Жанр: Любовные романы
Насколько мы близки
...оносной пулей, точно направленной
собственной рукой из ружья мужа, благо в ее распоряжении имелся целый
арсенал.
— Рослин безобидна, — когда-то сказала Рут.
Несчастная, обманутая Рослин. Она оказалась безобидна для всех, кроме самой
себя.
Вопросы полиции и врача сыпались плотной картечью, чью убойную силу не
смягчал сочувствующий шепоток адвокатов. Мне казалось, я наблюдаю со стороны
за прогоном на театральной сцене пьесы, которую сама написала: мы с Рут, обе
в джинсах и растянутых водолазках, воротники которых давно пали жертвами
бесчисленных стирок, напротив нас — люди в униформе, облеченные властью, но
не способные помочь Рослин. Мы собрались в сверкающей кухне Рослин, мечте
американской хозяйки.
Я отвечала механически, односложно, не имея ни сил, ни желания втиснуть
события последних шести месяцев в одну строчку на типовом полицейском
бланке. Рут была немногим лучше, разве что агрессивнее.
— Вы знали о том, что это может произойти, мэм?
— Нет, — ответила я.
— А вы как думаете? — отрезала Рут.
— Это стандартная процедура, мэм, — кротко объяснил офицер полиции. —
Вы нашли какую-нибудь записку или письмо?
— Нет.
— Вы виделись с ней недавно?
— Нет, — сказала я.
— Что подразумевается под
недавно
? — спросила Рут.
— Имелись ли какие-либо симптомы, какие-либо указания на то, что она
может причинить себе вред? Наложить на себя руки?
— Какие именно? — спросила Рут.
— Э-э-э... — Офицер замялся. — Суицидальные настроения?
— Ни в коей мере, — сказала Рут. — Рослин — местный Крысолов и
Супержена, ради других прошибавшая стеклянную крышу.
— Прошу прощения? — переспросил офицер.
Рут едва взглянула на него.
— За подробностями — будьте добры, к ее мужу.
Наложить на себя руки. Я молчала, внезапно привлеченная
архаичной мягкостью, уклончивостью оборота, свойственного поколению наших
родителей. И вновь вырисовывались, обретали четкие контуры детали. Детали,
которым наверняка не найдется места ни на одной анкетной строчке.
Зубы Рослин. Ее неестественно, сказочно ровные зубы, безукоризненностью
которых я когда-то вслух восхитилась.
Ну да, ну да, — кивнула она. — Уж эти
мне резаки. Я скриплю ими во сне. Безотчетно. Годам к шестидесяти сотру до
десен
.
Ногти Рослин. Я вспомнила, как она сорвала заусенец, продолжая что-то
говорить, не обратив внимания на боль и кровь, полумесяцем проступившую
вдоль основания ногтя.
Мой взгляд остановился на листочке, который Рослин прикрепила задорной
магнитной фигуркой к дверце холодильника:
Амариллис в кладовке,
29 нояб.
. Памятка, чтобы в точно высчитанный день вынести
отборный клубень из темноты чулана в светлый, теплый уголок, где цветок
блистательно и гордо раскроется раструбом, вдали от гибельного холода.
Вот!
— хотелось мне сказать. — Вот вам искомый симптом. Или суицидальное
настроение
. Легко ли жить с такой тягой к деталям? Рут жестко ответила за
нас обеих.
Наложить на себя руки. Фраза не из тех, что можно было
найти на измочаленных страницах библиотечных книг, которые позже приносила
мне Рут. Как это похоже на Рут — собирать факты, выискивать смысл
бессмысленного в графиках, схемах, столбцах статистических отчетов.
Неоспоримые факты, иллюстрирующие, как к восьмидесятым годам
мирные
и
пассивные
способы самоубийства среди женщин — таблетки, угарный газ,
прочие отравы — уступили место огнестрельному оружию
в качестве
предпочтительного способа
.
В особенности на территории
американского Юга
, -вслух читала Рут. Недоставало лишь описания
внешности Рослин; все остальное, все возможные причины были дотошно
перечислены в подробном научном тексте.
Женщины, которые лишают себя жизни
после ухода мужа, решаются на самоубийство из-за невозможности исполнять
роль жены и матери. Наибольшее число самоубийств отмечается среди женщин,
которые полностью посвящают себя семье
. Факты, данные, исследования
венчались безжалостным, тривиальным выводом:
Мужчин на самоубийство чаще
всего толкает финансовый или душевный кризис. Женщины убивают себя из-за
мужчин
.
Погиб ли человек в катастрофе, по собственной воле или от старости — его
смерть требует процедур, схожих и налаженных, как заводской конвейер.
Столкнувшись с обстоятельствами, к жестокости которых жизнь их не
подготовила, Уильям, Трей и Дэвид в оцепенении, но стоически выдержали
неизменные ритуалы: получение тела, соболезнования, прощание. Скотти и Рид
мерили шагами крыльцо Лоуренсов, с трудом подыскивали нужные слова, нервно
звенели мелочью в карманах брюк и перебрасывались приглушенными, неловкими
фразами с незнакомыми людьми. Мы с Рут на протяжении двух суток были частью
антуража смерти, занимая посты то у входных дверей, то на кухне. Меня
потрясло количество женщин, которые несли в дом Лоуренсов беспомощные знаки
сочувствия — пироги и запеканки. Я не знала этих женщин ни в лицо, ни по
именам. Принимая дары, подавая их на блюдах, пристраивая в морозилку, я
ежилась от стыда за свою, пусть невольную, самонадеянность. Я столько лет
пребывала в убеждении, что мы с Рут были дружны с Рослин, а на деле
числились среди целого сонма таких же сравнительно близких приятельниц.
С горьким чувством вины оставшегося в живых я убеждала себя, что мы с Рут
вовсе не стремились исключить Рослин из своего круга. Просто она всегда была
выше нас, выше нашего уровня жизни с конструкторами
Лего
, мелкими долгами,
вечным ремонтом и эскимосскими иглу из рафинада в качестве иллюстраций к
школьным докладам. У Рослин было больше денег, больше детей, больше
свободного времени.
Это правда. Но правда и то, что Рослин Лоуренс была в высшей степени
женственной и смиренной — и мы с Рут сознательно отгораживались от нее,
чтобы не иметь ничего общего с этими качествами и не заразиться ими. Если бы
мы чуть раньше протянули руку дружбы, если бы приложили усилия, если хотя бы
приоткрыли перед Рослин занавес над нашими удивительными отношениями —
возможно, мне не пришлось бы терзаться догадками, могла ли я предотвратить
трагедию Рослин и оградить своего сына от страшной находки. Я опоздала. Не
спасла Рослин, не защитила сына.
Берк на похоронах не появился. Последние штрихи и детали легли на наши с Рут
плечи. После ухода священников, скорбящих родственников и друзей разбирать
осколки сломанной жизни остаются женщины. И в прежние времена, и в грядущие,
и всегда. Никто не заметил ржавых потеков крови, что просочились с веранды и
изуродовали белоснежные стены и потолок кухни. Мы с Рут заметили. В четыре
руки мы сняли со шкафчика пыльные декоративные корзинки с
разномастной
посудой стоимостью в сорок долларов
и отдраили стены. Мы скатали тонкий
матрац и унесли в мусорный контейнер за много миль от дома. Мы избавились от
старых журналов, настольных игр, сломанного утюга, рваных шелковых абажуров.
Мы отдали на благотворительную распродажу книги и одежду, карнавальную
бижутерию и целый короб туфель для подружек невесты.
Мы не искали записку — и не нашли.
— Нет-нет, — сказала Рут. — Девяносто процентов самоубийц о записках не
думают. Пишут только те, кто надеется, что в последний момент их остановят.
Мы вернули на место перевернутые, сваленные за лестницей стулья, вычистили
ковровую дорожку и, затащив пылесос на веранду, отыскали розетку. Пылесос
послушно загудел, собирая грязь и наполняя наши легкие воздухом с ощутимым
ароматом елки -по-весеннему свежим, по-зимнему лесным. Обе жены, матери,
хозяйки, мы поняли, что вдыхаем запах елочных иголок, высохших,
задержавшихся в недрах пылесоса и источающих благоухание, которое в любых
других обстоятельствах навевало бы праздничные образы. Аромат иголок
рождественской елки, от которых Рослин, послушная долгу, не так давно
очистила веранду.
Глава десятая
Когда вы в последний раз видели ответчицу? — Во второй половине дня накануне ее отъезда на лыжный
курорт. — И как бы вы определили эту поездку? Можно ли сказать, что
решение было принято в последний момент, экспромтом, — или обдумано
тщательно, заранее? — Не знаю. И до сих пор не знаю.
Изученная со всех сторон, разложенная по полочкам памяти, каждая секунда тех
двадцати четырех часов казалась мне исполненной знамений, отягощенной
предвестиями беды. Каждый жест, слово, фраза, улыбка, прикосновение. Самый
обычный день. Наш последний день.
Я стояла на пороге сарая Кэмпбеллов, и в моем вопросе была лишь доля шутки.
— Как ты смеешь бросать меня, одинокую и беззащитную, на целых десять
дней? — спросила я.
Рут шурудила в дальнем углу, среди колышков для подвязки помидоров,
бейсбольных бит и велосипедных насосов.
День был праздничный — Страстная пятница, — освободивший детей от бремени
гособучения. На следующее утро Рут вместе с Грейсоном и Слоун отправлялась в
горы кататься на лыжах — на все весенние каникулы. Лыжный курорт
материализовался в разговорах вскоре после похорон Рослин. Рут везла детей
куда-то на запад, отвергнув все знаменитые курорты — Аспен, Вейл, Джексон-
Хоул, Теллюрайд. Точного места назначения я не знала, да и не особенно
стремилась выяснить. Я знала главное: Рут уезжает и мне будет очень ее не
хватать.
— Тебе останется Рид, — глухо донесся до меня голос Рут из-за рядов
глиняных цветочных горшков и груд мешков для листьев. — Если, конечно,
удастся выковырять его из кресла перед телевизором.
Рид с семьей не ехал: поездка оказалась слишком поспешной для отмены его
деловых встреч.
Пасха в том году была ранней, как и весна в целом. Баскетбольные матчи плей-
офф неотвратимо приближали чемпионство и церемонии награждения, которые
ежегодно парализуют жизнь в Северной Каролине. Завтраки и обеды, вечера
перед телевизором, рабочие встречи — все подчинялось расписанию игр
университетских команд высшей лиги, течение повседневной жизни замедлялось,
зато поднимался уровень адреналина в крови спортсменов-любителей, к числу
которых я никогда не принадлежала. Пока Рут копалась в сарае, я призывала на
помощь воображение, чтобы представить падающие с неба хлопья, ровную гладь
катков, заснеженные пейзажи. Тщетно.
— Ты уверена, что снег в горах еще не сошел, Рут?
— Весна там приходит минимум на месяц позже. Все дело в широте.
— В долготе, — поправила я. — И все равно. Я остаюсь при своем мнении:
либо тебе неведом страх, либо отказали мозги. Одна, с двумя детьми, на
жутких склонах Скалистых гор?...
В недрах сарая что-то зловеще громыхнуло.
— Есть! — Рут победоносно вынырнула из угла с пластмассовой бутылью
фунгицида в руке. — Так и знала, что он где-то здесь. — Во второй руке белел
бумажный пакет. Она сжала пакет и брезгливо сморщилась: — Нашла под клубнями
нарциссов, которые собиралась прорастить. Сгнили. Фу, гадость.
В ее взгляде как в зеркале отразилась моя собственная мысль.
Амариллис в кладовке, 29 нояб. Со дня смерти Рослин
прошло три недели.
— Как Джей? — негромко спросила Рут.
— Не знаю. Честно, не знаю. Молчит. Замкнулся в себе. Погружен в мысли.
Я пытаюсь вызвать его на разговор. Мне кажется, он не столько напуган,
сколько опечален, и это естественно.
— Дети обладают силой и стойкостью, о которых взрослые и не
подозревают. Ты и представить себе не можешь, насколько гибкая у них
психика. Нам стоит больше доверять их способности противостоять бедам.
Войнам, голоду. Самоубийству.
— Надеюсь, ты права.
Защитный экран гриля скрывал сумбур металлических подпорок, плоских кругов,
припаянных к трем вертикальным зубцам. Рут приподняла все это рывком и
нырнула в сторону двери, ловко перепрыгнув через сеялку.
Бок о бок мы пересекли ее двор и остановились у задней его границы. С нижних
веток кизила в соседнем дворе свисали пасхальные яйца на ниточках. Кивнув на
них, я сказала:
— Сделай милость, объясни суть этой традиции.
Рут рассмеялась.
Под соседским деревцем юные серебристые листики жонкилии были приподняты и
тщательно подвязаны к стеблям.
— Ты только посмотри на этих бедняжек, — продолжала я. — Изувечены,
будто ступни китаянки. — Я перевела взгляд на живой бордюр двора Рут, где
вечнозеленые кустарники соседствовали с лиственными, чьи жизненные соки уже
заструились по веточкам, робко обещая цветение.
Рут печально качнула головой:
— Жаль, ни у тебя, ни у меня не нашлось ничего подходящего для могилы
Рослин.
Я кивнула. Мы побывали на кладбище в Великий четверг, по пути на вечернюю
службу. Рут удивила меня, пригласив пойти с ней в церковь.
— Я не религиозна, — всегда утверждала она. — Но ради детей приходится
ходить, иначе против чего они станут бунтовать?
Таинства, литургии и впитанные в семье традиции веры накрепко привязали меня
к церкви. Службы я посещала неизменно — скорее по привычке, нежели из
искреннего желания. Однако, несмотря на все ее бунтарство, Рут знала о
религии и теологии -трактовки, история, противоречия верований — больше, чем
кто-либо иной из моих знакомых. Чтобы разобраться с туманными библейскими
ссылками, мне достаточно было обратиться к Рут. Она могла разъяснить отличия
синоптических евангелий, многообразие значений слова
любовь
в
древнегреческом, родословные Сары, Ребекки и массы иных женщин, даже имен
которых я никогда не слышала, — и при этом она упорно держалась в стороне от
церкви. Мы со Скотти сцепились как-то вечером по поводу ее демонстративного
отказа посещать службы: возможно ли исповедовать искреннюю веру в
одиночестве, или же без поддержки прихожан не обойтись? Скотти отражал любые
мои доводы и оправдания, а я жалела, что Рут нет рядом. Вот уж кто расплющил
бы его оборону с легкостью парового катка.
Вполне живая, купленная в цветочном магазине пасхальная лилия все равно
выглядела бессмысленно и невыносимо фальшиво на фоне простой мраморной плиты
в изголовье могилы Рослин. Рут избавилась от обертки из фольги, но
пластмассовый горшок вряд ли выиграл от этого. Пока я крутила горшок, вжимая
его в еще не осевшую красную глину, остроконечные симметричные листья цветка
подрагивали вверх-вниз над лаконичной надписью могильной плиты — имя,
фамилия, даты рождения и смерти — и в конце концов хором свесились влево,
будто под хмельком.
— Господи, — сказала я. — Эта наша лилия какая-то... ну, не знаю.
Банальная. — Согласна, — ответила Рут. — Но ведь важно внимание.
Мотив
поступка — вот что имеет значение. Ничего, — быстро добавила она,
— все равно украдут, еще до воскресенья.
— Как это?! — Подобное кощунство мне в голову не приходило.
— Так уж повелось. Разве что кладбищенские обычаи существенно
изменились с тех пор, как мы с матерью носили цветы на могилу отцу. Кто-
нибудь да пристроит цветочек на могилу
своего родного и
любимого. — Она коротко хохотнула. — Как будто Богу сверху не видно!
Мы еще постояли в густеющих сумерках, убивая время до начала вечерни.
— В Рождество мама делает три венка, — сказала Рут. — По одному на
каждую половину двойных входных дверей и третий папе на могилу. Целый день
трудится. Рид всегда восхищался этим трогательным жестом. Однажды я
предупредила, чтобы не вздумал умирать — в надежде, что я стану мастерить
венки на его могилу. — Переждав мой смех, она спросила: — А ты стала бы -для
Скотти?
— Нет, — заверила я в ответ.
— Ты когда-нибудь думаешь... — Рут запнулась.
— О чем?
— Когда мы с Ридом ссоримся, он, бывает, спрашивает:
Ты вообще-то
любишь меня, Рут?
И знаешь, вопрос-то, оказывается, не так прост. Страшный,
в сущности, вопрос. Один из тех, что призывают срочно осенить себя крестным
знамением, как будто слова, произнесенные вслух, могут сбыться. Но по правде
говоря, я иногда смотрю на него и задаюсь тем же вопросом.
Люблю
ли я Рида? И меня это пугает.
— Вопрос? Или ответ?
— И то и другое. — Если Рут и хотела услышать мои признания, то
дожидаться их не стала. — Пора, — сказала, глянув на часы.
А я ответила бы — да. Я тоже иногда спрашиваю себя, люблю ли я Скотти.
Я забыла, когда последний раз присутствовала на вечерне. Служба показалась
мне приглушенной, чуточку смазанной, как краски оконных витражей, которым не
хватает дневного света. Я не единожды слышала библейские отрывки, молитвы,
псалмы, но в тот вечер, без воскресно-утреннего нытья детей, без ерзанья
любителей гольфа, мечтающих поскорее слиться со своими клюшками, слова
обретали более глубокий, благоговейный смысл, напряжение, значимость. С
последним аккордом гимна я потянулась за сумочкой, но Рут остановила меня,
прижав мою ладонь своей к скамье. Два священника в сопровождении служек
плавно, бесшумно, степенно обошли ризницу и алтарь. Не обращая внимания на
трех других, каждый исполнял возложенную на него задачу: вынимал свечи,
сворачивал белоснежные накидки, сдвигал подушечки для преклонения колен в
одну сторону, закрывал врата. С медного креста над алтарем и деревянного
распятия под аналоем были так же неспешно, торжественно сняты и убраны
прозрачные пурпурные великопостные покровы. Наконец, святые отцы и их юные
помощники сняли собственные одеяния — богато расшитые у священников, чисто
белые у мальчиков. Алтарь и его служители смиренно освободились от всех
внешних атрибутов. Каждый жест совершался в глубочайшей, мертвой тишине, и с
последним коленопреклонением участников действа верхнее освещение погасло.
Алтарь погрузился в неожиданную, театрально-эффектную темноту. Безмолвная
торжественность и символизм разоблачения алтаря обожгли слезами мои глаза.
На лице недвижно следившей за сценой Рут были написаны покой и безмятежное
ожидание.
Сейчас, за несколько часов до вылета, Рут в своем саду перебирала в пальцах
листочки низенького куста дейции, мягкие, как гагачий пух. Будущий цвет
дейции, белоснежное изобилие, пышно-нежное, будто фата невесты, пока
прятался в тугих зеленых коконах бутонов.
— Жалко, не увижу, — вздохнула Рут.
— Увидишь. Дейция цвести не спешит. К твоему возвращению, глядишь, и
спирея ее догонит.
Мне не удалось скрыть опасения, что, убаюканные обманчивым теплом, тоненькие
побеги раньше времени вспыхнут цветочками. Я боялась, что доверчивость
приведет их к гибели от мстительных атак зимнего холода. Несмотря на
легендарную мягкость нашего климата, снежные бураны в конце зимы у нас
далеко не редкость.
— Никогда не смогла бы работать на земле как профессионал. Пройдет
гроза — растения погублены, а мое сердце разбито. Слишком велика вероятность
беды, тебе неподвластной.
Стиснув губы — то ли от моего последнего замечания, то ли просто от
сосредоточенности, — Рут опустилась на корточки и рассеянно смахнула волосы
со лба. Среди каштановой густоты прядей тонко серебрилась седина. Я следила,
как напряглись ее плечи, когда она с усилием воткнула подпорку в землю рядом
с кустиком. В свои сорок четыре Рут все еще была ослепительно хороша, изящна
как супермодель и при этом в завидной физической форме — очень может быть,
благодаря верховой езде, которую я даже не рассматривала в качестве
подходящей нагрузки для своих мышц. Меня же писательство одарило лишь
морщиной между бровей, не поддающейся никакому макияжу.
— Верхом там ездить будешь, Рут?
— Помнишь ту даму из каталога
Санданс
? Еще как буду. Всю жизнь.
Все каникулы, мысленно поправила я. Единственная
обмолвка. Но замечание насчет каталога, который Рут показывала бог знает
когда, меня отвлекло. И следующий вопрос я тоже недооценила:
— А ты чем займешься?
Разумеется, я решила, что вопрос касается предстоящей недели. Никак не
будущего в целом.
— Начну изучать возможности своей новой игрушки. — Первый приз за мою
новеллу принес мне пятьсот долларов, добавив к которым кое-какие сбережения,
я купила компьютер. — Когда вернешься, тебя встретит компьютерный гений.
Представляешь, сколько эта машинка сэкономит мне времени? Сочиняй в свое
удовольствие!
— Думаешь, это все?
— Что — все?
Она бросила на меня оценивающий взгляд через плечо.
— Как продвигается книга?
— Давай сейчас не будем. Расскажу, когда вернешься.
Рут на корточках передвигалась вдоль ровного ряда цветов, стараясь втыкать
подпорки точно между стеблями. Года три назад она высадила пионы — после
трехмесячных, в течение всей зимы, обсуждений и исследований преимуществ
пионов перед розами.
— Выбор очевиден, Рут! — провозгласила я, штудируя вместе с ней
январские журналы и каталоги, глянцевые страницы которых изводили нас
садоводческими шедеврами. -Неужели ты предпочтешь великолепие пионов,
несомненно гордое, красочное, буйное, но
временное
великолепие — месяца три, не дольше, — красоте розовых кустов,
цветущих с апреля вплоть до самого Дня благодарения? Да разве это
альтернатива?
— Эврика! — вместо ответа воскликнула Рут.
Мы с ней пили кофе у камина в моей гостиной, в то время как дети, по
выражению Рут,
занимались делами соответственно половым различиям
:
девчонки на кухне готовили взбитые сливки из снега, мальчишки во дворе
обстреливали друг друга снежками.
— Взгляни-ка на эти астры.
Не требуют подвязки. Идеальны для
многолетнего бордюра
, — процитировала она. — Теперь смотри сюда! — Она
трясла у меня перед носом двумя разными каталогами. — Картинка-то одна и та
же! Подлог! Сговор! Они зарятся на наши денежки. Я беру пионы, — заявила
она, перелистнув страницу.
Ее решение меня озадачило.
— Почему, собственно, пионы? Розы, как ни крути, лучше. Цветов больше, период цветения дольше.
— Зато и внимания требуют больше. Опрыскивай их без конца,
подкармливай, подрезай.
— И что?
— И то. Им слишком много всего
нужно. Преданность.
Усердие, время, внимание, забота, любовь.
Что правда, то правда, с этим спорить не приходилось. И в конце концов Рут
заказала пионы —
пенни
, как упорно называла их Слоун, — а я купила розы.
Всего лишь проблема выбора.
Я потыкала носком ботинка утрамбованный пятачок земли. Близкое соседство
парка избавило наши дворы от традиционных качелей, но деревянная дощечка
самодельных качелей долгие годы болталась на веревке, свисавшей с самой
толстой ветки дерева на лужайке Рут. Дощечку давно сняли, но площадка так и
осталась утоптанной, мертвой, слишком затертой детскими ногами, чтобы когда-
нибудь зазеленеть травой.
— За пасхальным столом я буду думать о тебе, Рут. Как ты скользишь вниз
по снежному склону или пьешь горячий шоколад в каком-нибудь
послелыжном
баре, пока мы тут обжираемся тривиальным барашком и мятным пудингом. — Не
дождавшись ответа, я продолжила: — Ненавижу баранину. С детства ненавижу,
хотя она и считается пасхальным деликатесом. Вечно от нее пленка жира на
нёбе, точь-в-точь как от тех жутких леденцов, которыми нас одаривали на днях
рождения, помнишь? Между прочим, мы еще и яйца не красили. (Рут по-прежнему
молчала.) Могла бы и нас пригласить, — брюзгливо добавила я, изображая
обиду.
Рут выпрямилась и повернулась ко мне:
— А ты поехала бы?
— Нет, — отозвалась я честно и виновато. — Ничего не вышло бы. Мы не
можем. Слишком дорого и слишком неожиданно. Не обращай внимания, Рут. У меня
приступ пошлой зависти. Хорошо там, где нас нет, и все такое.
Рут кивнула, принимая оправдание.
— Тебе когда-нибудь хотелось чего-нибудь очень сильно? Так сильно, что
кажется, умом тронешься, если не получишь?
Я улыбнулась.
— Ну? — сказала Рут.
— Лет в тринадцать я спросила отца, как узнать, что любишь человека
настолько, чтобы выйти за него замуж. Папа ответил, что когда трудно дышать,
думать, даже существовать в разлуке с другим человеком -значит, это та самая
любовь. Наверное, аналогичная ситуация и с желаниями. Я помню, как думала,
что тронусь умом без Скотти. У тебя тоже так было?
Облизнув губы, Рут вно
...Закладка в соц.сетях
