Жанр: Любовные романы
Мужчины не ее жизни
...ни были из тех,
кого ни в чем не упрекнешь, эти влюбленные мальчики, которые говорили по-
английски с акцентом и прочитывали каждое написанное ею слово; и в их
распаленном молодом воображении она воплощала зрелую женщину их мечты.
Теперь, напротив, она их воображала и сама же — в поезде, направляющемся
назад в Амстердам, — шутила на сей счет в разговоре с Маартеном и
Сильвией.
Поездка была слишком короткой, и Рут не смогла им рассказать о замыслах
нового романа, но, пока они все вместе смеялись над этими молодыми людьми,
Рут поняла, что хочет изменить свою историю. Ее женщина-писательница на
Франкфуртской ярмарке должна знакомиться не с коллегой-писателем, который
приглашает ее в Амстердам, а с одним из почитателей, который жаждет стать
писателем, а становится молодым любовником. Женщина-писательница в новом
романе должна предаваться мыслям о том, что ей пора выйти замуж, она должна
(так же, как и Рут) рассматривать предложение мужчины старше нее, который
вызывает у нее сильную симпатию.
Парень по имени Уим был так невыносимо красив, что его трудно было выкинуть
из головы. Если бы не памятная для Рут недавняя кошмарная история со Скоттом
Сондерсом, у нее даже могло бы возникнуть искушение порадовать (или смутить)
себя приключением с Уимом — ведь в конечном счете она была одна в Европе;
возможно, она возвращалась домой, чтобы выйти там замуж. А легкая интрижка с
молодым человеком, гораздо моложе нее... разве не таким забавам предается
зрелая женщина, собирающаяся замуж за еще более зрелого мужчину?
Но Маартену и Сильвии Рут рассказала только, что ей бы хотелось прогуляться
по кварталу красных фонарей, и поведала им эту часть замысла (а больше пока
ничего и не было): как молодой человек уговаривает зрелую женщину заплатить
проститутке, чтобы та позволила понаблюдать ее работу с клиентом; о том, как
что-то случается; о том, как женщина чувствует себя
униженной и это побуждает ее изменить жизнь.
— Зрелая женщина уступает ему отчасти потому, что считает, будто
ситуация у нее под контролем, а отчасти потому, что этот молодой человек
очень похож на хорошенького мальчика, в которого она была безнадежно
влюблена в юности. Но она не знает, что этот молодой человек способен
причинить ей боль и мучения... по крайней мере, я
д
умаю, что именно так все и происходит, — добавила
Рут. — Все зависит от того, что случится с проституткой.
— И когда вы хотите пойти в квартал красных фонарей? — спросил
Маартен.
Рут заговорила так, будто эта идея была настолько внове для нее, что она еще
не продумала деталей.
— Наверно, когда вам будет удобнее...
— А когда зрелая женщина и ее молодой человек пойдут к
проститутке? — спросил Маартен.
— Возможно, вечером, — ответила Рут. — Вероятно, они выпьют
немного. Я думаю, она должна быть чуточку пьяна — для куража.
— Мы могли бы пойти туда хоть сейчас, — сказала Сильвия. —
Если от вашего отеля, то придется возвращаться назад, а от вокзала всего
пять — десять минут пешком.
Рут удивилась, что Сильвия вообще рассматривает эту возможность — пойти туда
с ней. Их поезд прибывал в Амстердам в двенадцатом часу, почти в полночь.
— А это не опасно в такое время? — спросила Рут.
— Там столько туристов, — с неприязнью сказала Сильвия. —
Единственная опасность — карманники.
На де Валлетес, или де Валлен, как называют эту улицу амстердамцы, народу
было гораздо больше, чем ожидала Рут. Тут толкались наркоманы и пьяная
молодежь, но кишели эти тесные улочки другими людьми — молодыми парами,
большинство из которых составляли туристы (некоторые — посетители живых секс-
шоу). Ей встретились даже несколько туристических групп. Будь сейчас немного
пораньше, Рут чувствовала бы себя в безопасности и без спутников: в основном
здесь были выставлены напоказ неугомонное убожество и люди вроде нее,
пришедшие поглазеть на это убожество. Что же касается мужчин, занятых
выбором проститутки — делом обычно долгим, то их вороватые поиски выглядели
подозрительно в самом сердце безбоязненного секс-туризма.
Рут решила, что придуманная ею писательница и ее молодой человек не найдут
времени и места, удобного для того, чтобы подойти к проститутке, хотя из
ограниченного пространства комнаты Рои было очевидно, что, как только вы
оказывались в обиталище проститутки, внешний мир быстро исчезал. Может быть,
парочке героев Рут лучше появиться в квартале в предрассветные часы, когда
все, исключая серьезных наркоманов (и сексоманов), отправились спать, или же
ранним вечером или днем.
В квартале красных фонарей с предыдущего визита Рут в Амстердам произошли
изменения: теперь здесь появилось довольно много цветных проституток. На
одной из улиц почти все женщины были азиатками, возможно тайками —
поблизости расположилось немалое число тайских массажных салонов. Они и в
самом деле были тайками — так сказал ей Маартен. Еще он сказал ей, что
некоторые из этих женщин прежде были мужчинами — предположительно они
изменили пол в Камбодже, где им сделали операцию.
На Моленстег и в районе старой церкви на Аудекерксплейн все девушки были
коричневые — доминиканки и колумбийки, сказал ей Маартен. Суринамки,
приехавшие в Амстердам в конце шестидесятых, теперь все исчезли.
А на Блудстрат были девушки, похожие на мужчин, — высокие, с кадыками и
большими руками. Маартен сказал ей, что большинство из них и правда мужчины
— трансвеститы из Эквадора, и, по слухам, они колотят своих клиентов.
Были тут — на Синт-Анненстрат и Доллебсгейненстег, и на улицах, где Рут не
хотела бы появляться с Маартеном и Сильвией, — конечно, и белые
женщины. Тромпеттерсстег была слишком узкой не только для улицы — и коридор
такой ширины показался бы узковат. Воздух здесь был застоялый, и постоянно
происходила война запахов мочи и парфюмерии, так сильно перемешанных, что в
результате возникало нечто вроде запаха гниловатого мяса. Еще тут
чувствовался суховатый запах паленого — от сушилок для волос, которыми
пользовались шлюхи, — и эта вонь казалась здесь неуместной, потому что
в проулке и в сухие вечера было влажно. Воздух тут висел почти неподвижно, а
потому даже не мог высушить лужи на грязной мостовой.
На стенах, грязных и влажных, были отметины от спин, грудей и плеч прохожих,
потому что людям приходилось прижиматься к стенам, чтобы пропустить друг
друга. Проститутки в их окнах или открытых дверях были так близко, что их
запах можно было почуять, к ним можно было прикоснуться, и смотреть больше
было некуда, кроме как в лицо следующей, а потом — еще одной. Или в лица
выбирающих товар мужчин; а это были худшие из всех лиц — они опасливо
поглядывали на руки проституток, мелькающие в проулке, прикасающиеся к
идущим мимо снова и снова. Тромпеттерсстег была рынком, на котором
предложение превышает спрос, и контакт поневоле был слишком тесен для
обычной витринной торговли.
Рут поняла что на де Валлен не нужно платить проститутке, чтобы увидеть
сексуальный акт, — мотивация на сей счет должна была исходить от самого
этого молодого человека и/ или от главной героини, зрелой женщины-писателя.
Нужно, чтобы в их отношениях было (или, напротив, отсутствовало) что-то
такое. В конечном счете, в Эротическом шоу-центре можно было снять
видеокабину. Реклама гласила:
НАИПРЕВОСХОДНЕЙШЕЕ
. А на Живом порно-шоу
обещали
ОРГАЗМИЧЕСКИ ЖИВОЙ
секс. А в другом месте приглашали:
ЖИВОЙ СЕКС
НА СЦЕНЕ
. Тут не требовалось предпринимать никаких усилий, чтобы стать
вуайеристом.
Роман всегда сложнее, чем кажется поначалу. Что ж, роман и должен быть
сложнее, чем он кажется вначале. Хоть немного утешило Рут то, что
Садомазо
со скидками
в витрине секс-шопа осталось на прежнем месте. К потолку в
магазине по-прежнему была подвешена похожая на яичницу вагина, хотя резинка,
на которой она висела, теперь была черной, а не красной. И никто не купил
шутливый фаллоимитатор с подвешенным к нему на кожаном ремешке
колокольчиком. На витрине, как и прежде, лежали хлысты, предлагался тот же
набор разноразмерных грушевидных клизм. Прошедшие годы никак не изменили
даже резиновый кулак — он оставался таким же вызывающим и никому не нужным,
как и в прошлый раз, подумала Рут... то есть ей хотелось так думать.
Когда Маартен и Сильвия проводили Рут до отеля, было уже за полночь. Рут
тщательно запоминала маршрут, которым они шли. В холле отеля она
поцеловалась с ними на прощание по-нидерландски (три раза), только быстрее,
формальнее, чем ее поцеловала Рои. Потом Рут прошла к себе в номер и
переоделась. Она надела поношенные, выцветшие джинсы и цвета морской волны
спортивную фуфайку, которая была велика для нее и хотя отнюдь не льстила ее
фигуре, но почти скрывала ее груди. Еще она надела самые удобные туфли,
какие взяла с собой, — черные замшевые мокасины.
Она подождала в своем номере минут пятнадцать, прежде чем выйти на улицу.
Часы показывали четверть первого, но до ближайшей улицы, на которой
процветал промысел проституток, было меньше пяти минут ходьбы. Рут не
собиралась посещать Рои в такой час, но она была не прочь посмотреть на Рои
Долорес в ее окне.
Может, мне удастся увидеть, как она впускает клиента
, — подумала Рут.
Посетить ее Рут собиралась завтра или через день.
Опыт общения Рут Коул с проститутками должен был бы кое-чему научить ее:
способность Рут предвидеть, что может случиться в мире, где живут
проститутки, явно была не так развита, как ее мастерство романиста; Рут
можно было пожелать развить в себе хоть в малой степени умение реагировать
на непредсказуемость женщин, ведущих этот образ жизни, — на Бергстрат,
в окне принадлежащей Рои комнаты сидела гораздо более вульгарная и молодая
женщина, чем Рои. Рут узнала кожаный топ, который она видела в узковатом
стенном шкафу Рои. Топ был черный, застегнутый на серебряные кнопки, но
грудь у девицы была слишком пышной и выглядывала из-под топа. Ниже топа
складчатый живот девицы нависал на ее драную нижнюю юбку. Поясок был порван;
белая резинка контрастировала с чернотой юбки и складкой желтоватой кожи на
изрядном животе девицы. Возможно, она была беременна, но серые синяки под
глазами молодой проститутки свидетельствовали о какой-то болезни — едва ли
она была так уж способна к зачатию.
— А где Рои? — спросила Рут.
Толстая девица слезла со своего стула и приоткрыла дверь.
— С дочерью, — сказала усталая девица.
Рут шла прочь, когда услышала глухой стук по стеклу окна. Это было не
знакомое постукивание ногтем, ключом или монеткой, какое Рут слышала у окон
других проституток. Толстая девица стучала по стеклу большим розовым
фаллоимитатором — Рут раньше видела его на больничном подносе у кровати Рои.
Убедившись, что привлекла внимание Рут, молодая проститутка сунула конец
фаллоимитатора себе в рот и хищно прикусила его зубами. Потом она
безразлично кивнула Рут и наконец пожала плечами, словно оставшаяся в ней
энергия позволяла ей сделать только это скромное обещание: она не хуже Рои
попытается сделать Рут счастливой.
Рут покачала головой — нет, но дружески улыбнулась проститутке. В ответ это
странное существо несколько раз ударило фаллоимитатором по ладони, словно
отбивая такт музыки, слышимой только ей.
В ту ночь Рут видела пугающе эротический сон о красивом нидерландском
мальчике по имени Уим. Она проснулась смущенная — и с убеждением, что плохой
любовник в ее зреющем романе не должен быть рыжеватым блондином, она даже
стала сомневаться, должен ли он быть таким уж бесповоротно
плохим
. Если
зрелая женщина-писатель претерпевает унижение, заставляющее ее изменить свою
жизнь, то плохой должна быть именно она; человек не меняет жизнь оттого, что
оказался плох кто-то другой.
Рут не очень-то убеждало расхожее мнение, согласно которому женщины —
жертвы; другими словами, она была убеждена, что женщины порою — жертвы
мужчин, но ничуть не реже — жертвы себя же самих. На примере женщин, которых
она знала лучше всего (она сама и Ханна), так оно, несомненно, и было. (Рут,
конечно, не знала своей матери, но она подозревала, что Марион, вероятно,
была жертвой — одной из многих жертв ее отца.)
Более того, Рут ведь уже отомстила Скотту Сондерсу, так зачем тащить его —
или похожего на него рыжеватого блондина — за уши в роман? В
Не для детей
вдова-романистка Джейн Дэш приняла правильное решение, состоявшее в том,
чтобы не писать о своей антагонистке Элеоноре Холт. Рут уже написала об
этом! (
Миссис Дэш не любила писать о реальных людях, она считала, что такая
литература свидетельствует о недостатке воображения, потому что любой
романист, достойный этого названия, должен уметь изобретать характеры более
интересные, чем встречаются в жизни. Сделать Элеонору Холт персонажем
художественного произведения (даже с целью осмеяния) означало бы в некотором
роде польстить ей
.)
Я должна в жизни придерживаться того, что проповедую
, — сказала себе
Рут.
Завтрак в отеле был отвратительный, и, поскольку ее единственное интервью в
этот день совмещалось с обедом, Рут ограничилась тем, что проглотила чашечку
теплого кофе и стаканчик апельсинового сока такой же неудовлетворительной
температуры и отправилась в квартал красных фонарей. В девять утра не
рекомендуется гулять по этому кварталу с полным животом.
Она пересекла Вармусстрат неподалеку от полицейского участка, которого не
заметила прежде. Ее внимание прежде всего привлекла молодая уличная
проститутка; она, судя по всему, обкурилась и теперь сидела на корточках на
углу Энге-Керкстег. Молодая наркоманка, мочась на улице, с трудом удерживала
равновесие — это ей удавалось только с помощью рук, которыми она опиралась о
бордюрный камень.
За пятьдесят гульденов я могу тебе сделать все, что может
сделать мужчина
, — сказала девица Рут, но та сделала вид, что даже ее
не заметила.
В девять часов на Аудекерксплейн рядом со старой церковью работала только
одна оконная проститутка. На первый взгляд это вполне могла быть одна из
доминиканок или колумбиек, которых Рут видела предыдущей ночью, только эта
была гораздо темнее; она была очень черной и очень толстой и с добродушной
уверенностью стояла в открытых дверях, словно улицы де Валлена кишели
мужчинами. На самом же деле улица была практически пуста, если не считать
нескольких мусорщиков, подбирающих вчерашний сор.
В пустых боксах проституток деловито работали уборщицы, шум их пылесосов то
и дело перекрывал их болтовню. Даже на узкой Тромпеттерсстег, куда не
отважилась зайти Рут, виднелась наполовину затянутая в комнату тележка
уборщицы с ведром, шваброй и бутылями моющей жидкости. На тележке был и
мешок для прачечной с запачканными полотенцами, и набитый пластиковый мешок
с мусором из корзин, явно наполненный презервативами, бумажными полотенцами
и салфетками.
Только свежевыпавший снег мог бы придать кварталу по-настоящему чистый вид
в этом пронзительном утреннем свете; может быть, в рождественское
утро, — подумала Рут, — когда ни одна проститутка не будет
работать. Или такого не бывает?
На Стофстег, где преобладали проститутки-тайки, из открытых дверей завлекали
клиентов только две женщины; как и женщина у старой церкви, они были очень
черные и очень толстые. Они болтали друг с дружкой на языке, которого
никогда прежде не слышало ухо Рут, а поскольку они прервали свой разговор,
чтобы по-соседски и дружески кивнуть Рут, она отважилась остановиться и
спросить, откуда они.
— Из Ганы, — сказала одна из женщин.
— А откуда вы? — спросила другая у Рут.
— Из Штатов, — ответила Рут; африканки почтительно залепетали что-
то; сложив пальцы в щепоть, они произвели понятное во всем мире движение,
выпрашивая денег.
— Мы что-нибудь можем для вас сделать? — спросила одна из
них. — Хотите войти?
Они громко рассмеялись. У них не было ни малейших заблуждений — они
прекрасно понимали, что никакой секс с ними Рут не интересует. Просто
пресловутое богатство Соединенных Штатов производило на них слишком сильное
впечатление, чтобы не попытаться завлечь Рут хитростями из их
многочисленного арсенала.
— Нет, спасибо, — сказала им Рут.
Продолжая вежливо улыбаться, она пошла прочь.
Там, где ночью важно прогуливались эквадорские мужчины, теперь были видны
только уборщицы. А на Моленстег, где она видела в основном доминиканок и
колумбиек, в окне сидела еще одна проститутка-африканка; в комнате
неподалеку работала еще одна уборщица.
Нынешнее безлюдье в квартале придавало ему тот дух, который всегда и
представляла себе Рут; у всех тут был вид отвергнутых, покинутых, нежеланных
— и это было лучше, чем непрерывный секс-туризм, наводнявший квартал по
ночам.
Рут в своем всепоглощающем любопытстве вошла в секс-шоп. Как и в обычном
видеомагазине, у каждой категории товара здесь были свои стеллажи. Стеллаж с
плетками, стеллаж орального и анального секса; Рут поскорее прошла мимо
стеллажа с муляжами экскрементов, а красный свет над дверью в
видеокабину
навел ее на мысль поскорее покинуть магазин — прежде чем из отдельной
просмотровой кабины выйдет клиент. Рут предпочитала просто представить себе
выражение его лица.
Некоторое время ей казалось, что за ней кто-то идет. Крепко сбитый, сильный
на вид мужчина в джинсах и грязных шиповках всегда был либо у нее за спиной,
либо на другой стороне улицы, даже когда она два раза обошла квартал. У него
было мужественное лицо с двух — или трехдневной щетиной и усталое,
раздраженное выражение. Одет он был в просторную штормовку, скроенную как
фуфайка, в каких разминаются бейсболисты. Судя по его виду, проститутка была
ему не по карману, но тем не менее он преследовал ее так, будто она
продавалась. Наконец он исчез, и она выкинула его из головы.
Она в течение двух часов бродила по кварталу. К одиннадцати часам несколько
таек вернулись на Стофстег; африканки исчезли, а на Аудекерксплейн вместо
единственной толстой чернокожей женщины, вероятно тоже из Ганы, появилось с
полдюжины коричневокожих — вернулись колумбийки и доминиканки.
Рут по ошибке с Аудезейдс-Ворбюргвал свернула в тупик. Слаперстег быстро
сузилась и закончилась помещением с одним входом и тремя или четырьмя окнами-
витринами. Стоявшая в дверях крупная коричневая проститутка, говорившая
вроде бы с ямайским акцентом, ухватила Рут за локоть. Внутри еще работала
уборщица, а две другие проститутки готовились к работе, нанося на себя
макияж перед длинным зеркалом.
— Ты кого ищешь? — спросила высокая коричневокожая женщина.
— Никого, — сказала Рут. — Я просто заблудилась.
Уборщица угрюмо занималась своей работой, но проститутки перед зеркалом — и
высокая, крепко державшая Рут за руку, — рассмеялись.
— Да уж вижу, что потерялась, — сказала крупная проститутка.
Она повела Рут из тупика. Проститутка то крепко сжимала локоть Рут, то чуть
ослабляла хватку, словно делая ей непрошеный массаж или чувственно, с
любовью замешивая тесто.
— Спасибо, — сказала Рут, словно она и в самом деле заблудилась,
словно ее и в самом деле спасли.
— Нет проблем, детка.
На сей раз, пересекая Вармусстрат, она обратила внимание на полицейский
участок. Двое полицейских в форме разговаривали с тем самым крепко сбитым,
сильным на вид мужчиной в штормовке, который следил за ней.
Боже мой, его
арестовали!
— подумала Рут. Но потом она догадалась, что бандитского вида
мужчина — полицейский под прикрытием, он, казалось, отдавал распоряжения
двум полицейским в форме. Рут, испытав внезапный приступ стыда, поспешила
дальше, словно была преступницей! Квартал де Валлен был невелик — она за
одно утро успела обратить на себя внимание, вызвать подозрение.
И хотя де Валлен нравился Рут гораздо больше утром, чем вечером, она
сомневалась, что для ее героини это подходящее время и место, чтобы
знакомиться с проституткой и платить ей за разрешение увидеть ее с клиентом.
Первого клиента они могут прождать все утро!
Но теперь у нее почти не оставалось времени — она должна была спешить мимо
отеля на Бергстрат, где Рут ожидала увидеть Рои в ее окне; время
приближалось к полудню. На этот раз проститутка претерпела небольшие
изменения. Ее рыжие волосы потеряли свой оранжевый, медный оттенок, они
стали темнее, ближе к каштановым — почти темно-каштановым, — а ее
полубюстгальтер и трусики-бикини были теперь желтовато-белыми, цвета
слоновой кости, что подчеркивало белизну кожи Рои. Рои, наклонившись, смогла
открыть дверь, не слезая со своего стула; она осталась сидеть и когда Рут
засунула внутрь голову. (Рут решила не переступать за порог.)
— У меня сейчас нет времени зайти и поговорить с вами, — сказала
Рут. — Но я хочу вернуться.
— Прекрасно, — сказала Рои, пожимая плечами.
Ее безразличие удивило Рут.
— Я искала вас вчера ночью, но в вашем окне была другая женщина, —
продолжала Рут. — Она сказала, что вы ночь провели с дочерью.
— Я все ночи провожу с дочерью... и все уик-энды, — ответила
Рои. — Я здесь бываю только в то время, когда она в школе.
Рут, пытаясь расположить женщину, спросила:
— А сколько лет вашей дочери?
— Слушайте, — вздохнула проститутка, — говоря с вами, я не
становлюсь богаче.
— Извините.
Рут сделала шаг назад, словно ее вытолкнули.
Рои, прежде чем наклониться и закрыть дверь, сказала:
— Приходите, когда будет время, поговорим.
Чувствуя себя последней идиоткой, Рут отругала себя за то, что возлагала
такие надежды на проститутку. Конечно же, деньги интересовали Рои больше
всего другого, а может, это было единственное, что ее интересовало. Рут
хотелось думать, что между ней и этой женщиной возникло дружеское
расположение, тогда как на самом деле Рут лишь заплатила за их первый
разговор!
После такой долгой прогулки, без завтрака. Рут к обеденному времени была
голодна как волк. Она не сомневалась, что интервью у нее не получилось: ей
не удалось ответить ни на один вопрос, касающийся
Не для детей
или двух
предыдущих ее романов, не переходя к какому-либо элементу задуманного ею
нового, — она то и дело перескакивала на эмоциональный подъем, который
испытывала, начиная свой первый роман от первого лица, на захватывающую
мысль написать о женщине, которая, неправильно оценив ситуацию, чувствует
себя униженной до такой степени, что начинает абсолютно новую жизнь. Но,
говоря об этом, Рут ловила себя на мысли:
Кого я обманываю? Это все обо
мне! Разве не я приняла несколько плохих решений? (И по крайней мере одно —
совсем недавно...) Разве не я собираюсь начать абсолютно новую жизнь? Или
Алан всего лишь безопасная
альтернатива той жизни, которую я боюсь
продолжать?
На ее вечерней лекции во Врейе Университейт (вообще-то это была ее
единственная лекция; она постоянно редактировала ее, но суть осталась
неизменной) ее выступление показалось ей лицемерным. Ее не убеждали
собственные слова о том, что чистота воображения лучше воспоминаний, о том,
что выдуманные детали превосходят биографические. Ее не убеждали собственные
слова о том, что лучше населять роман вымышленными характерами, а не личными
друзьями и членами семьи (
бывшими любовниками и ограниченными, не
оправдывающими наших ожиданий людьми из реальной жизни
), но тем не менее
лекция ее удалась. Зрителям она понравилась. То, что началось как спор между
Рут и Ханной, неплохо послужило Рут-писателю; в этой лекции она
сформулировала свое кредо.
Она утверждала, что наилучшая деталь в романе — это выбранная деталь, а не
сохраненная памятью, поскольку в литературном произведении истина — это не
только истина наблюдения, которая истинна всего лишь для журналистики.
Наилучшая деталь в художественном произведении — это деталь, которая должна
определить характер, или эпизод, или атмосферу. Истина художественного
произведения — это то, что должно случиться в романе, но не обязательно
случится или случилось в жизни.
Кредо Рут сводило
...Закладка в соц.сетях
