Жанр: Любовные романы
Мужчины не ее жизни
...тболке. (Что же касается кожаных топов, то ей и в голову не
приходило надеть что-нибудь подобное.)
Рут начала свою историю.
— Вот, скажем, к вам пришли мужчина и женщина и предложили заплатить
вам за то, чтобы вы позволили им понаблюдать за вами с вашим клиентом? Вы бы
пошли на это? Делали ли вы когда-нибудь подобное?
— Так вот что вам надо, — сказала Рои. — Почему же вы сразу
не сказали? Конечно, я могу это сделать... и делала уже. Почему же вы не
привели своего любовника?
— Нет-нет, у меня здесь нет любовника, — ответила Рут. — И я
сама не хочу подсматривать за вами с клиентом — это я могу себе представить.
Я просто хочу знать, как бы вы это устроили и насколько это обычно или
необычно. Я хочу сказать, как часто к вам обращаются пары? Мне думается, что
мужчины, а не пары обращаются к вам с такой просьбой чаще. А женщины,
одни... ну, они реже.
— Все так, — ответила Рои. — В основном это мужчины, одни.
Иногда пары, может, раз или два в год.
— А женщины, одни?
— Я могу это устроить, если вы этого хотите, — сказала Рои. —
Я это делаю время от времени, хотя и не часто. Большинство мужчин не
возражают, если на них смотрит другая женщина. А женщины, которые смотрят,
вот они-то как раз и не хотят, чтобы их видели.
В комнате было так тепло и душно, что Рут хотелось снять свою кожаную
куртку. Но в такой компании для нее было бы слишком смело остаться в черной
шелковой футболке. Поэтому она расстегнула куртку, но не сняла ее.
Рои подошла к стенному шкафу. Вместо двери у шкафа было ситцевая занавесочка
(с рисунком в виде опавших осенних листьев, в основном красных) на
деревянном штыре. Рои задернула занавеску, скрыв от глаз все содержимое
шкафа, кроме туфель, которые она повернула так, чтобы они стояли носками
наружу. Там было пять-шесть пар туфель на высоких каблуках.
— Будете стоять за занавеской, а носки ваших туфель будут торчать, как
и у других, — сказала Рои.
Она шагнула в шкаф и скрылась за занавеской. Рут посмотрела на ноги Рои —
отличить, какие туфли были на ней, а какие стояли сами по себе, было
практически невозможно; чтобы разобраться в этом, Рут должна была увидеть
щиколотки Рои.
— Понятно, — сказала Рут.
Ей хотелось встать в шкафу, чтобы понять, какой вид оттуда открывается на
кровать; через узкую щелочку между занавесками, возможно, видно было
плоховато.
Проститутка словно прочла ее мысли. Выйдя из шкафа, рыжеволосая Рои сказала
ей:
— Можете сами посмотреть.
Рут, проходя мимо проститутки, из-за тесноты чуть задела Рои, проскальзывая
в шкаф сквозь разведенные занавески. Вся комната была такой тесной, что двум
людям невозможно было двигаться здесь, не прикасаясь друг к другу.
Рут поставила ноги между двумя парами туфель. Через узкую щель между двумя
занавесками она ясно видела розовое одеяло в центре кровати проститутки. В
зеркале с другой стороны Рут видела стенной шкаф, ей пришлось приглядеться,
чтобы распознать собственные туфли в ряду других, выглядывающих из-под
рубчика занавески. Себя за занавеской Рут не видела, даже глаз своих не
видела, выглядывающих в щель. Даже части лица ее было не увидать, пока она
не пошевелилась, да и в этом случае было видно не лицо, а какое-то
неопределенное движение.
Не двигая головой — одними глазами, Рут разглядела раковину и биде,
фаллоимитатор на больничном подносе (вместе со смазками и гелями) — все
было ясно видно. Но вид на минетное кресло был не очень хорош — частично
заблокирован спинкой и подлокотником самого кресла.
— Если клиент захочет минет, а кто-то будет смотреть, я смогу сделать
минет и на кровати, — сказала Рои, — если вы об этом подумали...
Рут провела в шкафу не больше минуты и чувствовала себя нормально. Дыхание
было ровным, а золотистое платье, висевшее рядом на вешалке и касавшееся
шеи, не раздражало кожу. Правда, немного першило в горле, но это были
остатки кашля, решила она, или подступала простуда. Когда жемчужного цвета
пеньюар соскользнул с вешалки, у нее словно сердце остановилось и она едва
не умерла там, где всегда и думала, что умрет: в стенном шкафу.
— Если вам там удобно, — сказала Рои, — я открою шторы на
окне и сяду на место. Но в такое время дня клиента и не сразу найдешь —
может, через полчаса, а то и минут сорок пять. Вам, конечно, придется
заплатить мне еще семьдесят пять гульденов. Я и так уже потратила на вас
немало времени.
Рут, выскочив из шкафа, споткнулась о туфли.
— Нет! Я не хочу смотреть! — закричала романистка. — Я просто
пишу историю. Эта история о мужчине и женщине моего возраста. Ее любовник
уговаривает ее на это — у нее плохой любовник.
Рут смутилась, увидев, что выпихнула одну из туфель проститутки на середину
комнаты. Рои подняла туфлю, потом опустилась на колени у шкафа и выровняла
стоящие там туфли — она вернула их в прежнее положение: носками внутрь,
включая и ту, что вытолкнула оттуда Рут.
— Вы какая-то чокнутая, — сказала проститутка.
Они неловко стояли у стенного шкафа, словно восхищаясь заново расставленными
туфлями.
— И ваши пять минут истекли, — добавила Рои, показывая на свои хорошенькие золотые часики.
Рут снова расстегнула сумочку. Она вытащила три двадцатипятигульденовые
купюры, но Рои стояла достаточно близко, чтобы заглянуть в бумажник Рут. Она
быстро вытащила оттуда пятидесятигульденовую бумажку.
— За следующие пять минут хватит и пятидесяти, — сказала
рыжеволосая. — А купюры поменьше оставьте, — посоветовала
она. — Может, захотите вернуться... когда хорошенько подумаете.
Это было сделано так быстро, что Рут даже не успела ни опередить это
движение, ни прореагировать: Рои прижалась к ней и понюхала ее шею, потом
легонько притронулась к ее груди сложенной чашечкой ладонью, после чего
отвернулась и опять села точно посредине на полотенце, защищающее ее
кровать.
— Хорошие духи, но я их почти не чую, — заметила Рои. —
Хорошие груди. Большие.
Рут, вспыхнув, попыталась опуститься в минетное кресло, но так, чтобы не погрузиться в него по шею.
— В моей истории... — начала было говорить романистка.
— Беда с вашей историей в том, что ничего не происходит, — сказала
Рои. — Значит, пара платит мне, чтобы я разрешила им посмотреть. Ну и
что? Это было бы не в первый раз. А вот что происходит потом? Вот ведь в чем
история.
— Я не знаю точно, что будет
потом
, но это и есть история, —
ответила Рут. — Женщина с плохим любовником чувствует себя униженной. У
нее это вызывает стыд — не оттого, что она видит, а из-за своего любовника.
Ее унижают те чувства, которые он вызывает у нее.
— И это тоже было бы не в первый раз, — сказала ей проститутка.
— Может быть, он мастурбирует, подглядывая, — предположила Рут.
Рои поняла, что это — вопрос.
— И это тоже не в первый раз, — повторила проститутка. — С
чего это женщина стала бы удивляться такому?
Рои была права. К тому же была и еще одна проблема: Рут не знала всего, что
может случиться в ее истории, так как пока плохо чувствовала персонажей и их
взаимоотношения. Она уже не в первый раз делала такое открытие относительно
романа, который только начинала, просто она впервые делала это открытие в
присутствии другого человека, к тому же совсем постороннего — да еще
проститутки.
— А вы знаете, что происходит обычно? — спросила Рои.
— Нет, не знаю, — призналась Рут.
— Посмотреть — это только начало, — сказала ей проститутка. —
А особенно с парами — после посмотреть начинается кое-что еще.
— Что вы хотите сказать?
— Когда они приходят в следующий раз, они не хотят смотреть — они хотят
что-то делать, — сказала Рои.
— Не думаю, что моя героиня вернется еще раз, — ответила Рут,
взвешивая, однако, эту возможность.
— Иногда пара, посмотрев, сама хочет немедленно что-нибудь сделать —
сразу же.
— И что, например? — спросила Рут.
— Ну, всякое, — сказала Рои. — Иногда мужчина хочет смотреть
на меня с его женщиной — он хочет видеть, как я разогреваю ее. Обычно я
начинаю с мужчины, а женщина смотрит.
— Вы начинаете с мужчины... — сказала Рут.
— А потом уже женщину, — сказала Рои.
— И такое было на самом деле? — спросила Рут.
— Всякое было, — сказала проститутка.
Рут сидела в аловатом свете, который теперь своим красноватым сиянием все
ярче пронизывал маленькую комнату; розовое полотенце, на котором сидела Рои,
явно приобретало более темный оттенок от алого света торшера. В комнату
проникал еще только приглушенный свет сквозь шторы на окне да еще
тускловатый свет наверху, направленный на дверь, которая вела на улицу.
Проститутка наклонилась вперед в этом выгодном свете — ее груди чуть не
выскользнули из полубюстгальтера. Рут сидела, вцепившись в подлокотники
кресла, а Рои осторожно накрыла ее руки своими.
— Вы хотите подумать о том, что будет дальше, — и снова прийти ко
мне? — спросила рыжеволосая.
— Да, — сказала Рут.
Она вовсе не хотела говорить шепотом, как это у нее получилось, и она не
могла высвободить свои руки из рук проститутки, не откинувшись при этом в
глубь жуткого кресла.
— Вы только помните — случиться может что угодно, — сказала ей
Рои. — Все, что вы захотите.
— Да, — снова прошептала Рут.
Она уставилась на обнаженные груди проститутки — это казалось более
безопасным, чем смотреть в ее умные глаза.
— Может быть, если вы посмотрите на меня с кем-нибудь — я хочу сказать,
вы одна, — у вас появятся какие-нибудь новые мысли, — сказала Рои
тоже шепотом.
Рут тряхнула головой, понимая, что этот жест гораздо менее убедителен, чем
если бы она просто сказала:
Нет, не думаю
.
— Большинство женщин-одиночек, которые хотят смотреть на меня, —
это молодые девушки, — сообщила Рои более громким презрительным
голосом.
Рут так удивилась, услышав это, что невольно заглянула в лицо Рои.
— Почему молодые девушки? — спросила Рут. — Вы хотите
сказать, что они хотят увидеть, как нужно заниматься сексом? Они
девственницы?
Рои отпустила руки Рут, откинулась назад на своей кровати и рассмеялась.
— Ну уж девственницы — это вряд ли! — сказала рыжеволосая. —
Это молодые девушки, которые собираются стать проститутками, — они
хотят увидеть, что это такое: быть проституткой!
Рут еще не испытывала такого потрясения; даже узнав о Ханне с отцом, она не
была так ошарашена.
Рои показала на свои часики и встала с кровати в тот же момент, когда Рут
встала с неудобного кресла. Рут пришлось сжаться, чтобы не прикоснуться к
проститутке.
Рои открыла дверь в полуденное солнце, сверкавшее так ярко, что Рут только
тут поняла, насколько темно было в красной комнате проститутки. Встав перед
Рут спиной к свету, Рои неожиданно заблокировала выход и одарила гостью
тремя поцелуями — сначала в правую щеку, потом в левую, потом опять в
правую.
— По-нидерландски нужно три раза, — сказала проститутка весело и
так дружелюбно, словно они были давними подругами.
Конечно же, Рут целовали так и раньше — Маартен и жена Маартена Сильвия,
всякий раз встречаясь и прощаясь с нею, но поцелуи Рои были чуть более
длительными. И еще Рои прижала теплую ладонь к животу Рут, отчего та
инстинктивно поджала брюшные мышцы.
— У вас такой плоский живот, — сказала ей проститутка. — Вы
рожали?
— Нет, еще не рожала, — ответила Рут. Выход все еще оставался
заблокирован.
— Я рожала один раз, — сказала Рои. Она завела большой палец за
резинку трусиков-бикини и резко опустила их. — Тяжелый случай, —
добавила проститутка, имея в виду бросающийся в глаза шрам кесарева сечения;
шрам этот удивил Рут (которая уже обратила внимание на растяжки у Рои на
животе) меньше, чем бритый лобок.
Рои отпустила резинку трусиков, которая со щелчком вернулась на место. Рут
подумала: если я стану писать и прекращу свои исследования, то мне нужно
попытаться понять, что она чувствует. В конечном счете, ведь она
проститутка; может быть, в моей книге она просто будет вести себя как
проститутка, а не заигрывать со мной. Но еще ей нравится заставлять меня
испытывать неловкость. Чувствуя, как в ней нарастает приступ раздражения
против Рои, Рут теперь хотела поскорее убраться отсюда — она попыталась
обойти Рои в дверях.
— Вы вернетесь, — сказала ей Рои, но позволила Рут проскользнуть
на улицу, больше не прикоснувшись к ней. Потом рыжеволосая Рои, повысив
голос так, чтобы ее могли слышать все прохожие на Бергстрат и соседки-
проститутки, крикнула: — И сумочку в этом городе лучше застегнуть.
Сумочка Рут была открыта (всегдашняя ее забывчивость), но ее бумажник и
паспорт лежали на месте и — при беглом осмотре — все остальное тоже. Тюбик
помады и тюбик потолще с бесцветным блеском; тюбик с кремом от загара и
тюбик с увлажнителем для губ.
У Рут в сумочке была еще и пудреница ее матери. От пудры Рут начинала
чихать; пуховка из пудреницы давно потерялась. И тем не менее, когда Рут
иногда заглядывала в это маленькое зеркальце, ей казалось, что оттуда может
выглянуть ее мать. Рут под ироническим взглядом Рои застегнула молнию на
сумочке.
Рут попыталась было улыбнуться Рои в ответ, но только сощурилась от солнца.
Рои протянула руку и прикоснулась к щеке Рут. Она с живым интересом смотрела
в правый глаз Рут, но Рут неправильно истолковала причину пристального
взгляда. Ведь Рут привычнее было видеть, как люди рассматривали
шестиугольное пятнышко у нее в правом глазу, а не последствия нокаута.
— Я с этим родилась... — начала было Рут.
Но Рои сказала:
— Кто вас ударил? — (А Рут-то считала, что синяк у нее совсем
прошел.) — Неделю или две назад. Это похоже на...
— Плохой любовник, — призналась Рут.
— Значит, плохой любовник таки существует, — сказала Рои.
— Его здесь нет. Я приехала одна, — настаивала Рут.
— Ну, вы одна только до следующей нашей встречи, — ответила
проститутка.
У Рои было только две улыбки: ироническая и соблазняющая. Теперь она
улыбалась соблазняюще.
Рут только и могла сказать:
— У вас удивительно хороший английский.
Но этот ядовитый комплимент, хотя и вполне отвечавший действительности,
произвел на Рои гораздо более сильное впечатление, чем того ожидала Рут.
Вся ее наносная самоуверенность вдруг исчезла, вид у нее стал такой, будто
какая-то старая печаль с новой силой обуяла ее.
Рут чуть было не стала извиняться, но не успела — рыжеволосая с горечью в
голосе ответила:
— Я была знакома с одним англичанином... некоторое время.
Сказав это, Рои Долорес вошла в свою комнату и закрыла за собой дверь. Рут
подождала, но шторы на окнах не открылись.
Одна из хорошеньких проституток помоложе вперилась в Рут недовольным
взглядом, словно воспринимая как личную обиду тот факт, что Рут предпочла
отдать свои деньги менее привлекательной, старой шлюхе.
На улочке Бергстрат был еще только один прохожий — пожилой человек с
опущенными глазами. Он упорно не смотрел на проституток, но резко поднял
глаза, проходя мимо Рут. Она ответила ему взглядом в упор, но он пошел
дальше, вперившись в булыжную мостовую.
Тогда двинулась с места и Рут. Ее личная, но не профессиональная уверенность
была поколеблена. Какова бы ни была возможная история — наиболее вероятная
история, лучшая история, — она не сомневалась, что придумает ее. Она
еще не проработала в достаточной мере характеры, но это мелочи. Нет, она
потеряла некую нравственную уверенность. Это была опора ее женской сущности,
но, что бы это ни было, Рут теперь дивилась его отсутствию.
Она еще вернется к Рои, но не это беспокоило ее. У нее не было никакого
желания иметь какой-либо сексуальный контакт с проституткой, которая,
безусловно, дала толчок ее воображению, но не возбудила ее. И Рут все еще
полагала, что для нее нет никакой необходимости, ни как для женщины, ни как
для писателя, наблюдать действия проститутки с клиентом.
Рут смущало, что она испытывала потребность снова быть с Рои просто для
того, чтобы (как в истории) увидеть, что случится дальше. А это означало,
что тон задавала Рои.
Писательница быстро пошла к своему отелю, где — перед ее первым интервью — в
своем дневнике написала только это:
Традиционная мудрость гласит, что
проституция — это разновидность изнасилования за деньги; на самом же деле в
проституции — может быть, только в проституции — похоже, тон задает
женщина
.
Второе интервью Рут дала за ланчем, а третье и четвертое — после ланча.
После этого ей следовало бы попытаться отдохнуть, так как рано вечером были
назначены чтения, за которыми раздача автографов, а потом — ужин. Но Рут
вместо этого сидела в своем номере и писала, писала. Она разрабатывала один
возможный сюжет за другим, пока достоверность не становилась сомнительной.
Если женщина-писательница, наблюдающая за работой проститутки, должна
почувствовать унижение от происходящего, то, что бы она ни увидела, то же
самое должно случиться и с ней самой; каким-то образом это должно стать и ее
сексуальным опытом. Иначе с чего бы ей чувствовать себя униженной?
Чем глубже погружалась Рут в историю, которую писала, тем больше старалась
она отстраниться от истории, в которой жила. Впервые в жизни она лучше
понимала, что значит быть персонажем романа, а не романистом (тем, кто несет
ответственность), потому что Рут видела свое возвращение на Бергстрат в
качестве персонажа — персонажа совсем не той истории, которую она писала.
Она испытывала возбуждение, свойственное читателю, который хочет знать, что
случилось дальше. Она знала, что не сможет удержаться — обязательно придет к
Рои. Она должна была знать, что случится дальше. Что предложит Рои? Что Рут
позволит сделать Рои?
Когда — пусть и на короткое мгновение — романист перестает играть роль
творца, какие другие роли остаются для него? Есть только творцы историй и
персонажи историй; других ролей нет. Рут никогда еще не испытывала такого
нетерпения. Она чувствовала, что у нее совершенно не хватает воли, чтобы
держать под контролем дальнейшие события; на самом деле она даже испытывала
подъем оттого, что тон задает не она. Она была рада, что перестала быть
романистом. Она не была автором этой истории, но тем не менее история
захватывала ее.
Рут меняет свою историю
После чтений Рут осталась подписывать книги. Потом она поужинала со
спонсорами. И на следующий вечер в Утрехте, после чтений в местном
университете, она снова раздавала автографы. Маартен и Сильвия помогали Рут
писать нидерландские имена.
Молодые люди хотели, чтобы их книги были подписаны
На память Ваутеру
— или
Хейну, Хансу, Хенку, Герарду или Еруну. Женские имена были для Рут такими же
несуразными.
На память Элс
— или Лус, Мис, Марийке или Нел (с одним
л
).
Кроме этого, были читатели, которые хотели, чтобы она написала и их фамилию.
(Овербеки, Ван дер Мёленсы и Ван Мёрсы; Блокёйзы и Вельдёйзены, Дийкстры и
Де Гроты и Смиты.) Раздача автографов была для нее таким мучительным
упражнением в правописании, что с обоих чтений Рут ушла с больной головой.
Но Утрехт с его старым университетом был прекрасен. Перед чтениями у Рут был
ранний ужин с Маартеном, Сильвией и их взрослыми сыновьями. Рут помнила еще,
когда они были
маленькими мальчиками
; теперь они стали выше нее, а один
отпустил бороду. Для Рут, у которой в тридцать шесть все еще не было
ребенка, этот тревожный феномен — то, как быстро растут дети ее
знакомых, — стал настоящим потрясением.
В поезде по пути назад в Амстердам Рут рассказала Маартену и Сильвии, что не
имела успеха у мальчиков возраста ее сыновей, то есть в те времена, когда и
ей было столько же. (В то лето, когда она приезжала в Европу с Ханной, более
привлекательные парни всегда предпочитали ее подружку.)
— А теперь просто кошмар какой-то. Теперь я нравлюсь ровесникам ваших
сыновей.
— Вы очень популярны среди молодых читателей, — сказал Маартен.
— Рут имела в виду другое, Маартен, — сказала ему Сильвия; она
была умненькой и привлекательной — у нее был хороший муж и счастливая семья.
— Вот как, — сказал Маартен.
Он был очень правильным — настолько, что даже покрылся румянцем.
— Нет, я не хочу сказать, что ваши мальчики относятся ко мне таким
образом, — поспешила сказать ему Рут. — Я имею в виду некоторых
ребят их возраста.
— Я думаю, наши мальчики тоже испытывают к вам такое влечение! —
сказала Сильвия Рут.
Она рассмеялась, видя потрясение мужа; Маартен даже не заметил, сколько
молодых охотников за автографами вертелось вокруг Рут после обоих чтений.
Там были и молодые женщины, но их привлекала Рут как человек, служащий
примером позитивного поведения, — для них она была не только успешной
писательницей, но еще и незамужней женщиной, у которой было несколько
любовников и которая тем не менее продолжала жить одна. (Почему это казалось
привлекательным, Рут понять не могла. Если бы они только знали, насколько
она недовольна своей так называемой личной жизнью.)
Среди молодых людей неизменно был один парень — младше Рут лет на десять —
пятнадцать, — который неуклюже пытался флиртовать с ней. (
С
душераздирающей неловкостью
— так Рут сказала об этом Маартену и Сильвии.)
Будучи матерью ребят такого же возраста, Сильвия прекрасно понимала,
что имеет в виду Рут. Маартен как отец внимательнее
приглядывался к своим сыновьям, чем к незнакомым ему молодым людям, которые
чуть в драку не лезли, чтобы оказаться поближе к Рут.
На этот раз один из таких ребят был особенно заметен. Он после чтений, чтобы
получить ее автограф, выстоял очередь сначала в Амстердаме, а потом в
Утрехте; на этих шедших одна за другой встречах она читала один и тот же
отрывок, но этот молодой человек, казалось, не имел ничего против. На чтения
в Амстердаме он принес для получения автографа довольно зачитанный экземпляр
ее книги в мягкой обложке, а в Утрехте он появился с
Не для детей
в
твердом переплете — обе книги на английском.
— Пишется Уим, первая буква
у
, — сказал он ей во второй раз,
потому что произносилось его имя — Вим, и именно так она подписала ему
первую книгу: через
в
.
— А, это опять вы! — сказала она пареньку. Он был слишком
хорошеньким и слишком явно очарован ею, поэтому она запомнила его. —
Если бы я знала, что вы опять будете, я бы прочла другой отрывок.
Он опустил глаза, словно ему было больно смотреть на нее, когда она подняла
на него взгляд.
— Я учусь в Утрехте, а родители у меня живут в Амстердаме. Я здесь
вырос.
(Словно это объясняло оба его появления на чтениях!)
— Я, кажется, завтра снова выступаю в Амстердаме? — спросила Рут у
Сильвии.
— Да, я знаю — я там буду, — ответил парнишка. — Я принесу
третью книгу, чтобы вы подписали.
Пока она подписывала другие книги, очарованный ею парень стоял чуть в
стороне и смотрел на нее тоскующим взглядом. В Штатах, где Рут почти всегда
отказывалась подписывать книги, обожающие взгляды молодых людей испугали бы
ее. Но в Европе, где Рут обычно соглашалась давать автографы, в восторженных
взглядах юных почитателей ей никогда не мерещилась угроза.
В том, что Рут нервничала дома и чувствовала себя в своей тарелке за
границей, была некая сомнительная логика; рабская преданность юных
европейских читателей виделась Рут в романтическом свете. О
...Закладка в соц.сетях
