Жанр: Любовные романы
Королева сплетен
... голос: — Оральный секс, — многозначительно
шевелю я губами.
— А, вон оно что — говорит мой сосед, вскинув брови.
Дело в том, что он американец и примерно моего возраста. Да еще такой
симпатичный. Я спокойно говорю с ним о таких вещах, потому что знаю, он не
станет судить обо мне превратно.
Тем более что мы видим друг друга в первый и последний раз.
— Знаете, — говорю я, — парни этого не понимают. Хотя,
погодите, может, вы и понимаете. Вы не гей?
Он чуть не поперхнулся водой, которую отхлебнул из своей бутылки.
— Нет! А что, похож?
— Нет, но у меня плохой нюх на геев. До Энди я встречалась с парнем,
который бросил меня ради соседа по комнате.
— Я не гей.
— Ну вот, если вы сами не делали, то не можете знать, что это такое. В
этом все дело.
— Не делал чего?
— Минета, — снова шепчу я.
— Ах, да, — говорит он.
— Я к тому, что вы, парни, все хотите этого, но это не так-то просто. А
он в ответ попытался хоть что-нибудь сделать для меня? Нет! Зачем же!
Правда, я сама позаботилась о себе. Но все равно. Это просто невежливо. Тем
более что я это сделала просто из жалости.
— Минет из жалости? — У моего соседа лицо принимает странное
выражение. То ли он с трудом сдерживает смех. То ли сам не верит, что
ввязался в подобный разговор. То ли и то и другое вместе.
Ну и ладно. Будет что рассказать семье, когда вернется. Если, конечно, в его
семье принято открыто говорить о таких вещах. У нас-то в семье о таком точно
не поговоришь. Ну, если только с бабулей.
— Да, — говорю я. — Я сделала это из жалости. Но теперь-то я
понимаю, что он просто спровоцировал меня. А я повелась! Неприятное
ощущение, что меня использовали... Я же говорю, что хотела бы забрать это
назад.
— Забрать... минет? — спрашивает он.
— Именно. Если б только это было возможно.
— Ну, похоже, вы так и сделали, — говорит мой сосед. — Вы же
уехали от него.
— Это разные вещи, — печально качаю я головой.
— Billets. — В проходе появляется человек в форме. — Billets,
s'il vous plait.
— У вас есть билет? — спрашивает меня сосед.
Я киваю, открываю сумочку и передаю ему билет. Кондуктор проходит дальше, а
сосед говорит:
— Вы едете в Суиллак. Знаете там кого-нибудь?
— Да, там моя лучшая подруга Шери. Она должна встречать меня на
станции. Если, конечно, получит мое сообщение. Но я даже не знаю, получила
ли она его. Она не берет трубку. Наверное, снова телефон в туалет уронила. С
ней всегда так.
— Шери даже не знает, что вы приезжаете?!
— Нет. Вернее, она приглашала меня, но я отказалась. Тогда я еще
думала, что у нас с Энди все наладится. Да только ничего не вышло.
— Не по вашей вине.
Я смотрю на него. Лучи солнца, проникающие в вагон, очертили его профиль
золотом. Я замечаю, что у него очень длинные ресницы. Почти как у девушки. А
еще чувственные губы — в хорошем смысле.
— А вы очень симпатичный, — говорю я. Слезы у меня уже почти
высохли. Удивительно, какой терапевтический эффект оказывает рассказ о своих
проблемах совершенно незнакомому человеку. Теперь понимаю, почему так много
людей моего круга посещают психотерапевтов. — Спасибо, что выслушали
меня. Хотя я, наверное, показалась вам психопаткой. Держу пари, вы все
думаете, за что вам выпало такое наказание сидеть рядом с сумасшедшей.
— Я думаю, что у вас выдались тяжелые дни, — говорит он с
улыбкой, — и что у вас есть все основания немного нервничать. Но я не
считаю вас сумасшедшей. Ну, может, лишь чуть-чуть.
Я понимаю, что он шутит.
— Правда? — Вдобавок к симпатичным ресницам и губам, у него еще и
очень красивые руки. Сильные, чистые, загорелые, с реденькой щеточкой темных
волос. — Просто не хочу, чтобы вы думали, что я хожу и делаю минет направо-
налево каждому парню, к которому испытываю жалость. Нет. Это было вообще
первый раз в жизни.
— Нет? Очень жаль. Я как раз собирался рассказать вам, как я рос в
румынском приюте.
— Вы румын? — Я удивленно смотрю на него.
— Это была шутка, — отвечает он. — Чтобы вы пожалели меня и
тоже...
— Я поняла. Очень смешно.
— Да не очень, — вздыхает он. — Я всегда неуклюже шучу. Эй,
послушайте, вы не голодны? Может, сходим в вагон-ресторан? До Суиллака еще
далеко, а вы съели все мои орешки.
Я смотрю на пустой пакетик у себя на коленях:
— Господи! Простите, пожалуйста. Я просто умирала с голода. Да, давайте
пойдем в вагон-ресторан, куплю вам обед в компенсацию за орешки, слезы и
свой нелепый рассказ. Мне правда очень неловко.
— Это я приглашаю вас на обед, — галантно заявляет он. — В
компенсацию за неподобающее обращение, которое вы претерпели от
представителя моего пола. Как вам такой расклад?
— Хм, ладно. Но... я даже не знаю, как вас зовут. Я Лиззи Николс.
— А я Жан-Люк де Вильер, — говорит он, протягивая мне руку. —
И, думаю, вам следует знать, что я банкир-инвестор. Но у меня нет ни
особняка, ни
БМВ
. Клянусь.
Я машинально беру его руку, но вместо того, чтобы пожать ее, просто тупо
смотрю на него, мгновенно вспыхнув.
— Ой, простите. Я не хотела... Думаю, не все банкиры плохие...
— Да ладно, — Жан-Люк сам пожимает мне руку. — Большинство
именно такие. Но не я. Ну что, пойдем поедим?
Пальцы у него теплые и лишь самую чуточку шершавые. Я смотрю на него и
гадаю, действительно ли розоватое сияние вокруг него — это всего лишь свет
заходящего солнца, или же здесь ангел, по счастливому стечению обстоятельств
ниспосланный с небес спасти меня.
Да уж, никогда не знаешь... Даже банкир-инвестор может оказаться ангелом.
Пути Господни неисповедимы.
Моду на
императорскую талию
— линию талии, поднятую прямо под
грудь, — ввела жена Наполеона Бонапарта, Жозефина, которая во времена
императорского правления мужа, начавшегося в 1 804 году, увлекалась
классическим
стилем греческого искусства и любила имитировать платья-тоги,
в которые были облачены фигуры, изображенные на древних вазах.
Дабы больше походить на фигуры с ваз, многие молодые модницы мочили свои
юбки, чтобы ноги под ними выделялись явственнее. Именно от этой традиции,
как полагают, возникли современные
конкурсы мокрых футболок
.
10
Заинтересовать мужчину и удержать его интерес можно только разговором о нем
самом. Потом уже можно постепенно переводить разговор на себя и там его и
оставить.
Он не ангел. Во всяком случае, если только ангелы не рождаются и не
воспитываются в Хьюстоне, а он именно оттуда родом.
Еще у ангелов обычно не бывает дипломов Пенсильванского университета, какой
имеется у Жан-Люка.
Также у ангелов нет родителей, тяжело переживающих развод. Так что когда им
(ангелам) хочется навестить отца — как, например, захотелось Жан-Люку,
который выкроил пару недель отпуска в своей инвестиционной конторе, —
им не приходится ехать аж во Францию. Именно там сейчас проживает его папа.
Кстати, француз.
А еще ангелы шутят получше. Насчет шуток он не соврал — они у него и правда
неуклюжие.
Но это ладно. По мне уж лучше парень, который неудачно шутит, но помнит, что
я ненавижу помидоры, чем картежник и мошенник, который ничего не помнит.
Кстати, Жан-Люк помнит насчет помидоров. Вернувшись из дамской комнаты
(живописно названной во французских поездах
туалетом
), куда я отправилась
оценить ущерб, нанесенный моему лицу слезами, — к счастью, ничего
такого, чего нельзя было бы исправить тушью, подводкой, помадой, — я
обнаруживаю, что официант уже у нашего столика и принимает заказ. Жан-Люк
ведет все переговоры, потому что, будучи наполовину французом, говорит по-
французски бегло. И даже очень. Я не все понимаю, но несколько раз я
улавливаю
pas de tomates
.
Даже я со своим французским на уровне летних курсов понимаю, что это значит
без помидоров
.
Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не разрыдаться снова. Потому что Жан-Люк
вернул мне веру в сильную половину человечества. Есть все же милые,
приятные, симпатичные парни среди них. Нужно только знать, где искать. И уж
точно не в женском душе своего общежития.
Этого, правда, я нашла в поезде... значит, после того как я сойду на своей
станции, я могу его больше никогда не увидеть.
Ну да ладно, все в порядке. А чего я, собственно, хотела — закончить одни
отношения и тут же начать другие? Вот именно. Можно подумать, что это
нормально. Как будто у этих отношений был бы шанс, ведь я только-только
оправляюсь после Энди.
И потом, вы же понимаете,
два корабля, плывущие мимо в ночи
и все такое.
О боже, я ведь рассказала ему об ужасных интимных подробностях своей
биографии!
ПОЧЕМУ? НУ ПОЧЕМУ Я СДЕЛАЛА ЭТО? ПОЧЕМУ МНЕ ДОСТАЛСЯ САМЫЙ ДЛИННЫЙ ЯЗЫК ВО
ВСЕЙ ВСЕЛЕННОЙ?
Но все равно. Он такой... классный. И не женат — кольца нет. Может, у него
есть девушка? Вообще-то у такого парня просто не может не быть девушки. Ну и
пусть! Он же о ней ничего не говорит.
Это даже хорошо. С какой бы стати мне сидеть и слушать, как этот
замечательный парень говорит о своей девушке? Конечно, если бы он стал
говорить о ней, мне пришлось бы слушать. Ведь слушал же он мои излияния по
поводу Энди.
К обеду он заказал вино. Когда официант приносит его и разливает нам, Жан-
Люк поднимает бокал, чокается со мной и говорит:
— За минеты.
Я чуть не давлюсь хлебом, который потихоньку отщипываю. Мы хоть и в поезде,
но все же во Франции. А это значит, что еда здесь потрясающая. По крайней
мере, хлеб. Он такой великолепный, что я, отщипнув разочек от булочки в
корзинке, уже не могу остановиться. Хрустящая корочка и мягчайшая теплая
сердцевина — как тут удержаться? Конечно, я об этом потом пожалею — когда
мои джинсы девятого размера на мне не застегнутся.
Но пока я просто на седьмом небе. Жан-Люк, хоть и неуклюжий шутник, все же
очень забавный.
А еще я соскучилась по хлебу. Очень, очень соскучилась.
— Нет, их мы как раз хотим забрать назад, — поправляю я.
— Я могу только молиться, чтобы ни одна женщина, дарившая мне его, не
захотела бы его вернуть, — говорит он.
— Уверена, что таких нет, — говорю я, нежно положив ломтик
соленого масла на булочку и наблюдая, как оно тает на теплой мякоти. —
Я хочу сказать, ты не похож на человека, который использует других.
— Да, — говорит он, — но и этот твой — как его зовут? —
тоже не был похож.
— Энди, — говорю я, вспыхивая. Господи, ну зачем я рассказала о
нем? — Мое чутье не сработало. Это все из-за его акцента. И одежды.
Будь он американцем, я бы никогда не запала на него. И не повелась бы на его
вранье.
— Одежды? — переспрашивает Жан-Люк в тот момент, когда официант
приносит мне жареные медальоны из свинины, а Жан-Люку — лосося на пару.
— Ну да. О парне многое можно сказать по тому, что он носит. Но Энди —
британец, и это путает все карты. Я, только приехав в Англию, поняла, что
там все носят футболки с
Аэросмитом
, как Энди в ту ночь, когда мы
познакомились.
— С
Аэросмитом
? — Жан-Люк удивленно вскидывает брови.
— Ну да. Я-то подумала, что он, возможно, носит ее в шутку или из-за
того, что это был прачечный день. Только приехав в Лондон, я поняла, что так
он одевается всегда. И в этом нет никакой иронии. Если бы у нас все
сложилось, я, может, и приучила бы его к приличной одежде. Но... — я
пожимаю плечами. Все женщины в вагоне-ресторане тоже пожимают плечами и
говорят
ouais
. Это сленговый вариант
да
, во всяком случае, если верить
разговорнику
Поехали: Франция
, который я купила у Джамаля и проштудировала
по дороге до Ла-Манша.
— Значит, ты по одежде человека можешь сказать, что он собой
представляет? — спрашивает Жан-Люк.
— Точно, — говорю я, впиваясь в нежную вырезку. Надо сказать, она
просто объедение, даже по непоездным стандартам. — То, что человек
носит, многое говорит о нем. Вот ты, например.
— Ладно, давай разделай меня. — Жан-Люк ухмыляется.
— Не против? — Я прищуриваюсь.
— Выдержу, — заверяет он.
— Ну, хорошо. — Я внимательно рассматриваю его. — По тому,
как ты заправляешь рубашку в джинсы — а это
Левайсы
, сомневаюсь, что
носишь и другую марку, — можно сказать, что у тебя нет комплексов по
поводу своего тела и ты заботишься о внешнем виде. При этом ты не
тщеславный. Наверное, ты не очень-то задумываешься о том, как выглядишь. Но,
бреясь по утрам, смотришься в зеркало и, возможно, проверяешь, не торчат ли
лейблы на одежде. Плетеный кожаный ремень скромен и легкомыслен, но, держу
пари, стоит дорого. Значит, ты готов платить за качество, но не хочешь этим
кичиться и казаться щеголем. Рубашка у тебя от
Хьюго
— не
Хьюго Босс
—
значит, тебе хочется, самую чуточку, отличаться от всех остальных. На тебе
туфли
Коул Хаан
на босу ногу — значит, ты любишь удобство, не проявляешь
нетерпения в очередях, не возражаешь против того, чтобы рядом с тобой в
поезде рыдала чудачка, и у тебя нет проблем с грибковыми заболеваниями и
неприятным запахом ног. На тебе часы
Фоссиль
, а это означает, что ты
атлетичен — уверена, ты бегаешь, чтобы поддерживать форму, и любишь
готовить.
Я откладываю в сторону вилку и смотрю на него. — Ну, насколько я близка
к истине?
Он изумленно смотрит на меня поверх хлебной корзинки:
— И все это ты поняла по тому, что на мне надето?!
— Да, — говорю я, отпивая вино, — и еще. С самооценкой у тебя
все в порядке, ведь ты не пользуешься одеколоном.
Люк потрясен:
— Я купил этот ремень за двести долларов,
Хьюго Босс
смотрится на мне
дико, в носках мне жарко, я пробегаю по три мили ежедневно, ненавижу
одеколон и готовлю самый вкусный в мире омлет с сыром и зеленым луком.
— Предлагаю слушание дела отложить, — говорю я, созерцая салат из
нежной зелени, который только что принес официант. В салате полно сыра с
плесенью и засахаренных грецких орехов.
Засахаренные орешки, м-м-м... мечта!
— Нет, серьезно, — настаивает Жан-Люк. — Как ты это делаешь?
— Талант, — скромно отвечаю я. — У меня получается. Правда,
это не всегда срабатывает. На самом деле, талант подводит меня, когда я
больше всего в нем нуждаюсь: совершенно не могу определить по одежде парня,
бисексуал он или нет. Если, конечно, он не надел что-то из моих вещей. И еще
иностранцы. Энди был иностранцем, и я сбилась. В следующий раз буду умнее.
— Со следующим британским юношей?
— О, нет! Больше никаких британских юношей. Если только они не из
королевской семьи.
— Разумный выбор, — одобряет Жан-Люк.
Он наливает мне еще вина и спрашивает, что я собираюсь делать по возвращении
в Штаты. Приходится рассказывать о том, как собиралась остаться в Анн-Арборе
и дожидаться, пока Энди получит диплом. Но теперь...
Я не знаю, что буду делать.
И тут я совершенно неожиданно начинаю рассказывать — этому незнакомцу,
угощающему меня обедом, — о своих опасениях. Если я поеду с Шери в Нью-
Йорк, она рано или поздно бросит меня и переедет жить к своему парню,
поскольку Чаз собирается в Нью-Йоркском университете получать степень
доктора философских наук. А мне в итоге придется делить квартиру с кем-то
чужим. У меня так развязался язык, что я сообщила о неполученном дипломе, о
неначатой дипломной работе и о том, что вряд ли мне удастся найти работу в
Нью-Йорке по выбранной специальности. Если, конечно, вообще существует
работа для специалиста по истории моды. Так что все мои шансы сводятся к
возможности работать в торговом центре
Гап
. Это ад на земле, в моем
понимании. Футболки с цельнокроеными рукавчиками — все на одно лицо — и
вытертые джинсы просто убьют меня.
— Мне почему-то трудно представить, что ты работаешь в
Гап
, —
говорит Жан-Люк.
Я оценивающе смотрю на свой сарафан от Алекса Колмана. — Ты прав.
Конечно, нет. Ты считаешь меня сумасшедшей?
— Нет, мне нравится это платье. Это такое... ретро.
— Да нет, я про то, что собиралась остаться жить дома в Анн-Арборе,
пока Энди не получит диплом. Шери говорит, что я предаю свои феминистские
принципы.
— Не думаю, что желание остаться рядом с тем, кого любишь, противоречит
феминистским принципам, — отвечает Жан-Люк.
— Да, но что мне делать теперь? Не сумасшествие ли это ехать в Нью-
Йорк, предварительно не подыскав квартиру и работу?
— Нет, не сумасшествие. Это смелый шаг. Ты производишь впечатление
довольно решительной девушки.
За окном вагона солнце продолжает клониться к горизонту. Как поздно темнеет
летом во Франции! Небо за зелеными холмами и лесами окрашивается в жгуче-
розовый цвет. Вокруг нас снуют официанты, разнося тарелки с сыром,
шоколадными трюфелями и крохотные бокалы аперитивов. В секции для курящих
наши сотоварищи по вагону закурили, наслаждаясь ленивой послеобеденной
сигаретой. Дым в этой романтичной обстановке вовсе не кажется мне таким
противным, как дым из ноздрей моего бывшего ухажера.
Я чувствую себя как в кино. И я — уже вовсе не я. Нет никакой Лиззи Николс,
младшей дочери профессора Гарри Николса, недавней невыпускницы колледжа,
которая всю жизнь провела в Анн-Арборе, штат Мичиган, и встречалась всего с
тремя парнями, не считая Энди.
А есть Элизабет Николс, отважная и опытная путешественница. Она обедает в
вагоне-ресторане с совершенным (в прямом смысле!) незнакомцем, наслаждается
ассорти из сыра и пьет нечто под названием
Перно
, а за окном садится
солнце и мимо проносятся сельские пейзажи Франции...
И тут неожиданно, прямо посреди рассказа Жан-Люка о его дипломной работе,
связанной с маршрутами грузопотоков (я честно стараюсь не зевать — но ведь и
его вряд ли зажгла бы история моды), у меня пискнул мобильный телефон.
Я хватаю трубку в надежде, что это наконец-то прорезалась Шери.
Но определитель номера выдает
Неизвестный абонент
. И это странно, потому
что никому неизвестному я свой номер не давала.
— Извини, — говорю я Жан-Люку и, наклонив голову, отвечаю:
— Алло?
— Лиз?
В трубке что-то трещит. Связь просто отвратительная.
Но я безошибочно узнаю голос человека, которого меньше всего хотела бы
слышать.
Я не знаю, что делать. Зачем он звонит? Это ужасно. Не хочу с ним
разговаривать! Мне нечего ему сказать! О господи!
— Я на минутку, — говорю я Жан-Люку и выхожу в тамбур, чтобы не
мешать остальным пассажирам.
— Энди? — говорю я в трубку.
— Наконец-то! — в голосе Энди слышится облегчение. — Ты даже
не представляешь, как я рад слышать тебя. Я названивал тебе весь день.
Почему ты не брала трубку?
— Извини, разве ты звонил? Я не слышала. — И это правда, под Ла-
Маншем сотовые телефоны не работают.
— Ты понятия не имеешь, что я пережил, — продолжает Энди, —
когда вырвался из этого ужасного офиса и увидел, что тебя нет. Всю дорогу
домой я боялся, что с тобой что-то случилось. Слушай, я, наверное, на самом
деле тебя люблю, раз так испугался, что с тобой могло что-то случиться!
Я издаю тихий смешок, хотя мне совсем не до смеха.
— Да, — говорю, — наверное.
— Лиз, — продолжает Энди. Теперь в его голосе появляется...
жесткость. — Где, черт возьми, тебя носит? Когда ты придешь домой?
Я смотрю на то, что в лучах заходящего солнца кажется старинным замком,
возвышающимся на холме. Но это, конечно же, невозможно. Замки не могут
стоять вот так, посреди поля. Даже во Франции.
— В каком смысле приду домой? — спрашиваю я. — Разве ты не
видел моей записки?
Я оставила записку для миссис Маршалл и остальных членов семьи, поблагодарив
их за гостеприимство, и отдельную записку для Энди, объяснив, что мне очень
жаль, но меня срочно вызвали в другое место и я с ним больше не увижусь.
— Видел, только я ничего не понял.
Вообще-то у меня идеальный почерк. Правда, я так сильно плакала, что,
возможно, строчки вышли не очень разборчивые.
— Что ж... я написала, Энди, что мне нужно срочно уехать.
— Слушай, Лиз. Я понимаю, тебя огорчило то, что случилось сегодня в
Центре занятости. Мне самому противно, что пришлось просить тебя солгать. Но
тебе не пришлось бы врать, если б ты помалкивала — начнем с этого.
— Понимаю. — Господи, это ужасно! Мне совсем не хочется говорить
это. Во всяком случае, не сейчас. И уж точно не здесь. — Да, это я во
всем виновата, Энди. И мне действительно очень жаль. Надеюсь, у тебя не
возникло проблем с мистером Вильямсом?
— Не скрою, я с трудом выпутался, — заявляет Энди. — Но...
погоди-ка. Почему ты называешь меня Энди?
— Потому что тебя так зовут, — отвечаю я, пропуская новых
посетителей вагона-ресторана. Они прошли через раздвижные двери из соседнего
вагона и теперь высматривают свободный столик.
— Но ты никогда не называла меня Энди. Только Эндрю.
— А, ну, не знаю, — говорю я. — Теперь мне кажется, что ты
скорее все же Энди.
— Не уверен, что мне это нравится, — совершенно несчастным голосом
говорит Энди. — Послушай, Лиз... Знаю, я все испортил. Но тебе не надо
уезжать. Я могу еще все исправить, Лиз. Правда. Между нами все пошло
наперекосяк, это верно. Но все об этом жалеют, особенно я. Я завязал с
покером, клянусь. А Алекс уступил свою комнату — говорит, мы можем пожить
там вместе. Или, если хочешь, поедем куда-нибудь еще... где будем одни. Куда
ты там хотела сходить? В дом Шарлотты Бронте?
— Джейн Остин, — поправляю я.
— Точно, Джейн Остин. Можем поехать прямо сейчас. Только скажи, где ты,
и я приеду за тобой. У нас еще все наладится. Я все исправлю, клянусь тебе!
— Ах, Энди, — говорю я, испытывая некоторое чувство вины. Жан-Люк
за столиком расплачивается за наш обед, чтобы освободить место для новых
посетителей. — Думаю, ты не сможешь приехать забрать меня. Потому что я
во Франции.
— ГДЕ? — Энди удивлен чуть больше, чем могло бы показаться лестным
для меня. Похоже, он, в отличие от Жан-Люка, не считает меня достаточно
смелой. По крайней мере, настолько, чтобы отправиться самостоятельно во
Францию. — Как ты туда попала? Что ты там делаешь? Где ты? Я приеду к
тебе.
— Энди, — говорю я. Все это так ужасно. Терпеть не могу ссор.
Гораздо легче уйти, чем объяснить человеку, что больше не желаешь его
видеть. — Мне хочется... мне нужно побыть одной какое-то время и все
обдумать.
— Лиз, ты же никогда не бывала в Европе! Ты понятия не имеешь, что ты
делаешь. Это не смешно, знаешь ли. Я очень за тебя волнуюсь. Скажи мне, где
ты, и я...
— Нет, Энди, — мягко прерываю его я. Жан-Люк идет ко мне, и вид у
него встревоженный. — Послушай, я больше не могу сейчас говорить. Мне
надо идти. Мне очень жаль, Энди, но... как ты верно заметил, я совершила
ошибку.
— Я тебя прощаю! — говорит Энди. — Лиззи! Я прощаю тебя!
Послушай, а как насчет денег?
— Насчет... чего? — Я так поражена, что чуть не роняю трубку.
— Денег, — настойчиво повторяет Энди. — Ты мне их вышлешь?
— Я не могу сейчас об этом говорить. — Жан-Люк уже подошел и встал
рядышком. Я только сейчас замечаю, что он очень высок — выше даже, чем
Энди. — Мне очень жаль. Прощай.
Я нажимаю отбой, и на пару секунд перед глазами у меня все плывет. Вот уж не
подумала бы, что у меня еще остались в запасе сле
...Закладка в соц.сетях
