцом отчаяния.
— Обещай, Прил. Поклянись. Никогда. Никогда, Прил.
Я заглянула в ее глаза, где плескалась скорбь.
Веки припухли и покраснели, но белки были странно, пугающе ярки.
— Никогда, Рут.
—
Миссис Хендерсон, известна ли вам какая-либо причина, какое-
либо обстоятельство или, возможно, ситуация, которые могли бы подтолкнуть
миссис Кэмпбелл к ее шагу? — В ожидании ответа прокурор возвел взор к
потолку, как сделала и я два года назад. — Какой-нибудь мотив для ее
поступка? Мотив. Память зацепилась за это слово.
— Придумывать факты, события — проще простого, — сказала я. — Куда
сложнее подвести под поступки людей движущие ими мотивы.
— Без разумной причины никак, Прил? — спросила Рут.
— Миссис Хендерсон? Подняв глаза, я посмотрела на Рут. Ее ответный взгляд не умолял, в
нем не было ни страха перед разоблачением, ни надежды на сострадание. Малыш
скоро отметил бы второй день рождения. Он уже ходил бы. И
говорил. — Никогда, — сказала я. —
Никогда? -
озадаченный, переспросил
прокурор. Судебный репортер выжидающе вскинул голову. — Не известны, — исправилась я. -
Такие
причины мне не известны.Глава девятая
Через неделю после нашего с Рут возвращения из горного отеля Берк тоже
вернулся в белый особняк на нашем холме. Он прибыл без предупреждения и без
фанфар. Если бы не его джип на подъездной дорожке, мы бы остались в
неведении — настолько погружены были в себя воссоединившиеся супруги. Мне
несложно представить, как он униженно вымаливал прощение, с какой робкой
надеждой во взоре просил принять его в лоно родного дома и семьи. Или в лоно
жены. Еще проще мне представить, как таяла Рослин, пока Берк лживыми
уговорами и лестью прокладывал обратную дорожку в ее сердце и в ее постель.
Берк проявил себя неплохим актером, весьма талантливо сыграв роль
раскаявшегося блудного мужа. Болтал, должно быть, о проблемах переезда, о
нудных, но необходимых процедурах, с ним связанных: отказ от съемного жилья,
отключение телефона, объединение счетов. Они строили планы на будущее,
клялись друг другу измениться, делились надеждами. Утром седьмого дня Рослин
проводила его на работу, помахав на прощанье с крыльца, — сияющая, блаженно
удовлетворенная вновь обретенной опорой, пресыщенная сексом. На традиционной
прогулке тем днем мы с Рут увидели Рослин первый раз за неделю. Она
притормозила возле нас и выглянула в окошко машины, не в силах сдержать
улыбку во весь рот.
— Берк вернулся! — сообщила она.
— Мы заметили, — ответила Рут.
— Рада за тебя, — сказала я. — Ты счастлива? (Рослин кивнула, залившись
краской.) Пройдешься с нами? Мы обойдем квартал, а ты присоединишься у
своего дома.
— Спасибо, сегодня никак не могу. Записалась к гинекологу.
— Что случилось? — спросила Рут.
Рослин хихикнула, как девчонка, и помотала головой:
— Ничего страшного. Банальный цистит.
Болезнь новобрачных
, как
говорится.
Рут украдкой наступила мне на пятку. Какими бы интимными подробностями ни
делились мы с Рут между собой, от застенчивых откровений Рослин мы обе
неизменно ежились в душе.
А Берк больше не появился. Он провел с женой ровно неделю. Семь дней, всего семь. Вполне достаточно.
— Не надо, — советовала Рут. —
Не ищи
работу. Не показывай, что способна прокормить себя. — Не надо, — говорила я. —
Не уступай
ему. — Не надо, - предупреждали мы хором. —
Ничего не подписывай. — Не надо отчаиваться. Не надо прощать. Не надо тешиться
надеждами. Не надо. Не надо. Не надо. Не надо распахивать перед ним двери дома. Смени
замки.
Ни в коем случае не спи с ним — вот что должны были мы посоветовать Рослин.
Но мы были столь же наивны, как и она; мы не догадывались о подлом спектакле
Берка; мы вместе с ней пребывали в безрассудном неведении о том, что ночевка
в одном доме с изменившим супругом рассматривается судом как акт прощения.
Негодяю достаточно провести ночь на диване в соседней комнате, чтобы закон
отмел все обвинения в измене и отказал пострадавшей стороне в компенсации. А
Берку удалось куда больше. Он задержался не на одну ночь и провел их не на
диване за стенкой. Под звуки его вероломных заверений в любви и искренности
хрупкая броня обиды Рослин слетела с нее вместе с одеждой.
Способность Берка к разрушению не знала границ, как не знало границ доверие
Рослин.
Три дня спустя прибыли новые документы: официальные бумаги по разделу
имущества, с установленными датами оценки совместно приобретенных вещей —
мебели, столового серебра, даже сервизов и декоративных настенных блюд.
Разномастную кухонную посуду
Берк оценил в сорок долларов и еще в двадцать
пять —
карнавальные костюмы детей, хранящиеся в стенном шкафу гостиной
.
Следуя инструкциям своего адвоката, Берк заснял на видео содержимое дома —
всех до единого шкафов, ящиков, кладовки, буфета и полок — как противовес и
компенсацию его оклада, сбережений, пенсионных накоплений, всех доходов до
последнего цента, чтобы судья счел разномастную кухонную посуду и
карнавальные костюмы детей существенным подспорьем для Рослин, на которое
она могла безбедно существовать, не посягая на честно заработанные деньги
Берка. Как будто ей пришло бы в голову посягать на его капиталы. Дом
предписывалось оценить и продать немедленно, расходы возлагались на обе
стороны поровну. Не прошло и сорока восьми часов, как столбик с
металлической табличкой
Продается
был вбит в мерзлую землю лужайки перед
домом. Как последняя точка в акте предательства. Конец всему. Полное
разделение имущества, судеб, жизней.
Мы слышим о
повреждении рассудка
в результате страшных физических травм
-несчастных случаев, падений, побоев и электрошока, но рассудок Рослин, ее
слабая психика пострадали не меньше. Она пребывала за пределами понимания
или гнева, где-то в мрачных подземельях драмы и несчастья, застилавших,
затуманивавших трусливое, выверенное зверство Берка. В ступоре своего горя
она безмолвным зомби недвижно пережидала, пока банковские служащие и агенты
по недвижимости в сопровождении странных парочек дергали ручки окон,
заглядывали в туалеты, измеряли кладовки и уточняли возраст посудомоечной
машины. Нашего общества Рослин не искала. Невинная жертва с потухшим
взглядом, она пряталась в доме и в себе. Я видела ее лишь однажды, но узнала
эти пустые, отстраненные глаза, потому что видела такие же, но помоложе, три
десятилетия назад, на лице Бедной Полли в
Киавасси
. Я должна была
проникнуться их беспросветной болью — и действовать немедленно. Мы должны
были встать по обе стороны от Рослин. Рут и я.
У него был шанс стать
героем
, — как-то пошутила Рослин, когда охотничья когорта Берка отменила
запланированный на выходные отстрел животных. Берк все равно уехал — один,
-хотя мог провести два дня дома с женой. И стать ее героем.
Какая-то дьявольская предопределенность виделась мне в похоронной процессии
дорогих автомобилей, которые полные оптимизма агенты все слали и слали к
дому Лоуренсов.
— Надеюсь, каким-нибудь стариканам не продадут. Здесь их и так хватает,
— заметила Бет, вместе со мной наблюдая за очередным сверкающим
мерседесом
, медленно подкатывавшим к воротам белого особняка.
Я оставила грубость без внимания, понимая, что в дочери говорит злость на
обстоятельства, неподвластные даже прежде всесильным родителям. Неизбежная
продажа дома детей расстроила: зваными или незваными гостями, они
переступали порог владений Лоуренсов гораздо чаще, чем мы, взрослые. Здесь
они играли в прятки, хоронясь в благоухающих кедром темных уголках шкафов, а
по субботам угощались на кухне щедрыми французскими тостами. Они утопали в
кожаных креслах в кабинете и в восхищении замирали перед застекленным
шкафчиком с ружьями Берка, любуясь блеском полированных прикладов и
металлических деталей. Но в настоящий восторг их приводила стеклянная спальня-
веранда на верхнем этаже, причудливый архитектурный шедевр с тремя стенами
сплошь из окон — тридцать шесть штук, как однажды гордо сообщила Слоун.
Стеклянная веранда ломилась от увлекательнейших игрушек, из которых выросли
мальчики Лоуренсов. Здесь нашли приют комплекты
Юного шпиона
,
электрический
Футбол
, по обшарпанному жестяному полю которого скрипели
неуклюжие пластмассовые игроки, стопки журналов
География планеты
и старый
матрац — прислоненный к стене, он нисколько не уступал горке на детской
площадке. Полная комната таких ненужных, таких чудесных вещей.
Во вторник Джей как раз и отправился к Рослин за теми самыми журналами, в
надежде их красочными фотографиями компенсировать недостаток собственного
усердия в подготовке доклада по географии. Эпизод десятилетней давности,
когда Рослин нашла Джея болтающимся у нее во дворе без присмотра, оказался
печальным пророчеством. На этот раз Джей нашел Рослин.
Закрыв глаза, она лежала на кушетке, на стеклянной веранде, и, как в случае
с птичкой десять лет назад, Джей решил, что она спит. Но как и та птичка,
Рослин не спала; из-под ее головы, просачиваясь сквозь матрац, мерно капала
кровь, скапливаясь густой, блестящей лужицей на полу. Нет, Рослин не спала.
Она была убита единственной, смерт
...Закладка в соц.сетях
