Жанр: Любовные романы
Королева сплетен
... дневник, а поскольку у меня ПМС, мне было необходимо его прочесть, ты
же понимаешь.
Я смотрю на нее в изумлении.
— Знаю, нельзя было этого делать, — продолжает она, — но я
все равно прочитала. Так я и поняла, что ты еще не получила диплом. Люк мне
ничего не говорил. Вообще-то странно, что незнакомцу ты доверила эту тайну,
а мне — своей подруге с детского сада — нет.
Я чувствую, что подо мной что-то дрожит. Сначала думаю, что это пол, но потом понимаю — это колени.
— Так Люк тебе ничего не говорил? — упавшим голосом переспрашиваю
я.
— Нет. — Шери плюхается на кровать, не обращая внимания на
разбросанные повсюду кружева. — И как тебе в голову пришло обвинить в
этом именно его? Кажется, он просто в восторге от этого. И от тебя тоже.
— О господи. — Хватаясь за живот, я опускаюсь на кровать прядом с
Шер. — Что я наделала?
— Профукала все, — говорит Шери. — Учитывая, что ты в него
влюблена.
Я жалобно смотрю на нее.
— А что, это так заметно?
— Для тех, кто знает тебя восемнадцать лет? Да. Для него — возможно, и
нет.
Я поднимаю полные слез глаза к потолку:
— Я такая идиотка!
— Да, — соглашается Шери. — Так и есть. Ну почему ты сразу не сказала мне о дипломе?
— Я знала, что ты разозлишься, поэтому и не сказала.
— Так я и разозлилась.
— Ну вот. Я же знала.
— Лиззи, да пойми же, — продолжает она, — если образование
обошлось тебе бесплатно, это еще не значит, что можно относиться к нему
расточительно. История моды? Ну что за специальность?
— Ну, по крайней мере, мне не пришлось убивать крыс! И в ту же секунду
я жалею об этих словах, потому что глаза Шери наполняются слезами.
— Я же объясняла тебе, мне пришлось убить мистера Джингла. Ученый
должен уметь дистанцироваться.
— Прости. — Я обнимаю ее. — Прости меня. Сама не понимаю, что
со мной.
Шери не обнимает меня, она оглядывает комнату и говорит:
— Что ты собираешься делать с этим платьем?
— Не знаю, — с грустью признаю я, обозревая искалеченное
платье. — Сейчас оно выглядит еще хуже, чем раньше.
— Ну, не знаю. Я не видела, каким оно было раньше, но трудно представить, что могло быть хуже.
Глубокий вздох вырывается из моей груди.
— Я все исправлю, — говорю я, имея в виду не только платье
Викки. — Еще не знаю как, но все исправлю. Даже если мне придется всю
ночь трудиться.
— Ладно, — говорит Шери, поднимается и идет за тарелкой на
тумбочке. — Вот. Мир.
Она ставит тарелку мне на колени. А на тарелке всякая снедь с праздничного
стола — ветчина из дичи, овощи в сырном кляре, винегрет, разные сорта сыра
и...
— Это фуа-гра, — Шери показывает на коричневую массу на краешке
тарелки. — Ты хотела попробовать. Хлеба я не принесла, поскольку
надеюсь, ты еще придерживаешься низкоуглеводной диеты — круассаны и
бутерброд с шоколадной пастой не в счет. Вот вилка. И вот еще.
Она открывает дверь и у нее в руках оказывается ведерко со льдом.
— Моя диет-кола! — У меня снова на глазах выступают слезы.
— Да, — кивает Шери. — Это было в холодильнике. Я подумала,
что тебе пригодится, раз уж ты собираешься нести ночную вахту. А именно
это, — она еще раз осматривает останки свадебного платья, —
похоже, тебе и предстоит.
— Спасибо, Шер, — всхлипываю я. — Прости меня. Не знаю,
почему я так забросила учебу. Просто я слишком увлеклась Энди и не очень-то
обращала внимание на то, что происходит вокруг.
— Дело не в этом, — говорит Шери. — Согласись, Лиззи, тебя не
очень-то интересовала учеба. — Она кивает на мою корзинку со швейными
принадлежностями. — Вот твой конек. И если кто и может спасти это
платье, то только ты.
Мои глаза снова наполняются слезами:
— Спасибо. Только... что же мне делать с Люком? Он... правда теперь
ненавидит меня?
— Ненависть, пожалуй, слишком сильное слово, — говорит
Шери. — Ему, скорее, просто горько.
— Горько? — я утираю слезы. — Горько — это гораздо лучше. С
этим еще можно что-то сделать. — И тут же добавляю, увидев, с каким
любопытством Шери смотрит на меня: — Ну, мне это не особенно нужно. Все
равно у него есть девушка, и живет он в Хьюстоне. А я только что порвала
тупиковые отношения и вовсе не хочу ввязываться в новые.
— Н-да? Ну ладно. Давай, Коко, держись! Мы все с нетерпением ждем
твоего творения утром.
Я пытаюсь рассмеяться, но получается только икнуть.
— И кстати, Лиззи, — Шери останавливается у двери. — Больше
никаких секретов ты от меня не скрываешь?
Я с трудом сглатываю.
— Абсолютно никаких.
— Хорошо. На том и порешим. — И она выходит из комнаты.
И мне совсем не стыдно, что я скрыла от нее факт орального секса. Есть вещи,
которые даже лучшим подругам знать не обязательно.
Когда в 1940 году немцы оккупировали Париж, в моде наступил застой. Экспорт
высокой моды прекратился, и строгая экономия всех ресурсов ради ведения
войны привела к тому, что такие вещи, как шелк, который шел на изготовление
парашютов, достать было невозможно. Однако фанатки моды не сдавались: они
рисовали сетку и шов прямо на ногах, изображая любимые чулки. Женщины, не
столько художественно одаренные, перешли на брюки. В обществе, привыкшем к
воздушным налетам и бибопу, это наконец стало вполне приемлемым.
23
Сплетня — это новость, бегущая впереди себя в красном платье.
Я просыпаюсь от настойчивого стука в дверь и сонно оглядываюсь по сторонам.
К моей щеке прилип кусок кружева.
Серый утренний свет заливает комнату. Вчера я забыла задернуть шторы,
переодеться в пижаму, смыть косметику, почистить зубы.
В дверь продолжают стучать.
— Иду, — говорю я и скатываюсь с кровати. Виски пронзает острая
боль. Вот к чему приводят подпитываемые колой ночные бдения.
Я пробираюсь к двери и осторожно приоткрываю ее на пару сантиметров.
Передо мной стоит Викки Тибодо в бледно-голубом пеньюаре.
— Ну? — озабоченно спрашивает она. — Ты закончила? У тебя
получилось спасти его?
— А сколько времени? — спрашиваю я, потирая глаза, в них словно
песка насыпали.
— Восемь. Я выхожу замуж через четыре часа. ЧЕТЫРЕ ЧАСА. Ты закончила?
— Викки, — начинаю я, с трудом подбирая слова, эту речь я не раз
прокручивала в голове часов с двух ночи. — Дело в том...
— К черту, — Викки всем телом наваливается на дверь и отодвигает
меня.
Три шага внутрь, и она застывает, увидев то, что висит у меня на стене.
— Э-э-то, — заикается она, и глаза у нее становятся
большими. — Э-э-то...
— Викки, — снова говорю я. — Позволь мне объяснить. Платью,
на которое твоя портниха нашила все эти кружева, не хватало собственной
структурной целостности, и оно не могло существовать само по себе без...
— Мне нравится, — еле выдыхает Викки.
— ...кружев, покрывавших его. По сути, твое свадебное платье полностью
состояло из кружев и... вот. Поэтому я — погоди, что ты сказала?
— Мне нравится! — Викки восторженно тянется к моей руке и
благодарно сжимает. Она не сводит глаз с платья, висящего на стене. —
Это самое красивое платье, какое я только видела.
— Хм, спасибо, — говорю я с облегчением. — Мне тоже так
кажется. Я нашла его на чердаке пару дней назад. Оно было в пятнах, но я их
вывела, подшила подол, починила бретельку. Вчера ночью я подогнала его под
твой размер, сняв мерки со свадебного платья. Так что тебе должно быть в
самый раз, если только ты не усохла за ночь. Потом я больше часа отглаживала
его... слава богу, я нашла на кухне утюг...
Но Викки меня и не слушает. Она по-прежнему не может оторвать глаз от
Живанши.
— Не хочешь примерить? — предлагаю я.
Викки кивает — похоже, у нее пропал дар речи — и тут же скидывает пеньюар.
Я осторожно снимаю платье с вешалки. Свадебное платье Викки — этот кружевной
кошмар — висит на соседнем крючке. Я специально повесила их рядом, чтобы она
сама выбрала. Ее платье тоже уже не так плохо. Мне удалось немного заглушить
кричащие кружева, хотя полностью избавиться от них и при этом сохранить
целостность платья все же не получилось. Если раньше это было что-то из
разряда Стиви Никс, то теперь оно похоже на костюм, в каком могла бы
танцевать на льду Оксана Баюл.
Но рядом с Живанши у него нет никаких шансов.
На что я, собственно, и рассчитывала.
Я и сама задерживаю дыхание, пропуская нежнейший шелк через голову Викки.
Она продевает руки в бретельки, я отступаю на шаг и застегиваю жемчужные
пуговицы. Викки восхищенно сопит, оглядывая себя.
— В самый раз, — восклицает она, когда я застегиваю последнюю
пуговицу. — Оно сидит превосходно!
— Еще бы, — говорю я. — Я же перенесла вытачки... Викки
отворачивается от меня. — Мне нужно взглянуть на себя. Где зеркало?
— В ванной через холл, — говорю я.
Она выскакивает из комнаты, громко хлопнув дверью, и с шумом вбегает в
ванную. Оттуда я слышу:
— Боже! Оно великолепно!
С чувством облегчения я прислоняюсь к двери. Оно ей понравилось.
Наконец-то я хоть что-то сделала правильно. Викки с топотом бежит обратно в
комнату.
— Я его обожаю, — говорит она, и впервые с момента нашего
знакомства я вижу, как она улыбается.
Улыбнувшись, она превращается совершенно в другого человека. Это не
избалованная светская дама, которая ненавидит старшего брата, а вместе с ним
и всех остальных людей. Передо мной милая, славная девушка, которая
предпочла выйти замуж за флегматичного программиста из Миннесоты, а не за
богатого наследника нефтяных магнатов из Техаса.
Правду говорят, что невесты в день своей свадьбы необычайно красивы. Даже в
такую рань, без всякой косметики Викки выглядит ошеломляюще.
— Платье чудное, и ты тоже, — тараторит она. — Пойду покажу
его маме. — Она наклоняется поцеловать меня в щечку и заключает
буквально в медвежьи объятия. — Спасибо. Спасибо тебе огромное. Я этого
никогда не забуду. Ты — гений. Ты просто гений.
И она удаляется в вихре белого шелка.
Совершенно измотанная, я снова валюсь на кровать в надежде поспать еще хоть
минутку-другую.
Мне удается урвать еще часа два, а потом меня бесцеремонно расталкивают.
Голос, очень похожий на Шери, гремит прямо в ухо:
— Господи, Лиззи, просыпайся! ДА ПРОСЫПАЙСЯ ЖЕ! Я накрываюсь подушкой и
крепче зажмуриваюсь.
— Что бы ни случилось, я не хочу знать. Хочу спать. Уходи.
— Это тебе знать захочется. — Шери выдирает подушку у меня из рук.
Лишившись последней защиты от солнечного света, я приоткрываю опухшие веки и
чрезвычайно любезным тоном заявляю:
— В твоих интересах чтобы это были хорошие новости, Шер. Я трудилась
над этим дурацким платьем до пяти утра.
— О, это очень хорошая новость, — говорит Шери. — Люк бросил
ее.
— Кого? — Я непонимающе пялюсь на нее.
— То есть как кого? — Шери бьет меня подушкой по голове. —
Доминик, конечно же, идиотка. Он только что сказал об этом Чазу, а тот —
мне. А я сразу побежала сообщить тебе.
— Погоди. — Я приподнимаюсь на локтях. — Люк порвал с
Доминик?
— Вчера ночью, когда мы все разошлись спать, видимо. Я слышала, как они
ругались. Правда, стены здесь такие толстые, что слов было не разобрать.
— Подожди. — Все это уже слишком для человека, измученного
бессонной ночью. — Они расстались прошлой ночью?
— Не расстались, — радостно поясняет Шери. — Люк бросил ее.
Он сказал Чазу, что у них с Доминик совершенно разные цели в жизни. И еще —
что у нее силиконовая грудь.
— Что?
— Нет, конечно, это не причина для расставания. Он это просто так, в
дополнение сказал.
— Господи. — Я лежу и пытаюсь сообразить, что чувствую. В
основном, чувствую себя плохо. Мне удалось поспать всего-то часа три.
— Это я виновата, — говорю я наконец. Шери смотрит на меня, как на
сумасшедшую.
— Ты? Каким это боком?
— Я сказала матери Люка, что Доминик рассказала нам... о его мечте быть
врачом. И еще проболталась насчет ее планов превратить это место в отель
реабилитации после пластической хирургии. Уверена, мама что-то сказала Люку
на этот счет. Я имею в виду его мама.
— Лиззи, парни не расстаются со своими девушками только потому, что те
не нравятся их матерям, — выдает Шери с сарказмом.
— Все равно. — Я чувствую себя погано. — Если бы я держала
язык за зубами...
— Лиззи, — перебивает Шери. — У Люка были проблемы с его
девушкой задолго до того, как приехала ты.
— Но...
— Мне Чаз рассказывал. Да ты глянь на нее — девица носит сандалии за
шестьсот долларов. Так что твоей вины нет.
Попытаюсь осознать это. Шери, конечно, права. Было бы слишком самоуверенно
считать, что разрыв Люка и Доминик как-то связан со мной.
— Я знала, что они искусственные, — мои нервы не выдерживают.
— Я тоже, — соглашается Шери. — Они даже не шевелились, когда
она махала рукой.
— Точно! — подхватываю я. — Когда двигаешься, они обязательно
должны колыхаться. Если они большие, конечно.
— Ты понимаешь, что все это значит? — спрашивает Шери. — У
тебя есть шанс.
— Шери, — говорю я встревоженно, поскольку знаю, что только
напрасно начну питать надежды. — Он меня ненавидит, забыла?
— Это не так. — Шери хмурится.
— Ты сказала, что ему горько.
— Ну да, в его словах вчера слышалась горечь.
— Вот именно.
— Но это было до того, как он бортанул ее! Я откидываюсь на подушки.
— Но между нами ничего не изменилось с прошлой ночи, — говорю я в
потолок. — Ведь я обвинила его в том, что он проболтался насчет
диплома. А он этого не делал.
— Есть блестящая идея. Почему бы тебе не извиниться перед ним?
— Это ничего не изменит, — по-прежнему сообщаю я потолку. —
Если он до сих пор чувствует горечь. А это, скорее всего, так и есть. Я бы
на его месте именно так себя и чувствовала.
— Скорее всего, нет. Но дело не в этом, придется немного
поунижаться, — говорит Шери. — Но тебе не кажется, что он того
стоит?
— Да, — соглашаюсь я, — конечно. — Мне вспоминается тот
день в поезде — какой он был внимательный, терпеливый и забавный. И какие
длинные и пушистые у него ресницы. И как он был мил со мной в тот день на
чердаке. И еще купил диет-колу...
Он так горячо убеждал меня, что я смелая. Сердце у меня заныло от тоски.
— Шери, это бесполезно, — говорю я. — Ты посмотри на... Дверь
в мою комнату с треском открывается и заглядывает Чаз. Вид у него
раздраженный.
— Извините, леди. Я, конечно, понимаю, что вам интересно сидеть и
сплетничать о моем друге, но вам не приходило в голову, что у нас на носу
СВАДЬБА, ГДЕ МЫ ДОЛЖНЫ ПОМОГАТЬ?
Вот так и вышло, что уже через час я хожу с подносом и предлагаю напитки
собравшимся на лужайке, страдающим от жажды — и злости — гостям на свадьбе
Виктории Розы Тибодо и Крейга Питера Паркинсона. Никто не ожидал такой жары,
и теперь мужчины нещадно потеют в смокингах и галстуках, а дамы обмахиваются
свадебными программками вместо вееров. Свадьба должна начаться ровно в
полдень. Пастор из приходской церкви невесты в Хьюстоне уже прибыл. На
местах также цветы, свадебный торт и струнный квартет, обещавший сыграть
свадебный марш.
Тень Сатаны
по-прежнему отказывается играть классику, даже
Лоэнгрин
.
Даже невеста, к всеобщему удивлению, готова. Она с нетерпением ждет в доме,
когда пробьет двенадцать.
Мне бы, конечно, хотелось заняться чем-нибудь поинтереснее, но я в полном
раздрае. Это потому что я еще не виделась с Люком. Вернее, я его видела — он
носится по всему поместью, встречает гостей и улаживает проблемы. В отличие
от большинства мужчин, он вовсе не испытывает дискомфорта в жару и
потрясающе выглядит в смокинге.
Но он ни разу не подошел ко мне и даже не посмотрел в мою сторону.
И я прекрасно понимаю, почему он злится на меня.
Но он мог бы по крайней мере дать мне шанс объясниться.
— Это спиртное? — спрашивает меня Баз, барабанщик
Тени
,
показывая на бокалы на моем подносе.
— Да, шампанское.
— Слава богу! — Он хватает сразу два бокала, осушает их до дна и
ставит обратно на поднос. — Чертовски жарко, правда?
— Ну, вы-то одеты по погоде, — вежливо отвечаю я. Музыканты группы
Блейна решили воздержаться от протокола, на них шорты и сандалии. Курт,
клавишник, вообще пришел без рубашки.
— А ты не видела Блейна? — спрашивает Баз.
— Нет, — рассеянно отвечаю я, потому что рядом нарисовался Люк. Он
помогает какой-то пожилой особе устроиться на складном стуле. Они с Чазом,
похоже, с семи часов расставляли их ровными рядами, чтобы образовался
проход, по которому потом раскатают белый ковер.
Баз следит за моим взглядом, тоже замечает Люка и вскидывает руку:
— Люк! — кричит он. — Иди сюда!
О нет! Я, конечно, хочу переговорить с Люком, но наедине. Мне совсем не
хочется, чтобы наша первая встреча после вчерашней неприятной сцены
произошла при посторонних, тем более при барабанщике по имени Баз.
— Да? — вежливо спрашивает Люк, подходя к нам.
Сердце у меня начинает трепетать, как весенний мотылек. Как же он хорош —
широкоплеч, свежевыбрит. Надраенные до блеска
инспекторы
!
Мне стоит больших трудов не уронить поднос.
Почему, ну почему я была такой идиоткой? Почему обвинила Люка в том, что он
проболтался Шери о дипломе? Почему, если сама не могу хранить секреты, надо
огульно обвинять остальных в том же?
— Приятель, ты не видел своего кузена Блейна? — спрашивает у Люка
Баз. — Никто не может его найти.
— Нет, не видел, — отвечает Люк. От меня не ускользает, что
смотрит он при этом на меня. Вот только что означает этот взгляд, мне не
понять, хоть убейте. Ненавидит ли он меня? Или я ему еще нравлюсь? И думает
ли он вообще обо мне? — А в комнате у него не смотрели? Блейн — засоня,
я хорошо это помню.
— О, хорошая мысль, — говорит Баз и уходит, оставив нас с Люком
наедине. Этой возможности я искала все утро. Не давая Люку опомниться, я
говорю:
— Люк, — голос у меня звучит очень мягко по сравнению с тем, как
стучит в ушах пульс. — Я хотела сказать... насчет вчерашнего... Шери
мне сказала...
— Давай забудем об этом, — сухо говорит Люк. У меня на глазах
выступают слезы.
Шери сказала, что он испытывает горечь. И я могу его понять. Но неужели у
меня нет шанса даже извиниться?
Но прежде чем я успеваю сказать еще хоть слово, к нам подходит месье де
Вильер — очень посвежевший в светло-кремовом костюме — с бутылкой
шампанского в руке.
— Лиззи, Лиззи, — весело упрекает он меня. — Это что же, я
гляжу, у тебя пустые бокалы. Иди-ка к мадам Лорен и наполни их.
— Давай я схожу, — говорит Люк и пытается забрать у меня поднос.
— Я схожу. — Мои попытки вернуть поднос безрезультатны. От
катастрофы нас спасает только то, что на подносе всего три фужера, причем
два из них — пустые.
— Я сказал, я схожу, — говорит Люк и снова тянет на себя.
— А я говорю, я...
— Лиззи!
Мы все трое — я, Люк и его отец — оборачиваемся и видим совершенно
великолепную Биби де Вильер в сливочно-желтом платье и живописной шляпке.
— Лиззи, где ты нашла это платье? — Голос ее звенит от
возбуждения.
Я смотрю на себя. На мне мандариновое платье, которое я последний раз
надевала в Хитроу, когда хотела поразить Энди... миллион лет назад. Это
единственная вещь из тех, что у меня с собой, которая хоть отдаленно
подходит для свадьбы. То, что я не могу надеть под него белье, не в счет. К
тому же никто, кроме меня, об этом не узнает.
— В магазине, в котором я работаю в Миннесоте...
— Да не это, — перебивает миссис де Вильер. Она как-то радостно
взволнована и немного обеспокоена. Но это, кажется, ничуть не смущает месье
де Вильера. Он смотрит на нее, как на долгожданный рождественский подарок.
— Я про то платье, которое на Викки, — говорит мать Люка. —
То, которое, как она говорит, ты подогнала под нее за ночь.
Люк вдруг как-то странно застывает. Месье де Вильер по-прежнему пожирает
супругу влюбленными глазами.
Заметив напряжение Люка, стараюсь ответить на ее вопрос как можно
осторожнее.
— Я нашла его здесь, в Мираке. На чердаке.
— На чердаке? — Миссис де Вильер поражена. — Где на чердаке?
Я не понимаю, что происходит. Ясно одно: интерес миссис де Вильер к
Живанши
вовсе не праздный. Может, это ее платье? Размер подходит... оно
как раз Викки, а Викки — ее племянница, значит...
Нельзя признаваться, в каком состоянии было платье, когда я его нашла. Этот
секрет я унесу с собой в могилу.
В отличие от всего остального, что мне известно.
— Я нашла его в специальной коробке, — сочиняю я на ходу. —
Оно было завернуто в ткань, любовно завернуто...
Понятно, что моя речь удалась, поскольку миссис де Вильер поворачивается к
мужу и восклицает:
— Ты сохранил его! После стольких лет!
И неожиданно бросается на шею отцу Люка, который сияет от счастья.
— Ну, конечно, — говорит месье де Вильер. — Конечно, я
сохранил его! А ты как думала, Биби?
Хотя ясно — во всяком случае, мне, — что он понятия не имеет, о чем
говорит его жена. Он просто счастлив снова держать ее в объятиях.
Рядом, я слышу, вполголоса чертыхается Люк.
Я боюсь, что снова ляпнула не то, и смотрю на него. Но он улыбается.
— Что все это значит? — спрашиваю я.
— Мне сразу показалось платье знакомым, — отвечает Люк, но так,
чтобы занятые друг другом родители не услышали. — Но я видел его всего
один раз, да и то на черно-белой фотографии, так что мне и в голову не
пришло... Это то платье, которое ты нашла? С которого сводила пятна
ржавчины? Похоже, это мамино свадебное платье. У меня невольно вырывается
вздох.
— Но...
— Я знаю, — говорит Люк, берет меня под руку и уводит подальше от родителей, — знаю.
— Но... ружье! Оно было завернуто...
— Знаю, — говорит он, уводя меня дальше, к столу, где у мадам
Лорен стоит чан с апельсиновым соком. — Это платье уже много лет —
яблоко раздора между ними. Она думала, что он выбросил его вместе с
испорченными вещами после протечки крыши.
— Но он не выбросил, он...
— Знаю, — повторяет Люк. Он останавливается и — к моему большому
сожалению — отпускает мой локоть. — Послушай, он действительно любит
ее. Просто он не такой сентиментальный. Мама много для него значит. Но и
охотничье ружье тоже. Сомневаюсь, что он вообще понял, во что завернул его.
Просто увидел нечто подходящей длины.
— Господи, — в ужасе хватаюсь я за сердце. — А я перенесла
вытачки, чтобы Викки было впору.
—&nbs
Закладка в соц.сетях
