Жанр: Любовные романы
Королева сплетен
...вает дверь у пего перед
носом.
Я оказываюсь в большой угловой комнате с розовыми стенами и огромной
кроватью с балдахином. На диванчике рыдает Викки, а миссис де Вильер гладит
свою племянницу по голове, пытаясь успокоить. Доминик почему-то очень злобно
поглядывает на меня.
— Доминик говорит, ты умеешь шить. — Миссис Тибодо все еще
удерживает меня за плечо. — Это правда?
— Ну, да, — говорю я, смутившись, — немного умею...
— Можешь сделать что-нибудь с этим? — Миссис Тибодо разворачивает
меня, чтобы я могла взглянуть на ее дочь.
Викки поднимается с диванчика в... самом чудовищном свадебном платье, какие
мне только доводилось видеть. Такое ощущение, что на нее набросилась целая
кружевная фабрика. Кружева нашиты повсюду — на пышных рукавах... на вставке
под горлом... свисают с корсета и юбки и толстыми пучками ниспадают до
самого подола. О таком свадебном платье могут мечтать девочки... когда им
лет девять.
— Что случилось? — спрашиваю я.
От этого Викки начинает рыдать еще сильнее.
— Видишь? — воет она своей матери. — Я так и знала! Миссис
Тибодо прикусывает нижнюю губу.
— Я сказала ей, что все не так плохо. Но она так расстроена...
Я обхожу вокруг убитой горем невесты, чтобы взглянуть на платье со спины.
Как я и подозревала, там пришит огромный кружевной шлейф. Хуже не
придумаешь.
Мы переглядываемся с матерью Люка, и та лишь поднимает глаза к потолку.
Ничего не остается, кроме как признать правду:
— Плохо дело.
Викки издает душераздирающий всхлип.
— К-как ты могла допустить это, мама?
— Что? — возмущается миссис Тибодо. — Да я же тебя
предупреждала! Я тебе все время твердила, не переусердствуй! Она сама
придумала фасон, — поясняет миссис Тибодо для меня, — а парижская
портниха сшила его вручную по эскизам Викки.
Так, это все объясняет. Любители не должны сами придумывать фасон. Особенно
своего свадебного платья.
— Но я не хотела, чтобы оно было таким! — воет Викки. — На
последней примерке оно казалось совсем другим!
— Я тебе говорила, — пеняет миссис Тибодо дочери, — я
предлагала померить платье заранее. И я тебе говорила не добавлять все эти
кружева! Но ты же не слушаешь. Ты все твердила, что будет красиво. И все
просила побольше кружев.
— Я хотела что-то оригинальное, — рыдает Викки.
— Что ж, оно очень даже оригинально, — сухо вставляет миссис де
Вильер.
— Вопрос в том, — впервые с момента моего появления подает голос
Доминик, — можешь ли ты что-нибудь исправить?
— Я? — Я в панике оглядываю платье. — Исправить? Как?
— Избавиться от этого всего, — шмыгает Викки, приподнимая клочок
кружев, свисающих с корсета.
Я подхожу ближе и разглядываю платье. И правда ручная работа — швы
великолепные. Их практически невозможно распороть, не испортив при этом
ткань.
— Не знаю, — с сомнением говорю я. — Тут все так надежно
пришито. Если отпороть, могут остаться дырочки, и тогда платье вообще будет
смотреться дико.
— Хуже, чем сейчас? — спрашивает Викки и поднимает руки,
демонстрируя что-то вроде кружевных крыльев, пришитых к рукавам.
— Боже правый! — не удерживается мать Люка при виде крыльев.
Похоже, крылья добили и миссис Тибодо.
— Ты сможешь зашить дырки? — спрашивает она.
— К началу завтрашней свадьбы? — спрашивает миссис де Вильер все
тем же суховатым тоном. — Джинни, опомнись. Даже профессиональная швея
не успела бы.
— Лиззи вполне профессиональна, — вступает в разговор
Доминик. — Жан-Люк не устает нахваливать ее многочисленные таланты.
Люк не перестает нахваливать меня? Мои многочисленные таланты? Какие
таланты? О чем это Доминик?
— Правда? — Миссис де Вильер смотрит на меня с интересом. Мне
трудно сказать, чем это вызвано — заявлением Доминик или тем, что я
рассказала ей чуть раньше о тайной мечте ее сына.
— Жан-Люк говорит, что она сама шьет всю свою одежду, — продолжает
Доминик. — И платье, которое на ней сейчас, она тоже сшила сама.
— Что? — я чуть не подпрыгиваю. — Нет! Это платье от Анне
Фогарте, годов шестидесятых. Я его не шила.
— Не скромничай, Лиззи, — усмехается Доминик. — Жан-Люк мне
все рассказал.
Да что она такое говорит? Что вообще происходит? Что такого Люк наговорил ей
обо мне? И что Люк сказал Шери обо мне? Что это он ходит и всем болтает обо
мне?
— Лиззи совсем не составит труда привести платье Виктории в должный
вид, — продолжает Доминик.
— О! — Миссис Тибодо хлопает в ладоши, и в глазах ее блестят слезы
— настоящие слезы. — Это правда, Лиззи? Ты сделаешь это?
Я перевожу взгляд с миссис Тибодо на миссис де Вильер и Доминик. Тут что-то
происходит. И это, как я начинаю подозревать, больше всего касается Доминик,
чем кого-либо еще.
— Как думаешь, ты сможешь его спасти, Лиззи? — озабоченно
спрашивает миссис де Вильер.
Неужели Люк правда сказал, что у меня много талантов? Я не могу его
подвести. Даже если он и заложил меня Шери.
— Посмотрю, что можно сделать, — неуверенно говорю я. — Я
ничего не обещаю...
— Плевать, — заявляет Викки. — Просто не хочу выглядеть на
своей свадьбе, как Стив Никс.
Я ее понимаю. Но все же...
— Снимай платье и отдай его Лиззи, — командует миссис
Тибодо. — И переодевайся в свое платье для коктейля. Внизу ждут гости.
Бог знает, что они подумали.
Я не стала говорить им, что большинство просто не обратили внимания на вопли
Викки, поскольку она, похоже, слишком часто их издает.
Через минуту я стою, держа в руках охапку сатина и кружев.
— Сделай, что сможешь, — говорит мне миссис Тибодо, а Викки тем
временем переодевается в платье скромного розового цвета, подправляет
потекшую от слез косметику и выходит на лестничную площадку, где все это
время ее спокойно поджидает Крейг.
— Хуже оно уже не будет, — добавляет мама Люка. И только Доминик, проходя мимо, добавляет:
— Удачи!
Замечаю злобный блеск в ее глазах и до меня доходит — хоть и запоздало:
только что я выкопала себе глубокую-преглубокую яму и мне из нее не
выбраться.
А лопату мне всучила Доминик.
Часть 3
Первая мировая война повинна в миллионах смертей, но, пожалуй, не одна из
них не была столь заметной, как гибель довоенных конвенций. Целое поколение
женщин, выполнявших мужскую работу в отсутствие мужчин, отправившихся на
фронт, поняли: если мир стоит на пороге гибели, то они вполне могут начать
пить, курить и делать все то, что им запрещалось на протяжении стольких
веков.
Девушки, кинувшиеся в омут подобных занятий, словно мотыльки, размахивали
крыльями свежеобретенной свободы. Несмотря на запреты родителей, они стригли
коротко волосы, обрезали юбки до колен и тем самым мостили дорогу для
законодателей моды последующих поколений (см.: Гвен Стефани — бренд L.A.M.B.
и Бритни Спирс — плетеный топ).
Бесполезно держать что-то в секрете от того, у кого есть право знать это.
Правда сама вылезет наружу.
Так. Ладно. Я смогу. Легко смогу это сделать. Нужно просто распороть швы.
Швейный набор у меня с собой. Там есть специальные ножнички для швов. Отпорю
кружева, а там посмотрим, с чем мы имеем дело. Все будет хорошо. Просто
обязано. Иначе я испорчу невесте ее самый важный день в жизни. И не только —
я подведу всех этих людей, которые были так добры ко мне.
Придется постараться. Порем. Ой, нет, так плохо. Попробуем лучше сзади,
отпорем этот дурацкий шлейф. Порем. Да, так гораздо лучше.
Дело в том, что кое-кто очень хочет, чтобы у меня ничего не вышло. Это же
очевидно. Именно поэтому Доминик так расхваливала меня. Люк, скорее всего,
ничего и не говорил — порем — о моих талантах или о профессионализме. И как
я могла повестись на это? Она это говорила только затем, чтобы мне труднее
было отказаться.
А ей нужно было, чтобы я сказала
да
и все провалила.
Вот зачем — порем — ей нужно, чтобы я все провалила? Что я такого ей
сделала? Я ведь была с ней очень даже мила.
Ладно, положим, я рассказала маме Люка о том, что он хочет стать врачом. И
Доминик может немного злиться из-за этого, учитывая, как она мечтает
перебраться в Париж.
Ну, еще я разболтала о планах превращения Мирака в липо-рекреационный отель.
Но я не говорила миссис де Вильер, что это была идея Доминик.
Тогда почему же она так подло поступила? Она не хуже меня знает, что это
платье уже ничто не спасет. Даже Вера Ванг не смогла бы тут ничего сделать.
И никто не смог бы. О чем только Викки думала? Как она вообще могла такое...
— Лиззи?
Это Чаз. Он у меня за дверью.
— Входи, — кричу я.
Он открывает дверь и просовывает внутрь голову.
— Эй, что делаешь? Ты нам нужна...
Но голос его постепенно затихает, по мере того как он оглядывает мою комнату
и царящий в ней разгром. Снежные хлопья кружев лежат... повсюду.
— Тут что, Снежная королева взорвалась?
— Нет, тут ЧП со свадебным платьем, — говорю я, показывая наряд
Викки.
— А кто выходит замуж? Бьорк?
— Очень смешно. В общем, не ждите меня у бара в ближайшее время. Я тут
по горло занята.
— Сам вижу. Не сочти за обиду, Лиз... а ты хоть знаешь, как чинить
свадебные платья?
Я изо всех сил сдерживаю слезы.
— Вот и посмотрим, — жизнерадостно заявляю я.
— Да уж, посмотрим. Ладно, не беспокойся, ты не многое пропустила там.
Просто куча надутых индюков ходят и треплются о своих яхтах. А, кстати, что
у вас с Шер происходит?
— Она узнала, что я на самом деле еще не получила диплом, — говорю
я и стараюсь не шмыгать носом.
— И все? — Чаз с облегчением вздыхает. — По тому, как она
рвет и мечет, я подумал, что ты что-то сказала о мистере Джингле. Знаешь,
она до сих пор мучается чувством вины...
— Нет, я всего лишь не соизволила проинформировать ее, что до сих пор
не написала дипломную работу. А она узнала об этом. Откуда-то.
Это мне хороший урок. Люк рассказал Шери о моих проблемах в университете. Но
ведь и я разболтала его маме о том, что он хочет стать врачом.
Ну я-то ладно. Я просто физически не могу держать секреты при себе. А у
него, интересно, какое оправдание?
— Не дописала диплом? Господи, какая ерунда, — отмахнулся
Чаз. — Да ты его быстро накропаешь. Скажу Шери, чтобы остыла.
— Хорошо, — говорю я и шмыгаю. Чаз вопросительно смотрит на
меня. — Аллергия, — поясняю я. — Правда. Спасибо, Чаз.
— Ладно, удачи. — Чаз задумчиво оглядывает комнату. — Похоже,
она тебе понадобится.
Я снова всхлипываю, но потом беру себя в руки. Я смогу. Смогу. Я сто раз
делала это в магазине, переделывала платья, которые никто не хотел брать —
такие они были уродливые. Пара движений ножниц, бархатную розу сюда и сюда
и... voil?! Parfait!
И нам потом удавалось продать их с пятидесятипроцентной скидкой.
Я заканчиваю отпарывать кружевные крылья, и в дверь снова стучат. Понятия не
имею, сколько я уже работаю и который теперь час, но в маленькое окошко мне
видно, что солнце уже садится, окрашивая небо в рубиновый цвет. С лужайки до
меня доносятся смех и звон посуды. Гости едят.
И поскольку я сама перетаскивала продукты из грузовичка, уверена, то, что
они едят, очень вкусно. Я даже не сомневаюсь, что им подают трюфеля и фуа-
гра.
— Входи, — кричу я, думая, что это снова Чаз.
И совершенно столбенею, видя, что это вовсе не Чаз, а Люк.
— Ого, — говорит он, протискиваясь в мою комнатку и озабоченно
осматриваясь.
Оно и понятно — комната напоминает фабрику конфетти.
— Чаз сказал мне, что случилось, — говорит он. — Я и понятия
не имел, что они втянут в это тебя. Это же полное безумие.
— Да, — говорю я сухо. Я твердо намерена не плакать при
нем. — Безумие, это точно.
Держись, Лиззи. Ты сможешь.
— Как они уговорили тебя? — спрашивает Люк. — Лиззи, никто не
может сделать свадебное платье за одну ночь. Почему ты не отказалась?
— Почему я не отказалась? — О, нет. Вот и слезы. Я чувствую, как
они собираются под веками — горячие и влажные. — Господи, Люк. Не знаю.
Может, потому, что твоя девушка стояла и расписывала, как ты нахваливал мои
таланты.
— Что? Я не... — Люк ошарашен.
— Да я уж поняла, — обрываю я его. — Теперь поняла. Но тогда
в глубине души надеялась, что ты говорил обо мне что-то хорошее искренне.
Надо было догадаться, конечно, что это просто трюк.
— Да что ты такое говоришь, Лиззи? — удивляется Люк. — Лиззи,
ты плачешь?
— Нет. — Я вытираю рукавом глаза. — Не плачу. Просто очень
устала. День выдался очень долгий. И мне совсем не нравится то, что ты
сделал.
— А что я сделал? — Люк совершенно сбит с толку.
В свете лампы у моей кровати он выглядит таким желанным. Он переоделся к
вечернему приему, и на нем теперь белоснежная сорочка и черные брюки с
острыми, как лезвия, стрелками. Белизна рубашки еще больше подчеркивает,
какие загорелые у него руки и шея.
Но я не дам себя обмануть мужской красотой. В этот раз не дам.
— Можно подумать, ты не знаешь.
— Не знаю, — отвечает Люк. — Слушай, не знаю, что такого
наговорила Доминик, но я клянусь, Лиззи...
— Неважно, что ты сказал Доминик, — перебиваю я. — Я уже
знаю, что это было вранье. Но зачем... — Голос у меня срывается. Ну и
где моя решимость не плакать перед ним? Ну и ладно. Разве он не видел, как я
плачу? — ...зачем ты рассказал Шери о моих проблемах с дипломом?
— Что? — На лице у него целая гамма чувств — от удивления до
смущения. — Лиззи, клянусь! Я ни слова не говорил.
Вот это да. Такого я не ожидала. Не думала, что он станет отпираться. Я
ожидала, что он сразу раскается и попросит прощения.
И я с радостью его прощу, поскольку и сама виновата перед ним в том, что все
растрепала его маме. Конечно, это изменит наши отношения, но, может, удастся
прийти к некоему взаимному уважению...
Но вот так стоять и нагло все отрицать? Мне в лицо?
— Люк, — говорю я, и от разочарования голос у меня немного
дрожит. — Это мог быть только ты. Больше никто не знал.
— Это не я, — упирается Люк. Одного взгляда на него достаточно,
чтобы понять: он уже не смущен, не удивлен. Он в ярости. По крайней мере,
если судить по сдвинутым бровям. — Слушай, я не знаю, откуда Шери
узнала, что ты не получила диплом, но я ей не говорил. В отличие от
некоторых, я умею хранить чужие секреты. Или это не ты рассказала моей маме,
что я хотел поступать в медицинскую школу?
О-па! В наступившей тишине до меня снова доносится звон посуды снизу,
стрекот сверчков и вопль Викки:
— Лорена! Николь! Идите сюда! Я погибла.
— Э-э, да, — говорю, — я сделала это. Но я могу все
объяснить...
— И ты считаешь, — перебивает меня Люк, — что можешь обвинять
других в том, что они выдали твой секрет, когда сама не способна хранить
чужие?
— Но... — Я чувствую, как кровь отхлынула от лица. Он прав.
Абсолютно прав. Я самый величайший лицемер в мире. — Но ты не
понимаешь, — пытаюсь оправдаться я. — Твоя девушка, твой дядя — да
все вокруг — только и делают, что говорят, как ты жаждешь получить эту
работу, и я подумала...
— Ты подумала, а не встрять ли тебе не в свое дело? — спрашивает
Люк.
Какая. Я. Идиотка.
— Я хотела помочь, — жалобно говорю я.
— А я не просил тебя помогать, Лиззи. Я не ждал от тебя помощи. Что мне
нужно было от тебя... я думал, у нас могло бы...
Стоп. Люку что-то нужно было от меня? Он думал, что у нас может что-то —
что?
Сердце у меня вдруг забилось. О господи! О господи!
— Знаешь что? — вдруг говорит Люк. — Не важно. Он
разворачивается и выходит из комнаты, решительно закрыв за собой дверь.
Многие считают, что приход к власти Гитлера и расцвет фашизма повинны в том,
что в 1930-х вернулись к длинным юбкам и тугим линиям талии, что заставило
женщин снова влезать в корсеты. С началом Великой депрессии простые женщины
уже не могли приобретать дорогие парижские наряды, в которых щеголяли звезды
в кино. Но у талантливых портних, которые могли копировать их фасоны с более
дешевыми тканями, работы прибавилось, и наконец-то появились на свет
подделки
... да здравствует липа (см. Луи Вьюттон).
Сплетни очаровательны. Вся история — это одна сплошная сплетня.
А вот скандал — это сплетня, обремененная моралью.
Надо ли говорить, как трудно резать ровно, когда плачешь так, что ничего не
видишь? Ладно, плевать. Кому он вообще нужен? Нуда, конечно, он кажется
очень милым. И он определенно красив. И умен, и остроумен.
Но он лгун. Ясно же, что это он сказал Шери. Как еще она могла узнать? Ну
почему просто не признаться, как призналась я в том, что рассказала его маме
о его мечте стать врачом?
Я, по крайней мере, сделала это из благих побуждений. Поскольку мне кажется,
что Биби де Вильер из тех женщин, которым небезразлично воплощение мечты
сына. Неужели такую мать можно держать в неведении о самом горячем желании
ее сына?
Я на самом деле оказала Люку услугу, рассказав об этом его матери. Неужели
он этого не понимает?
Ну, ладно, я и впрямь болтливый язык, назойливая муха и вообще самая большая
идиотка.
И поэтому я его потеряла... хотя, если уж честно, я его и не имела. Конечно,
у нас был один момент сегодня утром, когда он купил мне упаковку диет-
колы...
Но нет, я все это придумала. Теперь уже можно не сомневаться. Мне суждено
всю жизнь быть одной и умереть в одиночестве. Любовь и Лиззи Николс —
несовместимые понятия.
Ну и прекрасно. Мало ли людей прожили свою жизнь счастливо, не имея рядом
второй половины? Я сейчас никого конкретно не припомню, но уверена, они
есть. И я буду одной из них. Я буду просто Лиззи... одиночка.
Я пытаюсь подсунуть ножницы под особенно тугой стежок, когда в дверь опять
стучат.
Когда же все это кончится?
Дверь открывается еще до того, как я успеваю сказать
Войдите!
.
К моему величайшему удивлению, на пороге стоит Доминик. Она просто
потрясающа в туфлях на высоком каблуке от Маноло и облегающем коротком
зеленом платье.
Я качаю головой:
— Слушай, все пока выглядит плохо, но я успею доделать платье, если
меня оставят в покое и дадут нормально поработать.
Доминик входит в комнату, внимательно смотря под ноги, словно там натянута
проволока-ловушка, а не просто разбросаны груды кружев.
— Я пришла не из-за платья. — Доминик останавливается возле моего
раскрытого чемодана и разглядывает сваленные в кучу классические платья и
джинсы. И расплывается в гаденькой улыбке:
— Послушай. — Чаша моего терпения переполнена. — Если ты
хочешь, чтобы я закончила платье к утру, оставь меня в покое, ладно? Скажи
Викки, что я делаю все, что в моих силах.
— Я же сказала, что пришла не из-за Викки и ее платья. Я пришла из-за
Люка.
Люка? Это заставляет меня отложить ножницы. И что же Доминик хочет мне
сказать насчет Люка?
— Знаю, ты в него влюблена, — говорит она, берет из открытого
ящика тумбочки упаковку мозольного пластыря и внимательно ее изучает.
— Что-о? — От изумления я даже рот раскрыла.
— Это же очевидно, — выдает Доминик, кладя пластырь туда, откуда
взяла. — Сначала я не тревожилась, потому что... ну взгляни на себя.
И я, как последняя идиотка, смотрю на себя. К моему черному платью прилипло
примерно восемьдесят пять тысяч клочков белых ниток. Волосы стянуты в хвост,
а туфли потерялись где-то под залежами кружев.
— Но я знаю... он увлекся тобой, — заявляет Доминик, подняв
подбородок.
Да. Возможно. Одно время. Сейчас? Не думаю.
— Он относится к тебе, как старший брат к забавной младшей сестренке-
несмышленышу, — продолжает она.
Вот здорово. Как Блейн относится к Викки. Хотя это лучше, чем ненавидеть.
— Думаю, он тебе многое о себе рассказывает. — Она находит один из
моих многочисленных путеводителей и разглядывает его. — Интересно, он
рассказал тебе о предложении, которое ему сделал дядя?
Я изображаю полное неведение. А что мне еще остается? Не могу же я признать,
что подслушала. Хотя именно так все и было.
— Предложение?
— Ну, ты должна была слышать. Работа в Париже в филиале весьма солидной
фирмы месье Тибодо. Он будет зарабатывать гораздо больше, чем сейчас.
Неужели он тебе не рассказал?
— Нет, — говорю я, и на этот раз не лгу.
— Странно, — удивляется Доминик. — Он вообще ведет себя
странно.
— Что ж, такое случается, — говорю я для поддержания
разговора. — Знаешь, когда вдруг на тебя сваливается огромная сумма
денег, люди ломаются. Посмотри на Блейна.
— Блейна? — Доминик озадачена.
— Ну да. Блейн Тибодо. — Доминик все еще не понимает, и я
поясняю. — Его группа подписала контракт со студией звукозаписи, и
девушка Блейна ушла от него. Она сказала, что теперь он слишком богат для
нее. Когда доходит дело до больших денег, некоторые люди просто... пугаются.
Доминик озадачена. Мой путеводитель совершенно забыт.
— А что, студии звукозаписи так много платят?
— Ну конечно. И потом Блейн только что продал одну из своих песен для
рекламы
лексуса
.
— Правда? — Доминик прищуривается и кладет путеводитель на
стол. — Как интересно. — Но тон ее говорит как раз об
обратном. — Так ты не знаешь, почему Люк ведет себя так странно?
— Понятия не имею. — Я и впрямь не знаю. По крайней мере, почему
он ведет себя странно по отношению к Доминик. Если, конечно, она не обвинила
его во лжи, как я.
— Ладно, — говорит она и направляется к двери. — Спасибо. И
удачи с платьем. — Ее губы кривятся в подобии улыбки. — Похоже,
она тебе понадобится.
Ладно, если Люк предпочитает именно таких женщин — высоких, тощих, с
искусственно увеличенной грудью (а я бабулиной жизнью клянусь, что это так)
и одержимых деньгами, тогда флаг ему в руки.
Хотя, конечно, я могу понять, почему он предпочитает быть с такими, нежели с
теми, кто называет его лгуном. Даже если это так и есть.
Вот Доминик такого бы никогда не сделала. Она для этого слишком хитрая.
Настолько хитрая, что смогла втянуть меня в безнадежное предприятие,
закончить которое к утру просто нереально. Во всяком случае, так, чтобы всем
понравилось. К тому времени как внизу начинаются тосты — я слышу звон
бокалов, потом затишье, потом взрыв смеха, я все еще отпарываю кружева.
И понимаю, что без них еще хуже.
Может, пришить кружева обратно и признать свое поражение или лучше паковать
вещи и уносить отсюда ноги? Тут дверь снова открывается, и без стука входит
Шери. В руках у нее тарелка с едой.
— Прежде чем ты откроешь рот и сделаешь все еще хуже, — сердито
заявляет она, ставя тарелку на тумбочку рядом с книгами и лампой, —
хочу сообщить тебе, у меня начались критические дни, а я забыла взять
тампоны. Вот и решила поискать их у тебя — ты всегда собираешься, как на
Эверест, будто неделями не увидишь цивилизации, хотя едешь всего на день.
Так я и нашла твой ноутбук с дипломной работой. Ты оставила его открытым
прямо на кровати. Я просто не могла не заметить его. Я подумала, что это
твой
...Закладка в соц.сетях
