Жанр: Любовные романы
Мужчины не ее жизни
... (Летом 58-го года подъездная
дорожка к дому Коулов была земляной, но Эдуардо Гомес убедил Теда
попробовать дробленые камушки. В представлении Эдуардо подъездная дорожка
должна была быть усыпана дроблеными камушками, как достопамятная дорожка у
дома миссис Вон.)
Рут стояла на кухне, слушая, как
вольво
удаляется в западном направлении
по Парсонадж-лейн. Может быть, ее отец увезет Ханну назад в Нью-Йорк. Может,
они останутся в квартире Ханны.
Они, должно быть, сильно смущены и не смогут еще одну ночь провести в одной
постели
, — думала Рут.
Но ее отец, хотя иногда и выглядел робковато, никогда не смущался, а Ханна
даже не чувствовала себя виноватой! Они, наверно, отправятся в отель
Америкэн
в Саг-Харбор. И они оба будут звонить ей позднее, правда, в
разное время. Рут помнила, что автоответчик у ее отца отключен. Она решила
не отвечать на телефонные звонки.
Но когда телефон зазвонил всего час спустя, Рут подумала, что это может быть
Алан, и сняла трубку.
— Я все еще не оставил надежду поиграть с вами в сквош, — сказал
Скотт Сондерс.
— Я не в настроении для сквоша, — солгала Рут.
Она вспомнила, что у него была золотистая кожа, а веснушки имели цвет песка
на пляже.
— Если мне удастся похитить вас у отца, — сказал Скотт, — то как насчет ужина завтра?
Рут не смогла приготовить ужин, практически уже сделанный Ханной, — она
знала, что не сможет есть.
— Извините, но я не в настроении для ужина, — сказала Рут юристу.
— Может, завтра вы передумаете, — сказал Скотт.
Рут представила себе, как он улыбается — со скрытым смыслом.
— Может быть... — согласилась с ним Рут.
Она нашла в себе силы повесить трубку.
Больше она не стала отвечать на звонки, хотя телефон звонил и звонил
полночи. Слыша очередной звонок, она лишь говорила себе, что, может, это не
Алан, и жалела, что не может заставить себя включить автоответчик. Она была
уверена, что большинство звонков были от Ханны или ее отца.
И хотя поесть сил ей не хватило, ей вполне удалось выпить обе бутылки белого
вина. Она укрыла нарезанные овощи пластиковой оберткой, а потом укрыла и
поставила в холодильник вымытый рис. С креветками в маринаде за ночь в
холодильнике ничего не случится, но Рут для верности добавила в них сок еще
одного лимона. Может, завтра вечером она все же сможет поесть. (Может быть,
со Скоттом Сондерсом.)
Она была уверена, что отец вернется. Она даже надеялась, что его машина
утром будет стоять на подъездной дорожке. Теду нравилась роль мученика; он
был бы рад внушить Рут мысль, что всю ночь провел в машине.
Но утром машины там не оказалось. Телефон начал звонить в семь часов, но Рут
по-прежнему не снимала трубку. Она теперь пыталась найти отцовский
автоответчик, но в мастерской (где он обычно и был) его не оказалось. Может,
автоответчик сломался и отец отвез его куда-то в починку.
Рут пожалела, что вошла в мастерскую отца. Над его письменным столом, на
котором он теперь писал только письма, к стене был прикноплен список его
нынешних партнеров по сквошу с их телефонными номерами. Первым номером в нем
стоял Скотт Сондерс.
Черт побери, — подумала она, — опять меня несет не туда
.
Там было два номера Сондерса: его телефона в Нью-Йорке и его телефона в
Бриджгемптоне. Она, конечно же, набрала, бриджгемптонский. Еще не было и
половины восьмого, и по звуку голоса Рут поняла, что разбудила его.
— Вы все еще хотите сыграть со мной в сквош? — спросила его Рут.
— Еще рано, — сказал Скотт. — Вы уже побили своего отца?
— Я хочу сначала побить вас, — сказала ему Рут.
— Попытаться вы можете, — сказал юрист. — А как насчет ужина
после игры?
— Посмотрим, как пойдет игра, — сказала Рут.
— Когда? — спросил он.
— В обычное время — в то же время, когда вы играете с моим отцом.
— Тогда встретимся в пять, — сказал ей Скотт.
Это означало, что у Рут есть целый день, чтобы подготовиться к нему. Были
особые удары и подачи, в которых ей хотелось попрактиковаться, перед тем как
играть с левшой. Но ее отец был левшой из всех левшей; в прошлом ей никогда
толком не удавалось подготовиться к игре с ним. Теперь она решила, что,
сыграв со Скоттом Сондерсом, она хорошо подготовится к игре с отцом.
Рут начала со звонка к Эдуардо и Кончите. Она не хотела видеть их в доме
сегодня, а потому сказала Кончите, как ей жаль, что она не сможет увидеть ее
в этот свой приезд, а Кончита сделала то, что всегда делала, разговаривая с
Рут, — заплакала. Рут пообещала Кончите, что непременно увидится с ней,
вернувшись из Европы, хотя у Рут были большие сомнения, что она тогда
приедет к отцу в Сагапонак.
Рут сказала Эдуардо, что весь день будет работать и не хочет, чтобы он
косил, или подрезал изгородь, или делал что-нибудь в бассейне. Ей нужна
тишина. На тот случай, если отец не вернется вовремя, чтобы отвезти ее
завтра в аэропорт, Рут сказала Эдуардо, что, может быть, позвонит ему. Ее
самолет на Мюнхен улетал ранним вечером в четверг, так что из Сагапонака ей
нужно будет уехать завтра не раньше двух-трех часов.
Это было вполне в духе Рут — организовывать все, попытаться придать своей
жизни структуру романа. (
Ты всегда считаешь, что можешь предусмотреть любую
неожиданность
, — сказала ей как-то Ханна. Рут считала, что может и что
должна.)
Она не позвонила Алану, и это было единственное, что она не сделала, хотя и
была должна. Вместо этого она оставляла телефонные звонки без ответа.
После двух бутылок белого вина она не мучилась похмельем, но во рту у нее
остался кисловатый привкус, а ее желудок без всякого энтузиазма отнесся к
мысли о том, чтобы позавтракать чем-то твердым. Рут нашла немного земляники,
персик, банан. Она втиснула все это в миксер с апельсиновым соком, добавила
три ложки с верхом любимого протеинового порошка ее отца; напиток этот был
похож на холодную жидкую овсянку, но у нее от этой еды возникло ощущение,
будто она, как мячик, отскакивает от стен, а ей именно это и хотелось
почувствовать.
Она догматически верила, что в сквоше есть только четыре хороших удара.
Утром она потренирует свой рейл и свой кросс-аут — поставит их как надо. Еще
на передней стене сарая была мертвая точка — приблизительно на высоте талии,
чуть левее центра и гораздо ниже линии подачи. Ее отец коварно пометил это
место цветным мелком. Она попытается поставить удар на эту точку. Можно было
вложить в удар всю силу, но мяч, попадая в эту точку, просто умирал — он
отскакивал от стены, как при укороченном ударе о переднюю стенку. Она
поработает и над своей пушечной подачей. Она хотела этим утром опробовать
все свои пушечные удары. После этого она может поохлаждать плечо — посидит в
мелкой части бассейна, а до и после приготовит себе что-нибудь легкое на
ланч.
Днем она потренирует свой укороченный удар о переднюю стенку. Еще Рут хорошо
владела двумя ударами о боковые стенки — один с центра корта, а другой — с
бокового края площадки. Она редко играла от дальней стенки, считая такой
удар достоянием неумех или обманным ударом, а она не любила обманные удары.
Она поработает днем и над мягкой подачей. В сарае с низким потолком она даже
не будет пытаться пробовать свою подачу свечой, а вот ее резаная подача в
последнее время улучшалась. Когда она делала подрезку подачи, направленной
низко в переднюю стену (чуть выше линии подачи), мяч ударялся о боковую
стену очень низко и его отскок от пола был очень невысоким.
Когда Рут поднималась по лестнице с первого (где отец в холодные дни
парковал машину) на второй этаж сарая, было еще раннее утро; она откинула
крышку люка в потолке. Этот люк обычно был закрыт, чтобы наверх, где
располагался корт, не налетели осы и другие насекомые. Рядом с кортом на
втором этаже сарая (когда-то там был сеновал) была масса ракеток, мячей,
повязок для запястья и защитных очков. Снаружи на двери, ведущей к корту,
висела черно-белая копия фотографии мужской экзетерской команды, переснятая
с ежегодника 73-го года (год ее выпуска). Рут была в первом ряду крайней
справа. Отец скопировал эту фотографию и с гордостью прикнопил ее к дверям.
Рут сорвала бумажку с дверей и скомкала ее. Она вошла на корт и принялась
разогреваться — сначала подколенные сухожилия, потом икры и, наконец, свое
правое плечо. Она всегда начинала, стоя лицом к боковой стене в левой части
корта, — она любила начинать ударами слева. Она попробовала удары с
лёта и кросс-корты, а потом перешла к своим пушечным подачам. В последние
полчаса он отрабатывала только свои пушечные подачи, пока они все не стали
попадать туда, куда ей было надо.
Пошла ты в жопу, Ханна!
— думала Рут.
Мяч отлетал от передней стенки, как что-то живое.
Черт бы тебя подрал, папочка!
— сказала она себе под нос — мячик летал,
как оса или пчела, только гораздо быстрее. Ее воображаемый партнер никогда
не смог бы перехватить мяч с лета. Все, что ему оставалось, — это
только уворачиваться.
Она остановилась только из боязни, что у нее отвалится правая рука. Потом
Рут разделась донага и села на нижней ступеньке в мелкой части бассейна,
приложив к правому плечу пакет со льдом. В это превосходное бабье лето
дневное солнышко грело ее лицо. Холодная вода бассейна покрывала все ее
тело, кроме плеч (правое испытывало мучительный холод от пакета со льдом, но
пройдет еще несколько минут и оно великолепным образом онемеет).
Самое замечательное в таких изматывающих по длительности и силе ударов
тренировках было то, что после них мозг ее совершенно освобождался от каких-
либо мыслей. Никакого Скотта Сондерса, никаких тревог о том, что она будет
делать с ним после игры. Никакого отца, никаких рассуждений о том, что можно
и что невозможно с ним сделать. Рут не думала даже об Алане Олбрайте,
которому давно уже должна была бы позвонить. Не думала она и о Ханне — ни
одной мысли о ней не было.
Рут лежала в бассейне на солнце (поначалу чувствуя, а теперь уже и не
чувствуя льда), и жизнь ее постепенно исчезла. (Так наступает ночь, или так
ночь уступает место рассвету.) Когда зазвонил телефон — что он делал
периодически, — она и о нем не подумала.
Если бы Скотт Сондерс увидел утреннюю тренировку Рут, он бы предложил ей
вместо сквоша сыграть в теннис, а может, просто поужинать без всяких игр.
Если бы отец Рут увидел двадцать ее последних подач, то он бы предпочел не
возвращаться домой. Если бы Алан Олбрайт увидел, насколько Рут освободилась
от всяких мыслей, его бы это очень, очень обеспокоило. А если бы Ханна
Грант, которая все еще оставалась лучшей подружкой Рут (по крайней мере,
Ханна знала Рут лучше, чем кто-либо другой), увидела умственные и физические
приготовления своей подруги, то она сказала бы, что Скотту Сондерсу,
рыжеватому блондину и юристу, предстоит работа гораздо более серьезная, чем
пара ни к чему не обязывающих партий в сквош.
Рут вспоминает, как училась водить
Днем, потренировав свои тихие удары, Рут сидела в мелкой части бассейна с
пакетом льда на плече и читала
Жизнь Грэма Грина
.
Рут нравилась история первых слов маленького Грэма, которые предположительно
были:
Бедная собака
— речь шла о сбитой на улице собаке его сестры. Нянька
Грина положила мертвую собаку рядом с младенцем Грином в коляску.
О Грине в детстве биограф писал:
Каким бы маленьким он ни был, он не мог
инстинктивно не почувствовать близость смерти, запах собачьего трупа,
возможно, крови, может быть, он увидел собачий оскал смерти — приоткрытую
пасть, торчащие клыки. Он не мог не испытать растущее ощущение страха, даже
тошноту, оказавшись запертым в пространстве детской коляски, вынужденным
делить эту тесноту с мертвой собакой
.
Есть вещи и похуже
, — подумала Рут Коул.
В детстве, — писал сам Грин (в Ведомстве страха
), — мы живем в
яркой сени бессмертия — небеса так же близки и реальны, как море, плещущееся
у берега. Как бы сложен ни был мир в деталях, преобладают простые
представления: Бог добр, взрослые мужчины и женщины знают ответы на все
вопросы, есть такая вещь, как правда, а справедливость размеренна и точна,
как часы
.
Ее детство было другим. Мать бросила Рут, когда девочке было всего четыре;
Бога не существовало; ее отец не говорил правду или не отвечал на ее
вопросы, а иногда и то и другое вместе. Что же касается справедливости, то
ее отец переспал со столькими женщинами, что Рут давно со счету сбилась.
Из мыслей о детстве Рут предпочитала то, что Грин написал в
Силе и славе
:
В детстве всегда есть одно мгновение, когда дверь открывается и впускает
будущее
. О да, с этим Рут была согласна. Но иногда, возразила бы она, таких
моментов бывает несколько, потому что и будущее не одно. Например, было то
лето 58-го года, самое очевидное мгновение, когда предполагаемая
дверь
открылась и предполагаемое
будущее
было впущено. Была еще и весна 69-го,
когда Рут исполнилось пятнадцать и отец начал учить ее водить машину.
Больше десяти лет просила она отца рассказать ей, как погибли Томас и
Тимоти, но ее отец отказывался.
Когда подрастешь немного, Рути... когда
научишься водить
, — всегда говорил он.
Они ездили каждый день, обычно с утра, едва проснувшись, даже летом в
выходные, когда Гемптоны бывали переполнены. Отец хотел, чтобы она привыкла
к плохим водителям. В то лето по вечерам в воскресенья, когда на шоссе
Монтаук становилось тесно от машин, направляющихся на Запад, и приехавшие
отдохнуть на уик-энд начинали вести себя нетерпеливо, а некоторые из них
умирали (в фигуральном смысле) от желания поскорее добраться до Нью-Йорка,
Тед выезжал с Рут на старом белом
вольво
. Он ехал в объезд, пока не
находил того, что, по его словам, было
хорошеньким клубочком
. Движение тут
вообще застопоривалось, и некоторые идиоты уже начинали объезжать пробку
справа по обочине, а другие предпринимали попытки вырваться из общей массы,
развернуться и отправиться назад в свой летний дом, переждать там часок-
другой или выпить чего-нибудь покрепче, прежде чем отправиться в путь снова.
— Похоже, мы нашли хорошенький клубочек, Рути, — говорил ее отец.
И тогда Рут менялась с ним местами — иногда в это время взбешенные водители
сзади неистово гудели. Были, конечно, и объездные дорожки — она знала их
все. Она могла продвигаться по Монтауку с черепашьей скоростью, а потом
вырваться из общего потока через примыкающие дороги и мчаться по
параллельной улице, а потом находить разрыв в потоке и возвращаться в него.
Ее отец оглядывался назад и говорил:
Похоже, машин шесть ты обогнала, если
там тот самый тупой бьюик
, что я засек раньше
.
Иногда она доезжала до самой Лонг-Айлендской скоростной дороги, и только
тогда отец говорил ей:
Ну, на сегодня, пожалуй, хватит, а то и оглянуться
не успеем, как окажемся на Манхэттене!
Иногда движение по вечерам в воскресенье было таким интенсивным, что отец
считал достаточной демонстрацией ее мастерства, если Рут всего лишь
разворачивалась в обратном направлении и ехала домой.
Он ей без конца говорил, как важно зеркало заднего вида, и, конечно, она
знала, что, остановившись в ожидании левого поворота и пропуская встречный
транспорт, она никогда, ни в коем случае не должна заранее поворачивать
налево баранку.
Никогда — ни в коем случае!
— твердил ей отец с самого
первого урока. Но он пока так и не рассказал ей, что случилось с Томасом и
Тимоти. Рут знала только, что за рулем сидел Томас.
— Терпение, Рути, терпение, — снова и снова повторял ей отец.
— Да я само терпение, папа, — отвечала Рут. — Я все еще жду,
когда ты расскажешь мне ту историю, да?
— Я хочу сказать — будь терпеливым водителем, Рути, всегда будь
терпеливым водителем.
Вольво
, как и все
вольво
, которые Тед начал покупать в шестидесятые,
имел механическую коробку передач. (Тед сказал Рут, чтобы она никогда не
доверялась парню, который водит машину с автоматической коробкой передач.)
— А если ты сидишь на пассажирском сиденье, а я — за рулем, то я
никогда не смотрю на тебя: я не обращаю внимания на то, что ты говоришь или
что с тобой происходит. Даже если ты начинаешь задыхаться, — говорил
Тед, — то я, сидя за рулем, могу говорить с тобой, но я не смотрю на
тебя — никогда. А если за рулем сидишь ты, ты не смотришь ни на меня и ни на
кого, кто сидит рядом на пассажирском сиденье. Только когда съедешь с дороги
и остановишь машину — можешь повернуться. Тебе понятно?
— Понятно, — ответила Рут.
— А если у тебя свидание и парень, который тебя пригласил, сидит за
рулем и поворачивается к тебе, то, по какой бы причине он это ни делал, ты
должна сказать ему, чтобы он не смотрел на тебя, иначе ты выйдешь из машины
и пойдешь пешком. Или ты должна потребовать, чтобы он пустил за руль тебя.
Тебе это понятно? — спросил у нее отец.
— Понятно, — сказала Рут. — Расскажи мне, что случилось с
Томасом и Тимоти.
Но отец только сказал:
— А если ты расстроена... ну, скажем, ты о чем-то подумала и
расстроилась и начала вдруг плакать, и ты из-за слез плохо видишь дорогу
перед собой... ну, предположим, ты рыдаешь, просто как крокодил, не важно,
по какой причине...
— Хорошо, я все поняла! — сказала ему Рут.
— Так вот, если с тобой случится что-то в этом роде, если ты начнешь
рыдать и перестанешь видеть дорогу, то ты должна съехать на обочину и
остановиться.
— А как это случилось? — спросила Рут. — Ты там был? Вы с
мамой были в машине?
Рут в мелком конце бассейна чувствовала, как лед тает на ее плече; холодный
ручеек нашел путь к ее ключице, и капли проложили дорожку по ее груди к
более теплой воде бассейна. Солнце опустилось ниже живой изгороди из
бирючины.
Она подумала об отце Грэма Грина, директоре школы, который своим бывшим
ученикам (преклонявшимся перед ним) давал странные, хотя и по-своему
очаровательные советы.
Не забывай: будь верен своей будущей жене
, — сказал он парнишке,
который оставлял школу в 1918 году, чтобы поступить в армию. А другому
накануне его конфирмации Чарльз Грин сказал:
Целая армия женщин кормится за
счет мужской похоти
.
Куда исчезла эта
армия женщин
? Рут предполагала, что Ханна была одним из
пропавших без вести солдат этой загадочной армии.
С того самого времени, как Рут помнила себя (не только с того времени, когда
она начала читать, но с первой истории, рассказанной ей отцом), книги и их
персонажи вошли в ее жизнь и навсегда закрепились там. Книги и их персонажи
закрепились
в жизни Рут гораздо прочнее, чем отец и лучшая подруга, не
говоря уже о мужчинах, встречавшихся ей в жизни, которые по большей части
оказывались почти такими же ненадежными, как Тед и Ханна.
Всю свою жизнь, — писал в своей автобиографии Что-то вроде жизни
Грэм Грим, — я следовал инстинкту, избегая всего, к чему у меня не было
таланта
. Хороший инстинкт, но если бы Рут реализовывала его, то она бы волей-
неволей отказалась от всяких отношений с мужчинами. Из всех мужчин, которых
она знала, один лишь Алан казался замечательным и постоянным, и тем не менее
вот сейчас, когда она сидела в бассейне, готовя себя к испытанию со Скоттом
Сондерсом, ей, если она начинала думать об Алане, вспоминались лишь его
волчьи зубы. Да еще волосы на тыльных сторонах ладоней... у него там были
слишком густые волосы.
Играть в сквош с Аланом ей не нравилось. Он был хорошим спортсменом и имел
опыт игры в сквош, но Алан был слишком велик для корта, слишком опасен в
своих выпадах и бросках. И тем не менее Алану никогда бы и в голову не
пришло играть с ней в силовую игру или запугивать ее. И хотя она два раза
проиграла ему, у Рут не было сомнений — в конечном счете она его победит.
Главное — научиться избегать столкновений с ним, но в то же время не бояться
его замахов назад. Те два раза, что Рут проиграла Алану, она уступала ему
позицию
Т
. В следующий раз, если только этот следующий раз будет, Рут была
исполнена решимости не уступать ему этой зоны, дающей преимущество на корте.
Наслаждаясь остатками тающего льда, она подумала:
В худшем случае это может
означать несколько швов на брови или сломанный нос
.
И потом, если Алан попадет по ней ракеткой, его же потом загрызет совесть.
После этого он уступит ей
Т
. И она быстренько — ударит он ее или нет — и
легко победит его.
Потом Рут подумала:
А на кой ляд мне нужно его побеждать?
И как это ей могло прийти в голову отказаться от мужчин? Она в гораздо
большей степени не доверяла женщинам.
Она уже слишком долго сидела в бассейне в холодке клонящегося к вечеру дня,
не говоря уже о липком холодке пакета со льдом, который растаял на ее
плече, — словно холодный ноябрь прикоснулся к ней среди этого бабьего
лета, и Рут вспомнила о том ноябрьском вечере 1969 года, когда отец дал ей,
как он сам об этом сказал,
окончательный урок по вождению
и
предпоследний
водительский экзамен
.
Шестнадцать ей должно было исполниться только весной следующего года, когда
ей должны были выдать ученические водительские права — после чего она без
малейшего труда сдаст экзамен, — но в этот ноябрьский вечер ее отец,
которому было плевать на всякие там ученические водительские права,
предупредил ее:
Дай тебе бог, Рути, никогда не сдавать водительского
экзамена круче этого. Идем
.
— Идем куда? — спросила она.
Стоял воскресный вечер долгого уик-энда на День благодарения.
Бассейн был уже укрыт на зиму, листья и плоды с фруктовых деревьев облетели,
даже бирючина обнажилась — стояла с голыми ветками, трясущимися на ветру. На
северном горизонте виднелось зарево — свет фар уже застопоренных в пробке
машин, направляющихся на запад по Монтаукскому шоссе: ньюйоркцы возвращались
в город после уик-энда. (Обычно, чтобы добраться до Нью-Йорка, нужно было
два часа, максимум три.)
— Что-то мне сегодня хочется посмотреть на манхэттенские огни, —
сказал Тед дочери. — Хочу узнать, украшают ли уже к Рождеству Парк-
авеню, и выпить в баре
Станхопа
. Как-то раз мне там подали арманьяк
девятьсот десятого года. Я, конечно, больше не пью арманьяка, но хочется
попробовать чего-нибудь такого же хорошего. Может быть, стаканчик доброго
портвейна. Поехали.
— Па, ты хочешь сегодня доехать до Нью-Йорка? — спросила Рут.
Если не считать уик-энда на День труда или следующего за Четвертым июля (а
может быть, еще уик-энда на День поминовения), это был, несомненно, худший
день для поездки в Нью-Йорк.
— Нет, я не хочу ехать в Нью-Йорк, Рути. Я не могу ехать в Нью-Йорк,
потому что я пил. Я выпил три бутылки пива и целую бутылку красного вина.
Это единственное, что я обещал твоей матери: я не буду садиться за руль
выпившим, по крайней мере если в машине будешь и ты. Поведешь ты, Рути.
— Я никогда не ездила в Нью-Йорк, — сказала Рут.
Но если бы ездила, то что же это был бы за экзамен?
Когда они в Манорвилле добрались наконец до Лонг-Айлендской скоростной
дороги, Тед сказал:
— Перестраивайся в полосу для обгона, Рути. Держи максимальную
скорость. Не забывай про зеркало заднего вида. Если кто-то начнет поджимать
тебя сзади и у тебя будет достаточно времени перестроиться на центральную
полосу — и если у тебя будет для этого место! — то перестраивайся. Но
если какой-нибудь слишком уж нетерпеливый водила сядет тебе на задний
бампер, чтобы ты его поскорей пропустила, — не дергайся: пусть обходит
тебя справа.
— Разве это не запрещено? — спросила она.
Она считала, что учебная езда имеет свои ограничения, ну, например, ей
нельзя ездить по вечерам или удаляться больше чем на пятнадцать миль от
своего дома. Она не знала, что и без того уже ездит незаконно, потому что у
нее нет ученических водительских прав.
— Тому, что ты должна знать, невозможно научиться в рамках
закона, — сказал ей отец.
Ей пришлось целиком сосредоточиться на вождении; это был один из немногих
случаев, когда они выезжали на старом белом
вольво
и она не просила его
рассказать ей о том, что случилось с Томасом и Тимоти. Тед дождался, когда
...Закладка в соц.сетях
