Жанр: Любовные романы
Королева сплетен
...dash; бабуля... И тут я начинаю плакать.
Почему? Ну ПОЧЕМУ? Я же слишком зла, чтобы плакать. Я же сказала себе это!
— Что за слезы? — спрашивает бабушка. — Ты потеряла паспорт?
Не волнуйся, домой тебя все равно пустят. Они сюда всех пускают. Даже тех,
кто хочет нас всех взорвать к чертовой матери.
— Бабушка, — говорю я. Трудно шептать, когда плачешь, но я все же
попробую. Не хочу беспокоить остальных покупателей в магазине, а то меня
вышвырнут на улицу.
— Кажется, я зря сюда приехала. Эндрю — не тот человек, каким я его
считала.
— А что он сделал? — спрашивает бабуля.
— Он... он... сказал своей семье, что я толстая. И еще он играет. И
обманывает правительство. И он... он сказал, что я люблю помидоры!
— Приезжай домой, — говорит бабуля. — Приезжай немедленно.
— В том-то и дело. Я не могу приехать, Сара и Роза — все — говорили
мне, что так все и выйдет. Если я приеду, они скажут, что предупреждали
меня. И оказались правы. Ох, бабушка. — Слезы потекли еще
сильнее. — У меня никогда не будет парня! Настоящего, который любит
меня, а не мой счет в банке.
— Чушь, — говорит бабуля.
— Ч-что? — удивленно переспрашиваю я.
— У тебя будет парень, — говорит бабуля. — Только в отличие
от своих сестер ты более привередлива. Ты не выскочишь замуж за первого
встречного придурка, который заявит, что любит тебя и тут же обрюхатит.
Это очень трезвая оценка жизни моих сестер. И она тут же осушила мои слезы.
— Ну что ж, этот оказался пустышкой, — продолжает бабушка. —
Скатертью дорожка. Ну и что ты намерена делать? Остаться с ним до самого
отлета?
— Можно подумать, у меня есть выбор. Я же не могу... вот так просто
уйти от него.
— А где он сейчас?
— Наверное, все еще в Центре занятости. — Интересно, он пойдет
меня разыскивать?
А, ну да, конечно. Ведь у меня же его пятьсот долларов.
— Значит, ты от него уже ушла, — констатирует бабуля. —
Слушай, не вижу, в чем проблема. Ты в Европе, ты молода. Молодежь сто лет
ездит в Европу на небольшую сумму денег. Включи мозги, в конце концов. Как
насчет твоей подруги Шери? Она же должна быть где-то там.
Шери. Я совсем забыла о ней. Шери же сейчас во Франции, рукой подать через
пролив. Шери еще вчера вечером звала меня приехать и пожить с ними в этом —
как его? — в Мираке.
Мирак. Это слово звучит, как
рай
, — так волшебно оно для меня сейчас.
— Бабуля, — я вскакиваю со стула. — Думаешь... мне стоит?..
— Ты сказала, он играет? — спрашивает бабушка.
— Да, очевидно, — говорю я. — У него страсть к покеру. Бабуля
вздыхает:
— Совсем как твой дядя Тед. Оставайся с ним, если хочешь всю жизнь
выплачивать его долги. Именно это и делала твоя тетя Оливия. Но если ты
достаточно умная — а я в этом не сомневаюсь, — то ты сбежишь сейчас,
пока еще можешь.
— Бабуля, — говорю я, сглатывая слезы. — Думаю... я
воспользуюсь твоим советом. Спасибо.
— О, редкий случай, что кто-то из вас послушал меня для
разнообразия, — грустно замечает бабушка. — Пожалуй, стоит открыть
по этому поводу шампанское.
— Я выпью за тебя абсента, бабуля. А теперь я, пожалуй, позвоню Шери.
Спасибо тебе огромное. И, знаешь, не говори никому об этом разговоре, ладно?
— Кому я расскажу? — ворчит бабушка и вешает трубку. Я тоже
отключаюсь и поспешно набираю номер Шери.
И как это я сама не вспомнила про Шери? Она же сказала, я могу приехать к
ним. Ла-Манш. Она что-то говорила о Ла-Манше. Смогу ли я? Стоит ли?
О нет! Включается голосовая почта. Где же она? В винодельне — давит ногами
виноград? Шери, где ты? Ты нужна мне!
Я оставляю сообщение:
— Привет, Шер. Это я, Лиззи. Мне позарез нужно поговорить с тобой. Это
очень важно. Мне кажется... нет, я думаю, что мы с Эндрю расстались. —
У меня перед глазами встает его лицо в тот момент, когда он говорил мне, что
его приятель может отправить деньги в Штаты совершенно бесплатно.
У меня екает сердце.
— Нет, я абсолютно уверена, что мы расстаемся. Не могла бы ты мне
позвонить? Похоже, мне придется поймать тебя на слове и воспользоваться
приглашением приехать к вам во Францию. Позвони мне. Сразу же. Пока!
От того, что я произнесла эти слова вслух, они становятся как-то реальнее.
Мы с моим парнем расстаемся. Если бы я держала рот на замке и не болтала о
его работе, ничего этого не произошло бы. Все из-за меня. Язык мой — враг
мой.
Я и раньше влипала из-за этого. Но так сильно впервые.
А с другой стороны... если бы я ничего не сказала, разве он признался бы мне
насчет игры в карты? Или же он скрывал бы это от меня всю нашу совместную
жизнь — как делал это, и довольно успешно, последние три месяца? Неужели у
нас все закончилось бы, как у дяди Теда и тети Оливии — горечью, разводом,
финансовой несостоятельностью, — и мы проживали бы по отдельности, в
Кливленде и Рено соответственно?
Не могу этого допустить. И не допущу.
Вернуться в дом Маршаллов невозможно. Нет, конечно, мне придется сделать это
— надо же забрать вещи. Но ночевать я там не останусь. На этой фанерной
койке, где мы с Эндрю занимались любовью — ни за что!
Как же я жалею об этом. Жаль, что ЭТО не возьмешь обратно.
Но еще я понимаю, что мне и не придется там спать. Мне есть куда ехать.
Я вскакиваю так резко, что у меня кружится голова. Я делаю несколько шагов
вперед, пошатываясь и держась за голову, и в этот момент появляется Джамаль
со стаканом воды.
— Мисс? — озабоченно спрашивает он.
— А, — я выхватываю у него стакан и выпиваю его залпом до дна. Не
хотелось показаться грубой, но в висках у меня так стучит.
— Спасибо, — говорю я, допив, и отдаю ему стакан. Мне уже гораздо
лучше.
— Может, позвонить кому-нибудь? — участливо предлагает Джамаль.
Нет, правда, он очень мил. Такой внимательный! Я практически чувствую себя
как дома, в Анн-Арборе, если бы не британский акцент этого милого продавца
книг.
— Нет, но вы можете мне помочь. Мне нужно узнать, как добраться до Ла-
Манша.
Часть 2
Французская революция конца 1700-х годов была не просто восстанием низших
слоев общества, сбросивших монархию во имя демократии и республики. Нет! Тут
дело коснулось и моды. Богатые, носившие напудренные парики, искусственные
мушки и кринолиновые юбки, против бедняков в стоптанных башмаках, узких
юбках и простых платьях. В этом конкретном восстании, как утверждает
история, крестьяне победили.
А мода — проиграла!
История моды. Дипломная работа Элизабет Николс
Хорошо говорить умеют только в Париже.
Я тащу свою сумку на колесиках по проходу поезда Париж—Суиллак и едва не
плачу. Не из-за сумки, конечно. Хотя, наверное, отчасти и из-за нее. Проход
очень узкий, и мне приходится с рюкзаком на плече передвигаться боком. Я
честно стараюсь не задевать людей, мимо которых прохожу. Видно, напрасно я
пытаюсь найти место лицом по ходу поезда в некурящем вагоне первого класса.
Если бы я курила и могла ехать спиной по ходу, давно бы уже устроилась. Вот
только я не курю и ездить спиной вперед боюсь, потому что меня может
вырвать. Вернее, я уверена, что меня сейчас начнет тошнить. Меня тошнит с
самого утра, как я проснулась в Париже, — после того как буквально
отключилась в уютном купе поезда из Лондона и поняла, что натворила.
Я отправилась одна через всю Европу без малейшего представления, как искать
нужное мне местечко, не говоря уже о нужном мне человеке. Тем более что Шери
все так же не берет трубку, не говоря уже о том, чтобы перезвонить мне.
Конечно, отчасти меня тошнит от голода. Со вчерашнего утра я съела только
яблоко, которое купила на вокзале Ватерлоо, — это единственное, в чем
не было помидоров. Нет, если бы я хотела съесть плитку
Кэдберри
или
сэндвич с яйцом и помидорами, то проблем бы не было. А так мне не повезло.
Надеюсь, в поезде есть вагон-ресторан. Но прежде чем отправиться искать его,
надо найти приличное место, куда кинуть вещи.
А это, как выясняется, не так-то просто. Сумка у меня такая широкая и
неудобная, что я все время бью людей по коленкам, и хотя старательно
извиняюсь, никто моим извинениям не рад. Может, потому что они все французы,
а я — американка? Неужели здесь так не любят американцев? Во всяком случае,
паренек, оказавшийся рядом со мной, когда я нашла место в курящем вагоне,
которое мне пришлось покинуть по вышеуказанным причинам, услышав, как я
оставляю очередное сообщение на автоответчик Шери, с нескрываемым
отвращением спросил:
?tes-vous am?ricaine?
— Э-э, oui? — ответила я.
Он скорчил рожу, достал плеер, надел наушники и отвернулся к окну, чтобы
больше меня не видеть.
Vamos a la playa
отчетливо неслось из его наушников.
Vamos a la playa
.
Теперь эта песня привяжется ко мне на весь день. Или, скорее, до самого
вечера, поскольку уже полдень, а ехать до Суиллака еще часов шесть.
Это еще одна причина, почему я отправилась искать другое место. Как я должна
шесть часов ехать рядом с сопливым семнадцатилетним олухом, который слушает
евро-поп, ненавидит американцев, курит, да еще и одет в футболку с портретом
Эминема?
Вероятно, свободных мест в поезде больше нет.
Я смогу простоять шесть часов? Если да, то все отлично. В тамбурах вполне
достаточно места для меня и моих гигантских сумок.
Ну почему это все происходит со мной? Там, в магазине, все казалось так
просто. Джамаль объяснил, как добраться до Франции. Он был так добр ко мне и
так все прекрасно знал! Я поверила, что добраться из Лондона до Шери проще
простого.
Он, конечно, не сказал, что как только ты открываешь рот и заговариваешь с
кем-нибудь в этой стране, они тут же по твоему акценту понимают, что ты
американка, и отвечают на английском.
И обычно не очень-то вежливо.
Но все же. На вокзале мне удалось сориентироваться по указателям. Я купила в
автомате билет, забронированный по телефону, нашла свой поезд, влезла в
первый же вагон, до которого доковыляла, и плюхнулась на первое попавшееся
место.
Жаль только, я не заметила значок курения и то, что сижу против хода поезда, пока поезд не тронулся.
И как после этого не прийти к выводу, что это была дурная затея? Я имею в
виду не поиски другого места, а вообще поездка во Францию. А что если я не
дозвонюсь до Шери? Вдруг она снова уронила свой телефон в унитаз, как в тот
раз в общежитии? Если у нее нет денег на новый или поблизости нет ни одного
магазина с телефонами, и она до конца поездки осталась без телефона? Как я
ее разыщу?
Ну, положим, я могу спросить, где находится шато Ми-рак, когда доеду до
Суиллака. А вдруг никто о нем даже не слышал? Шери не говорила, далеко ли
это от станции. А если очень, очень далеко?
Я даже не могу позвонить родителям Шери и спросить, где она и как с ней
связаться. Ведь они захотят знать, зачем это мне, а если я им скажу, что у
меня ничего не вышло с Эндрю — то есть с Энди, то они расскажут это моим
маме с папой, а те расскажут моим сестрам.
И вот тогда мне до конца жизни придется выслушивать их насмешки.
Господи, ну как меня угораздило так вляпаться? Может, лучше было остаться у
Энди? Ну что было бы в худшем случае? Я могла бы ходить одна в дом-музей
Джейн Остин, а дом Энди использовать как базу. Мне вовсе не обязательно было
уезжать. Я могла бы сказать:
Послушай, Энди, у нас с тобой ничего не
выходит, потому что ты оказался не таким, как я думала. Мне нужно писать
диплом, так что давай договоримся просто не замечать друг друга до конца
моего отпуска, и каждый будет заниматься своими делами
.
Можно было просто сказать ему это. Но теперь-то, конечно, уже поздно. Не
ехать же обратно. Во всяком случае после той записки, что я оставила ему,
когда заехала на такси за вещами. Слава богу, дома никого не оказалось...
...и слава богу, Энди догадался дать мне ключи утром, перед тем как мы ушли.
Уезжая, я бросила их в почтовый ящик Маршаллов.
О боже! Место! Свободное место! И как раз в нужную сторону! В некурящем
вагоне! И рядом с окном!
Так, спокойно. Может, оно занято, и человек просто отошел в туалет. О
господи, я ударила эту старую леди по голове своей сумкой —
Je suis
d?sol?e, madame
, — говорю я. Это значит
Простите
, верно? Да какая
разница. Место! Место!
О боже. И оно рядом с молодым человеком примерно моих лет. У него вьющиеся
темные волосы, большие карие глаза и серая рубашка, заправленная в джинсы,
протертые именно там, где надо. И джинсы у него на плетеном кожаном ремне.
Наверное, я умерла. Я шла и шла по проходу в вагонах и умерла — от голода,
обезвоживания и сердечного приступа. И оказалась в раю.
— Pardonnez-moi, — говорю я этому совершенно отпадному
парню. — Mais est-ce que... est-ce que...
Черт, я всего лишь пытаюсь спросить, не занято ли место рядом с ним. Только
на французском, само собой. Правда, я не помню, как будет
место
. Или
занято
. Я что-то не припомню, чтобы мы проходили такие выражения на уроках
французского. Хотя, может, и проходили, да я грезила об Эндрю — то есть Энди
— и слушала невнимательно.
Или, может, этот парень так красив, что я просто не могу думать ни о чем
другом?
— Вы хотите здесь сесть? — спрашивает меня этот самый парень,
указывая на место рядом с собой.
На чистейшем английском. На чистейшем АМЕРИКАНСКОМ английском.
— О боже! — взрываюсь я. — Вы американец? Это место
действительно свободно? Я могу здесь присесть?
— Да, — отвечает парень с улыбкой на все три вопроса, демонстрируя
идеально белые зубы. И он поднимается, пропуская меня к окну.
Он наклоняется, берет мою непомерных размеров сумку, разбившую не одну сотню
французских коленок на своем пути через вагоны, и говорит:
— Позвольте вам помочь.
И без всяких видимых усилий вскидывает эту тяжеленную сумку на верхнюю
полку. Ну вот, теперь я точно плачу.
Потому что это не галлюцинация. И я не умерла. Все происходит на самом деле.
Это правда, потому что я сняла рюкзак с плеча и засунула его под полку, и у
меня онемела вся рука. Если б я умерла, разве б почувствовала, что рука
онемела?
Нет.
Я плюхаюсь на сиденье — мягкое, уютное — и замираю, не веря в свое счастье.
В окне с невероятной скоростью проносятся дома. Как же так? Моя фортуна, в
последнее время столь неблагосклонная, вдруг так резко развернулась ко мне
лицом. Что-то здесь не так. Наверняка, это ловушка.
— Воды? — спрашивает меня сосед и протягивает пластиковую бутылку.
— Вы... вы отдаете мне свою воду? — Я его практически не вижу из-
за слез.
— Э-э, вообще-то нет. Она прилагается к месту. Это же первый класс —
здесь каждому положена бутылка воды.
— О! — Я чувствую себя последней дурой (что совсем не новость). На
том месте я не заметила воды. Наверное, тот французский подросток слямзил
мою бутылку. Я беру воду у своего нового — и гораздо лучшего — соседа.
— Спасибо, — бормочу я. — Я просто... у меня был трудный
день.
— Да я уж вижу, — отвечает он. — Если только, конечно, вы не плачете в поезде всегда.
— Нет, — говорю я, мотая головой и хлюпая носом. — Честно.
— Что ж, это хорошо, — замечает он. — Я слышал о боязни
самолетов, но вот о боязни поездов что-то не приходилось.
— Это был худший день в моей жизни, — говорю я, открывая
бутылку. — Вы представить себе не можете. Так приятно услышать
американскую речь. Я и не знала, что нас здесь все ненавидят.
— Да нет, все не так плохо, — говорит парень, еще раз сверкнув
ослепительной улыбкой. — Просто если б вы видели, как ведут себя здесь
американские туристы, вы, наверное, тоже возненавидели бы нас, как французы.
Я залпом выпиваю почти всю воду. Мне уже гораздо лучше. Не то чтобы смерть
совсем разжала свои ледяные объятия, но, уверена, вид у меня уже вполне
живой. И это хорошо, потому что, разглядев своего нового соседа поближе, я
понимаю, что он не просто красив. В его лице светятся доброта, ум и чувство
юмора.
Если только это не мои голодные галлюцинации.
— Что ж. — Я вытираю глаза рукой. Интересно, тушь у меня не
растеклась? Она у меня водостойкая? Не помню. — Придется поверить вам
на слово.
— Первый раз во Франции? — сочувственно спрашивает он. Даже голос
у него приятный — такой глубокий и очень понимающий.
— Первый раз вообще в Европе, — отвечаю я. — Не считая Лондона, где я была еще утром.
И тут словно прорывает дамбу, и я снова начинаю плакать.
Я стараюсь делать это бесшумно — не всхлипывая и не подвывая. Не могу думать
о Лондоне без слез — я ведь даже не сходила ни в один магазин!
Мой сосед пихает меня локтем. Сквозь слезы я вижу, что он протягивает мне
какой-то пакетик.
— Хотите орешки с медом?
Да я умираю от голода! Без лишних слов я запускаю в пакетик руку, беру
полную пригоршню орешков и запихиваю в рот. Мне плевать, что они с медом и
буквально напичканы углеводами. Я хочу есть!
— Это... это тоже прилагается к месту? — спрашиваю я, хлюпая
носом.
— Нет, это мое, — отвечает он. — Угощайтесь. Что я и делаю.
Ничего вкуснее я в жизни не ела.
— Спасибо, — говорю я. — И... простите.
— За что?
— За то, что я сижу тут и плачу. Я не всегда такая, клянусь.
— Путешествия порой вызывают большой стресс, — замечает он. — Особенно в наше время.
— Это точно, — соглашаюсь я, набирая еще орешков. — Вот
встречаешь людей, и они кажутся тебе очень милыми. А потом оказывается, что
они всю дорогу врали тебе, чтобы заставить заплатить за их обучение, потому
что сами они проиграли все деньги в карты.
— Я вообще-то имел в виду угрозу терактов, — немного удивленно
говорит мой сосед. — Но, полагаю, то, что вы описали, тоже может
причинить немало беспокойства.
— Да уж точно, — бормочу я, всхлипывая. — Вы даже представить
себе не можете. Он же просто беззастенчиво врал мне — говорил, что любит и
все такое, — а на самом деле, я думаю, он просто использовал меня.
Понимаете, Энди — тот парень, которого я оставила в Лондоне, казался таким
славным. Собирался стать учителем. Говорил, что хочет посвятить свою жизнь
детям, хочет учить их читать. Вы когда-нибудь слышали о таком благородстве?
— Э-э, нет, — говорит мой сосед.
— Конечно, нет. Кто в наши дни готов заниматься этим? Наши сверстники?
Сколько вам лет?
— Мне двадцать пять, — с легкой улыбкой отвечает мой сосед.
— Вот, — говорю я, открывая сумочку и пытаясь выудить оттуда
платок. — Вы не замечали, что наши сверстники...
только и думают о том, как заработать деньги? Ну ладно, пусть не все. Но
многие. Никто не хочет идти в учителя или врачи — там мало платят. Все хотят
быть банкирами-инвесторами, или менеджерами по персоналу, или юристами...
потому что именно там платят хорошие деньги. Их не волнует, сделают ли они
что-нибудь хорошее для человечества. Они думают только о том, как купить
особняк и
БМВ
. Нет, правда.
— Или как выплатить кредит за учебу, — подсказывает мой сосед.
— Да. Но ведь чтобы получить хорошее образование, необязательно идти в
самый дорогой в мире университет. — Мне наконец удается нащупать
скомканный платок на самом дне сумочки, и я пытаюсь вытереть им
слезы. — Ведь главное — самообразование.
— Никогда не думал об этом в таком ракурсе, — признает мой
сосед. — Но в этом есть резон.
— Еще бы, — говорю я. Здания, проносившиеся за окном поезда,
сменились открытыми полями. Небо окрасилось в золотисто-алые тона, солнце
плавно скользило к горизонту. — Я ведь сама училась и видела все это.
Если ты изучаешь что-нибудь... историю моды, например, то тебя считают белой
вороной. Никто не хочет получать творческие специальности, потому что это
рискованно: можно не получить того дохода от финансовых вложений в свое
образование, на который рассчитываешь. Поэтому все идут в бизнес,
юриспруденцию или бухгалтерию... или ищут глупых американок, чтобы жениться
на них и жить за их счет.
— Вы говорите так, словно испытали это на собственном опыте, —
замечает мой сосед.
— А что еще мне прикажете думать? — выпаливаю я. Я понимаю, что
меня понесло, но остановиться уже не могу.
Как не могу остановить и слезы — они снова ручьем льются из глаз. — Вот
скажите, что это за человек, который собирается стать учителем, но при этом
работает официантом, ДА ЕЩЕ и получает пособие по безработице? Мой сосед
ненадолго задумался.
— Наверное, нуждающийся в средствах?
— Ну да, — говорю я, сморкаясь в платок. — А если я скажу,
что этот же самый человек проиграл все деньги в покер, а потом попросил свою
девушку заплатить за его обучение и вдобавок ко всему сказал своей семье,
что... она... что я... толстая?
— Вы? — мой сосед искренне удивился, — Но вы не толстая.
— Сейчас уже нет, — говорю я, чуть шмыгнув. — Но была, когда
мы только познакомились. С последней нашей с ним встречи я похудела на
двенадцать килограммов. Но даже если я была бы толстая, он не должен был
говорить такое! Если, конечно, он меня на самом деле любил. Так ведь? Если
бы он любил меня, он даже не заметил бы, что я толстая. Или заметил бы, но
для него это было бы не так важно. Хотя бы настолько, чтобы не рассказывать
об этом своей семье.
— Это точно, — соглашается мой сосед.
— А он рассказал! — Слезы вновь хлынули у меня из глаз. — И
когда я приехала, все удивлялись:
Ой, да ты не толстая!
А потом он идет и
проигрывает все деньги, которые его родители — его работящие родители — дали
ему на учебу! Его бедная мама — видели б вы ее! — она социальный
работник. Приготовила мне потрясающий завтрак и вообще. Хотя я терпеть не
могу помидоры, а они были в каждом блюде, которое она приготовила. Вот еще
одно доказательство, что Энди меня не любил: я же говорила ему, что не люблю
помидоры, а он не обратил внимания. Он меня словно вообще не знал. Прислал
мне по электронной почте фото своего голого зада. С какой стати он решил,
что девушке хочется посмотреть на его обнаженную пятую точку? Нет, серьезно?
С чего он взял, что такое можно делать?
— Право, не знаю, — говорит мой сосед. Я шумно сморкаюсь.
— Вот! И это типичная безалаберность Энди. Самое ужасное, что я его еще
жалела. Серьезно. Я еще не знала о том, что он жульничает с пособием,
рассказывает всем, что я толстая, и использует меня для оплаты своих
карточных долгов. Но самое ужасное... Господи, но я ведь не единственная, с
кем такое случилось, правда? Вот с вами когда-нибудь было такое: вы думали,
что любите человека, и делали для него что-то, о чем потом жалели? И хотели
бы все вернуть?
— Давайте уточним, что конкретно имеется в виду? — спрашивает мой
сосед.
— О! — восклицаю я. Удивительно, но мне уже гораздо лучше. Может,
все дело в удобном сиденье и золотистом свете, льющемся в окно? И в
умиротворяющих сельских пейзажах, проносящихся мимо? А может, в том, что я
утолила жажду? Или сладкие орешки обладают успокаивающим эффектом?
А может, то, что я проговариваю все это вслух, возвращает мне веру в себя?
Ведь любой мог попасться на удочку столь умелого манипулятора, как Эндрю —
то есть Энди. ЛЮБОЙ.
— Сами знаете, о чем я. — Я оглядываюсь вокруг, убеждаюсь, что
никто не слушает. Остальные пассажиры или дремлют, или слушают что-то в
наушниках, или просто настолько до мозга костей французы, что все равно не
поймут. И все же я понижаю
...Закладка в соц.сетях
