Жанр: Любовные романы
Мужчины не ее жизни
...ут, как Марион вскрикнула в ужасе, потому что это желтое пятнышко
означало для нее, что Рут может быть похожа на мать, а мать не хотела, чтобы
Рут была похожа на нее.
Рут вдруг почувствовала в этом (в нежелании, чтобы дочь была похожа на нее)
такую любовь, какую ей, Рут, невозможно было вынести.
Рут и Эдди говорили о том, на кого похожа Рут — на мать или на отца. (Чем
больше Эдди слушал ее, тем больше черт Марион находил в ней.) Эта тема была
крайне важна для Рут, потому что она не хотела заводить ребенка, заведомо
зная, что будет плохой матерью.
— Так говорила ваша мать, — сказал ей Эдди.
— Но разве бывают матери хуже тех, что бросают своих детей? —
спросила Рут у Эдди.
— Так говорит ваш отец? — ответил вопросом на вопрос Эдди.
Ее отец
сексуальный хищник
, сообщила Рут Эдди, но как отец он был ничего —
серединка на половинку
. Он всегда заботился о ней. Она презирает его как
женщина. Как ребенок она в нем души не чаяла... и, по крайней мере, он был
рядом.
— Он бы оказал на мальчиков жуткое влияние, останься они живы, —
сказал ей Эдди.
Рут мгновенно с ним согласилась.
— Вот почему ваша мать давно уже подумывала уйти от него... я хочу
сказать, еще
до гибели мальчиков, — добавил Эдди.
Рут этого не знала, и теперь, сообщила она Эдди, ей горько, что отец скрыл
от нее это, но Эдди сказал, что Тед и не мог это от нее скрывать, потому что
не знал, что Марион может от него уйти.
Рут и Эдди столько обо всем говорили, что Рут никак не могла подступиться к
их разговору в своем дневнике. Эдди даже назвал Марион
сексуальным началом
и сексуальным пиком
его жизни. (Рут удалось записать хотя бы это.)
И в такси, направлявшемся в
Станхоп
, Эдди, зажав между колен
полиэтиленовый мешок той жуткой старухи, сказал Рут:
— Эта
жуткая старуха
, как вы ее называете, приблизительно одних лет с
вашей матерью. Поэтому для меня она не
жуткая старуха
.
Рут ошеломило, что сорокавосьмилетний мужчина все еще безнадежно влюблен в
женщину, которой теперь семьдесят один!
— А если моя мать доживет до девяноста, то вы в шестьдесят восемь
будете по-прежнему ушиблены любовью?
— Я в этом абсолютно уверен, — сказал ей Эдди.
Еще Рут Коул записала в своем дневнике, что Эдди О'Хара — это абсолютная
противоположность ее отцу. Тед Коул в свои семьдесят семь охмурял женщин
возраста Рут, хотя с каждым годом это давалось ему все с большим трудом.
Более успешен он был с женщинами под пятьдесят, то есть женщинами возраста
Эдди!
Если отец Рут доживет до девяноста, то, возможно, наконец станет
приглядываться к женщинам, которые, по крайней мере, кажутся более близкими
ему по возрасту, то есть к женщинам, которым
всего
за семьдесят!
Зазвонил телефон. Рут разочарованно подумала, что это Алан, но трубку
подняла с надеждой, что это может оказаться Эдди.
Может быть, он вспомнил что-то еще!
— подумала Рут.
— Надеюсь, ты не спишь, — сказал Алан. — И хочется верить,
что ты одна.
— Не сплю и совершенно точно одна, — ответила ему Рут.
Зачем ему непременно нужно портить то хорошее впечатление, что он произвел,
этой ноткой ревности?
— Ну и как оно? — спросил Алан.
Она вдруг почувствовала, что ей невмоготу рассказывать ему все те детали,
что она смаковала до его звонка.
— Это был совершенно особый вечер, — сказала Рут. — Я
получила куда более ясное представление о моей матери... откровенно говоря,
и о себе тоже, — добавила она. — Может, мне не стоит бояться, что
из меня получится дрянная жена. Может, и мать из меня получится не такая уж
плохая.
— Я тебе об этом говорил, — напомнил ей Алан.
Ну почему он не мог просто исполниться благодарности к ней — ведь она,
видимо, приближалась к материализации того, что хочется ему?
Именно тогда Рут поняла, что она и на следующую ночь не ляжет в постель с
Аланом. Какой смысл ложиться с кем-то в постель, а потом уезжать в Европу на
две, почти на три недели? (
Столько же смысла, сколько и в том, чтобы раз за
разом откладывать это событие
, — переиначила это для себя Рут. Она бы
ни за что не согласилась выйти замуж за Алана, не переспав с ним хотя бы
раз.)
— Алан, я ужасно устала, и потом у меня в голове столько всего
нового, — начала Рут.
— Я слушаю, — сказал он.
— Я не хочу ужинать с тобой завтра... я не хочу видеться с тобой до
моего возвращения из Европы, — сказала она ему.
У нее была маленькая надежда, что он попытается разубедить ее, но он этого
не сделал. Даже его терпеливость раздражала ее.
— Я все еще слушаю, — сказал он, потому что она замолчала.
— Я хочу переспать с тобой... я
должна переспать с
тобой, — заверила его Рут. — Но после моего возвращения. И после
того, как я увижусь с отцом, — добавила она, хотя и понимала, что
последнее не имеет никакого значения. — Мне нужно побыть одной, чтобы
все обдумать по поводу нас двоих, — так она в конечном счете завершила
свою тираду.
— Понятно, — сказал Алан.
У нее было тяжело на сердце, потому что она знала: он хороший человек. Но
Рут не знала, подходит ли он ей.
Побыть одной, чтобы все обдумать
— разве так ей будет проще разобраться в
этом? Напротив, ей нужно было больше времени проводить с Аланом, чтобы
понять свои чувства.
Но она только сказала:
— Я знала, что ты поймешь.
— Я тебя очень люблю, — сказал ей Алан.
— Я знаю, — ответила Рут.
Позднее, пытаясь уснуть, она старалась не думать об отце. Хотя Тед Коул и
рассказал ей о романе ее матери с Эдди О'Харой, он утаил, что роман этот был
его идеей. Когда Эдди сказал ей, что ее отец намеренно
свел его с Марион, Рут была потрясена. Но Рут потрясло вовсе не интриганство
отца, который всякими способами пытался внушить Марион мысль, будто та не
годится для роли матери; она уже и без того знала, что ее отец интриган. Рут
потрясло, что отец хотел оставить ее для себя одного, что ему так сильно
хотелось быть ее отцом!
В тридцать шесть лет Рут, которая одновременно любила и ненавидела своего
отца, было невыносимо больно узнать, как сильно отец любит ее.
Ханна в тридцать пять
Рут никак не могла уснуть. Причиной ее бессонницы был коньяк в сочетании с
тем, в чем она призналась Эдди О'Харе, а она об этом не говорила никому,
даже Ханне Грант. На каждом важном этапе своей жизни Рут ждала, что ее мать
даст о себе знать. Например, по окончании Экзетера. Но этого не случилось. А
потом она заканчивала Мидлбери — и опять ни слова.
Тем не менее Рут ждала, что Марион даст о себе знать, в особенности в 1980
году, после выхода в свет ее первого романа. Потом последовали публикации
двух других ее романов — второго в 85-м и третьего, который вышел только-
только, осенью 1990-го. Вот почему, когда самонадеянная миссис Бентон
попыталась выдать себя за мать Рут, та вышла из себя. Долгие годы она
представляла себе, что Марион вдруг заявится к ней именно таким образом.
— Как вы думаете, она когда-нибудь объявится? — спросила Рут у
Эдди в такси.
Эдди разочаровал ее. В ходе этого волнующего вечера Эдди сделал немало,
чтобы рассеять первое, неверное впечатление, сложившееся у Рут о нем, но в
такси он нес какую-то невнятицу.
— Гм... — начал он. — Я думаю, что ваша мать должна обрести
мир в своей душе, прежде чем она сможет... гм-м, вернуться в вашу жизнь.
Эдди замолчал, словно надеясь, что такси уже подъехало к
Станхопу
.
— Гм-м... — снова произнес он. — У Марион, я думаю, есть свои
демоны... свои призраки... и я думаю, она сначала должна разобраться с ними,
прежде чем сможет появиться перед вами.
— Да бога ради! Ведь она же моя мать! — воскликнула Рут в салоне
такси. — Я — тот самый демон, с которым ей бы нужно попытаться
разобраться!
Но в ответ Эдди сумел только сказать:
— Чуть не забыл! У меня есть книга — даже две книги, которые я хотел
вам подарить.
И тут она задала ему самый важный вопрос в ее жизни: есть ли у нее основания
надеяться, что ее мать хоть когда-нибудь даст о себе знать? Эдди порылся в
своем портфеле и извлек оттуда две мокрые книги.
Одна из них была подписанным им экземпляром
Шестидесяти раз
— дань Марион,
своего рода сексуальная литания. А другая книга? Он не сумел толком сказать,
что это за книга. Он просто сунул ее на колени Рут.
— Вы сказали, что собираетесь в Европу, — сказал ей Эдди. —
Это хорошее чтение для самолета.
В такой момент и в ответ на самый важный в жизни Рут вопрос он сунул ей
книгу для чтения в самолете. Потом такси остановилось у
Станхопа
. Эдди
самым неуклюжим образом пожал руку Рут. Она, конечно же, поцеловала его, и
он покрылся румянцем — как шестнадцатилетний мальчик!
— Мы должны встретиться, когда вы вернетесь из Европы! — крикнул
ей Эдди из отъезжающего такси.
Может быть, он не умел прощаться. Если уж откровенно, то определения
жалкий
и
несчастный
подходили к нему как нельзя точно. Он превратил свою
застенчивость в разновидность искусства.
Он носит свой комплекс
неполноценности, как знак доблести, — написала Рут в своем
дневнике. — И в нем нет ничего от проныры
. (Рут не раз слышала, как ее
отец называл его пронырой.)
И еще в самом начале их вечера вдвоем Рут поняла кое-что об Эдди: он никогда
не жаловался. Кроме его пригожести, хрупкой женской красоты, ее мать могла
увидеть в нем нечто большее, чем беззаветная преданность ей. Эдди О'Хара был
человеком исключительно мужественным, вопреки своей внешности; он принял
Марион, какой она была. А летом 58-го, как это представляла себе Рут, ее
мать вряд ли была в лучшей психологической форме.
Рут, полуголая, стала бродить по своему номеру в поисках предполагаемого
чтения для самолета
, всученного ей Эдди. Она была слишком пьяна, чтобы
пытаться читать
Жизнь Грэма Грина
, а
Шестьдесят раз
она уже читала — она
читала эту книгу уже два раза.
К ее недоумению,
чтение для самолета
оказалось чем-то вроде детектива.
Название сразу насторожило Рут:
Проводили до дома из "Цирка летающей еды"
.
Ни автор, ни издательство не были ей известны. При более пристальном
рассмотрении Рут увидела, что книга издана в Канаде.
Даже фото автора являло собой тайну, потому что женщина — а неизвестный
автор был женщиной — была снята в профиль, к тому же ее лицо было подсвечено
сзади. На женщине помимо этого была шляпа, которая затеняла единственный
видимый объективу глаз. Изящный нос, сильный подбородок, резко очерченные
скулы — вот все, что можно было разглядеть из ее лица. Ее волосы (та их
часть, что свободно ниспадала из-под шляпы) были либо светлыми, либо седыми,
либо почти белыми. Возраст ее не поддавался определению.
Эта фотография действовала на нервы, и Рут ничуть не удивилась, прочтя, что
имя неизвестного автора было nom de plum; женщина, скрывшая свое лицо,
конечно же, должна была назваться псевдонимом. Вот, значит, что Эдди называл
чтением для самолета
. Книга произвела на Рут дурное впечатление еще до
того, как она начала читать. А начало романа вполне соответствовало тому
суждению, которое Рут вынесла, посмотрев на обложку.
Рут прочла:
Продавщица, подрабатывавшая официанткой, была найдена мертвой в своей
квартире на Джарвис к югу от Джерарда. Эта квартира соответствовала ее
доходам, но и то лишь потому, что снимала она ее вместе с двумя другими
продавщицами. Они втроем продавали бюстгальтеры у Итона
.
Детективный роман! Рут захлопнула книгу. Где была эта Джарвис-стрит или какой-
то там Джерард? И что это за Итон? И какое дело Рут Коул до каких-то девиц,
продающих бюстгальтеры?
Наконец она уснула — был третий час, — но тут зазвонил телефон.
— Ты одна? Можешь говорить? — шепотом спросила ее Ханна.
— Определенно одна, — сказала Рут. — Но с какой стати я
должна с тобой говорить? Ты предательница.
— Я знаю, что ты на меня злишься, — сказала Ханна. — Я и звонить-
то не хотела.
— Это извинение? — спросила Рут свою лучшую подружку.
Она никогда не слышала, чтобы Ханна извинялась.
— Тут неожиданно подвернулось кое-что, — прошептала Ханна.
— Кое-что или кое-кто? — спросила Рут.
— Какая разница, — ответила Ханна. — Меня неожиданно вызвали
из города.
— А ты почему шепотом? — спросила Рут.
— Не хочу, чтобы он проснулся, — сказала Ханна.
— Ты хочешь сказать, что ты теперь не одна? — спросила Рут. —
Он
рядом? — Не совсем так, — прошептала Ханна. — Мне пришлось переехать
в другую спальню, потому что он храпит. Я и представить себе не могла, что
он будет храпеть.
Рут воздержалась от комментариев. Ханна не упускала случая упомянуть о какой-
либо интимной подробности, касающейся ее очередного сексуального партнера.
— Я расстроилась, что тебя не было со мной, — сказала наконец Рут,
но, еще не успев произнести эти слова, подумала, что если бы Ханна была с
ней, то ей, Рут, не удалось бы остаться наедине с Эдди. Уж слишком бы Эдди
заинтересовал Ханну — она бы пожелала заполучить его в свое полное
распоряжение! — Хотя по зрелом размышлении могу тебе сказать, —
сообщила Рут своей подружке, — я рада, что тебя не было. Мне нужно было
побыть наедине с Эдди О'Харой.
— Значит, ты так и не ложилась в постель с Аланом? — прошептала
Ханна.
— Главным событием сегодняшнего вечера был Эдди, — ответила
Рут. — Я никогда не представляла мою мать так четко, как представляю ее
теперь.
— Но когда ты уже ляжешь в постель с Аланом? — спросила Ханна.
— Возможно, когда я вернусь из Европы, — сказала Рут. — Ты
что — не хочешь узнать о моей матери?
— Когда ты вернешься из Европы! — прошептала Ханна. — Когда,
кстати, это будет — через две недели? Три? Боженьки ты мой, он до твоего
возвращения может познакомиться с кем-нибудь! А ты? Даже
ты можешь с кем-нибудь познакомиться!
— Если я или Алан с кем-нибудь познакомимся, — ответила
Рут, — то тогда тем лучше, что мы с ним не переспали.
Только сформулировав это таким образом, Рут поняла, что она больше боится
потерять Алана как редактора, чем как мужа.
— Так расскажи мне все об Эдди О'Харе, — прошептала Ханна.
— Он очень милый, — начала Рут. — Он довольно странный, но в
первую очередь милый.
— Но он сексуальный? — спросила Ханна. — То есть, я хочу
знать, могла бы ты представить его с твоей матерью? Твоя мать была такая
красавица...
— Эдди О'Хара и сам немного красавчик, — ответила Рут.
— Ты хочешь сказать, что он женственный? — спросила Ханна. —
Боже мой, он хоть не голубой, а?
— Нет-нет, он не голубой. И ничуть не женственный, — сказала Рут
Ханне. — Просто он очень мягкий. Он удивительно хрупкий на вид.
— Я думала, он высокий, — сказала Ханна.
— Высокий и хрупкий, — ответила Рут.
— Не могу себе это представить — он, похоже, странноватый.
— Я тебе уже сказала, что он странный. И он очень предан моей матери. Я
хочу сказать, он хоть завтра готов на ней жениться!
— Правда? — прошептала Ханна. — Но сколько теперь твоей
матери? Семьдесят с хвостиком?
— Семьдесят один, — сказала Рут. — А Эдди всего сорок восемь.
— Это и в самом деле странно, — прошептала Ханна.
— Ты ничего не хочешь узнать о моей матери? — повторила Рут.
— Подожди минутку, — сказала ей Ханна. Она отошла от телефона,
потом вернулась. — Мне показалось, он что-то сказал, но он просто
храпанул.
— Я расскажу в другой раз, если тебе не интересно, — холодно
сказала Рут. (Она сказала это почти что своим голосом для чтения вслух.)
— Да конечно же мне интересно! — зашептала Ханна. — Думаю, вы
с Эдди говорили о твоих погибших братьях.
— Мы говорили о фотографиях моих погибших братьев, — сказала ей
Рут.
— Этого и следовало ожидать! — ответила Ханна.
— Это было странно, потому что он рассказывал о кое-каких фотографиях,
которых я не помню. Потом были и такие, о которых помню я, а он — нет. Мы
сошлись на том, что, должно быть, выдумали эти фотографии. Потом были такие,
о которых помним мы оба, и мы решили, что эти-то и есть настоящие. Я думаю,
у каждого из нас больше выдуманных фотографий, чем настоящих.
— Ты сама,
настоящее
и
выдуманное
, — заметила Ханна. —
Твоя любимая тема...
Рут негодовала, чувствуя явное отсутствие интереса у Ханны, но тем не менее
продолжила.
— Фотография Томаса, лечащего коленку Тимоти, — это определенно
настоящая, — сказала Рут. — И та, на которой Томас выше моей
матери и держит хоккейную шайбу в зубах, — мы оба помним ее.
— Я помню фотографию, на которой твоя мать в кровати, а из-под одеяла
торчат ноги твоих братьев, — сказала Ханна.
Ничего удивительного в том, что Ханна помнит эту фотографию, не было. Рут
брала ее с собой в Экзетер и в Мидлбери; сейчас она висела в доме Рут в
Вермонте. (Эдди не сказал Рут, что мастурбировал, глядя именно на эту
фотографию, заклеив сначала ноги. Когда Рут вспомнила, что на фотографии
было
что-то вроде полосок бумаги
, закрывавших ноги, Эдди сказал, что
ничего такого не помнит.
Значит, я и это выдумала
, — сказала Рут.)
— А еще было фото, на котором твои братья в Экзетере сняты под добрым
старым приглашением
Входите сюда, мальчики, и становитесь мужчинами
.
Помнишь эту херню на дверях? — спросила Ханна. — Бог ты мой, они
там такие красавцы.
Рут показала Ханне фотографию своих братьев в первый раз, когда они приехали
в Сагапонак. В то время они учились в Мидлбери. Эта фотография всегда висела
в спальне ее отца, и Рут привела туда Ханну, когда отец играл в сквош в
своем хитроумном сарае. Ханна тогда сказала то же самое, что и
сейчас, — какие они красавцы.
Именно это и должна была запомнить Ханна
, — подумала Рут.
— Мы с Эдди помним одну постановочную фотографию на кухне — на ней
мальчики едят омаров, — продолжила Рут. — Томас препарирует омара
с легкостью и бесстрастием патологоанатома — на его лице ни малейшего
напряжения. А вот Тимоти сражается со своим омаром, и побеждает омар! Я
думаю, что лучше всего помню эту фотографию. И все эти годы я спрашивала
себя — выдумала ли я ее, или она настоящая. Эдди сказал, что он ее помнит
лучше других, значит, она тоже настоящая.
— А ты что, никогда не спрашивала об этих фотографиях у своего
отца? — спросила Ханна. — Он наверняка должен был помнить их
лучше, чем ты или Эдди.
— Он был так зол на мою мать, что она их увезла, — он отказывался
о них говорить, — ответила Рут.
— Ну, ты слишком к нему строга, — сказала ей Ханна. — Мне
кажется, он обаятельный.
— Я слишком уж часто видела его
обаятельным
, — сказала Рут
Ханне. — И потом, только это у него всегда и есть — обаяние. Особенно
когда ты поблизости.
Ханна пропустила замечание Рут мимо ушей, что было вовсе не похоже на нее.
Согласно теории Ханны, многие женщины, знавшие Марион (пусть хотя бы только
по фотографиям), должны быть польщены вниманием к ним Теда Коула просто
потому, что Марион была удивительной красавицей. Рут на эту теорию Ханны
отвечала так:
Моя мать от этого наверняка пришла бы в неописуемый восторг
.
К этому времени Рут откровенно устала от безуспешных попыток объяснить
Ханне, как важен для нее был этот вечер с Эдди. Ханна просто не врубалась.
— А что Эдди говорил насчет секса? И вообще, говорил ли он об
этом? — спросила Ханна.
Вот все, что ее интересует!
— подумала Рут.
При мысли о разговоре про секс Рут совсем пала духом, потому что этот
предмет скоро снова приведет Ханну к ее вопросам о том, когда она собирается
заняться этим
с Аланом.
— Эта фотография, которая так тебе запомнилась, — начала
Рут. — Мои красавцы братья в дверях главного здания академии...
— Да, и что с ней? — спросила Ханна.
— Эдди сказал, что моя мать занималась с ним любовью под этой
фотографией, — сообщила Рут. — Это был их первый раз. Моя мать
оставила эту фотографию Эдди, но ее забрал отец.
— И повесил ее в своей спальне! — хрипловато прошептала
Ханна. — Вот это интересно!
— Какая у тебя превосходная память, Ханна, — сказала Рут. —
Ты даже помнишь, что фотография моих братьев висит в спальне моего отца!
Но Ханна не ответила, и Рут снова подумала:
Я устала от этого разговора
.
(Больше всего устала она от того, что Ханна так и не извинилась за свое
отсутствие.)
Рут иногда спрашивала себя: а если бы она не стала знаменитой, осталась бы
Ханна ее подругой? На свой лад — в меньшем мире, в журнальном, — Ханна
тоже была знаменитостью. Она заработала себе репутацию в качестве эссеиста.
Когда-то она вела шутливый дневник; по большей части это был отчет о ее
сексуальных приключениях. Но скоро автобиография стала утомлять ее. Ханна
выросла
до смерти и разрушения.
В этот патологический период ее жизни Ханна интервьюировала умирающих людей
— она посвятила себя безнадежным случаям. Безнадежные дети приковывали к
себе ее внимание года полтора. Потом она опубликовала статьи об ожоговом
отделении в больнице и колонии прокаженных. Она ездила в зоны военных
действий и в страны, охваченные голодом.
Потом Ханна
выросла
еще раз. Она оставила смерть и разрушение ради мира
всевозможных извращений и странностей. Однажды она написала о мужчине-
порнозвезде, про которого говорили, что он всегда пребывает в состоянии
эрекции, в его кругу у него было прозвище —
Мистер Сталь
. Еще Ханна взяла
интервью у одной бельгийки, которой перевалило за семьдесят; за свою жизнь
она приняла участие в более чем трех тысячах секс-шоу, передававшихся в
прямом эфире; ее единственным партнером был ее муж, скончавшийся после
одного из таких представлений; скорбящая вдова после этого бросила секс. Она
не только блюла верность мужу на протяжении более чем сорока лет; в
последние двадцать лет брака они занимались сексом исключительно перед
публикой.
Теперь Ханна снова трансформировалась. Ныне в сферу ее интересов попали
знаменитости, а это в Штатах были главным образом кинозвезды, герои спорта и
иногда эксцентричные типы, владевшие неимоверным богатством. Ханна никогда
не брала интервью у писателей, хотя несколько раз и поднимала вопрос об
экстенсивном
— или Ханна говорила об
интенсивном
? — интервью с Рут.
Рут давно уверовала: единственное, что в ней может быть интересно, это ее
романы. Она крайне подозрительно относилась к идее Ханны проинтервьюировать
ее, потому что Ханну больше интересовала частная жизнь Рут, чем ее романы. А
если Ханну что и интересовало в творчестве Рут, так это как раз личная
сторона — то, что Ханна называла
настоящим
.
Ханне, наверное, не понравился бы Алан
, — подумала вдруг Рут.
Алан уже признался ей, что для него слава Рут если и не бремя, то источник
тревог, что он задерган всем этим. Он редактировал несколько знаменитых
авторов, но сам бы согласился на интервью только на том условии, что его
замечания даются
без ссылки на источник
. Алан так охра
...Закладка в соц.сетях
