Жанр: Любовные романы
Мужчины не ее жизни
...человек столь устрашающей наружности.
После того как Эдди вышел из спортивного клуба, он уже в четвертый раз
слышал о том, что кто-то кого-то
дергает
. Вот почему он никогда не хотел
жить в Нью-Йорке.
— Я просто пытался разглядеть, где мы едем и не пора ли мне
выходить, — сказал Эдди.
— Пора-пора, — сказал наглый парень, дергая за сигнальный шнурок.
Водитель затормозил, и Эдди потерял равновесие. Его тяжелая сумка снова
соскользнула с плеча, но на сей раз никого не ударила, потому что Эдди
ухватил ее обеими руками. — Вот тут тебе в самый раз выходить, —
сказал коренастый парень.
Его мать и несколько других пассажиров согласились с этим.
Может, это уже почти Девяносто вторая, думал Эдди, выходя из автобуса.
(Оказалось, что это Восемьдесят первая.) Перед тем как шагнуть на тротуар,
он услышал, как кто-то из пассажиров сказал:
Избавились, слава богу!
Несколько минут спустя Эдди, пробежав по Восемьдесят девятой к восточной
стороне Парк-авеню, увидел свободное такси. Даже не соображая, что он всего
в трех кварталах вдоль и одном поперек от места назначения, Эдди махнул
водителю, сел в машину и сказал, куда ехать.
— Девяносто вторая и Лекс? — сказал водитель. — Черт, вам бы
нужно было дойти пешком — вы же весь мокрый!
— Но я опаздываю, — неуверенно ответил Эдди.
— Все опаздывают, — сказал ему таксист.
На счетчике набежало всего ничего, и Эдди попытался ублажить водителя, вручив ему всю горсть мелочи.
— Черт! — завопил таксист. — Что я буду с этим делать?
Хотя бы этот не сказал, что его дергают по пустякам, подумал Эдди,
заталкивая монеты назад в карман пиджака. Все купюры в бумажнике Эдди тоже
промокли, и таксист и к ним отнесся неодобрительно.
— Ты хуже чем опоздал и промок, — сказал водитель Эдди. — Ты,
бля, задерганный какой-то!
— Спасибо, — сказал Эдди. (Как-то раз, пребывая в особо
философическом настроении, Мятный О'Хара посоветовал Эдди никогда не
воротить нос, слыша комплимент в свой адрес, — в конечном счете этих
комплиментов может быть не так уж и много в жизни.)
Так, мокрый и грязный, Эдди О'Хара предстал перед молодой женщиной,
проверявшей билеты у входа в переполненный холл
Уай
на Девяносто второй
улице.
— Я пришел на чтения. Я знаю, что немного опоздал... — начал Эдди.
— А где ваш билет? — спросила его девушка. — У нас аншлаг.
Все билеты проданы уже несколько недель назад.
Аншлаг! Эдди редко видел, чтобы в Концертном зале Кауфмана был аншлаг. Он
слышал там несколько чтений знаменитых авторов; он даже представлял публике
одного-двух из них. Когда здесь устраивались чтения для самого Эдди, он
читал, конечно, вместе с другими приглашенными авторами; только широко
известные писатели вроде Рут Коул удостаивались сольных выступлений. В
последний раз, когда на чтения приглашался Эдди, мероприятие было заявлено
как
вечер романа нравов
, а может быть, это был
вечер комического романа
нравов
. Или
комических нравов
? Эдди запомнилось только, что два других
автора, читавших с ним, были занимательнее его.
— Видите ли... — сказал Эдди билетерше. — Мне не нужно
билета, потому что я представляющий.
Он выуживал из своего промокшего портфеля экземпляр
Шестидесяти раз
,
подписанный им для Рут. Он хотел показать девушке свою фотографию на заднике
— доказательство того, что он не самозванец.
— Кто вы? — спросила девушка.
Потом она увидела набухшую от дождя книгу, которую Эдди протягивал ей.
ШЕСТЬДЕСЯТ РАЗ
Роман
Эд О'Хара
(Только на своих книгах Эдди наконец-то добился, чтобы его называли Эд. Отец
по-прежнему называл его Эдвард, а все остальные — Эдди. Даже отрицательные
отзывы доставляли ему некоторое удовольствие, если его в них называли просто
Эд О'Хара.)
— Я — представляющий, — повторил Эдди молоденькой
билетерше. — Я — Эд О'Хара.
— О господи! — воскликнула девушка. — Вы — Эдди О'Хара! Они
вас заждались. Как же вы поздно!
— Прошу прощения... — начал он, но девушка уже потащила его сквозь
толпу.
Аншлаг!
— думал Эдди.
Ну и публика здесь собралась. И какие молодые. Большинство, похоже, еще
студенты. Такая аудитория была нетипична для
Уай
, хотя Эдди стал замечать
и обычных людей. По представлениям Эдди,
обычные люди
— это была мрачного
вида литературная толпа, заранее настроенная против того, что они услышат.
Здесь собралась вовсе не та аудитория, которая заявлялась на чтения Эдди
О'Хары, — он не видел ни хрупких женщин средних лет, всегда приходящих
в одиночестве или в сопровождении весьма смятенной подружки, ни
травмированных молодых людей, всегда поражавших Эдди своей слишком пригожей
наружностью. (Именно таким видел Эдди и себя: слишком пригожим, вовсе не на
мужской манер.)
Господи Иисусе, что я здесь делаю? — думал Эдди. — Почему я
согласился представлять Рут Коул? Почему они попросили меня, —
недоумевал он. — Может быть, это была идея Рут?
Воздух за кулисами был такой спертый, что Эдди не мог отличить запах своего
пота от амбре поврежденной дождем одежды, не говоря уже о зловонии натекшей
с него лужи.
— Тут рядом с комнатой отдыха есть умывальник, — говорила
девушка, — если вы хотите... это... почиститься.
Я в полном дерьме, и мне нечего им сказать
, — решил Эдди.
Долгие годы он представлял себе, как снова встретится с Рут. Но он воображал
эту встречу совсем по-другому — что-нибудь более интимное, может быть, ланч
или обед. Наверно, и Рут иногда представляла себе, как встречает его. Ведь
должен же был Тед рассказать дочери о ее матери и обстоятельствах лета 58-го
года; вряд ли Тед стал бы сдерживаться. И естественно, Эдди должен был стать
участником истории, если не главным ее злодеем.
И разве неверно было предположить, что Эдди и Рут найдется что сказать друг
другу, даже если у них только один общий интерес — Марион? В конечном счете
оба они писали романы, хотя и бесконечно разные — Рут была суперзвездой, а
Эдди...
Боже мой, что же я такое? — спросил себя Эдди. — По сравнению с
Рут Коул я — нуль
.
К такому он пришел выводу. Может быть, именно так и следовало ему начать
свою речь.
И тем не менее, когда его пригласили представить Рут Коул, Эдди со всей
пылкостью уверовал, что у него есть все основания принять это приглашение. В
течение шести лет лелеял он одну тайну, которой хотел поделиться с Рут. В
течение шести лет он хранил это свидетельство в себе. Теперь, в этот
несчастный вечер, он принес это свидетельство с собой, в своем объемистом
коричневом портфеле. Что с того, что оно теперь немного промокло?
В его портфеле лежала еще одна книга, книга, которая, думал Эдди, была куда
важнее для Рут, чем экземпляр
Шестидесяти раз
с его автографом. Шесть лет
назад, когда Эдди впервые прочел эту
другую книгу, у
него сразу же возникло искушение связаться с Рут; он даже взвешивал
возможность сообщить Рут об этой книге каким-нибудь анонимным способом. Но
потом он увидел телевизионное интервью с Рут, и кое-что из сказанного ею
охладило пыл Эдди.
Рут никогда не распространялась о своем отце или о том, собирается ли она
когда-нибудь написать книгу для детей. Когда интервьюеры спрашивали, учил ли
ее отец писать, она отвечала:
Он дал мне кое-какие представления о том, что
такое рассказ, и об игре в сквош. Но о том, как писать... Нет, поверьте, он
не учил меня писать
.
А когда ее спрашивали о матери — числится ли все еще ее мать
пропавшей
,
или оказало ли на нее сильное влияние (как на писателя или как на женщину)
то, что она ребенком была
брошена
матерью, Рут, казалось, воспринимала это
достаточно безразлично.
Да, можно сказать, что моя мать все еще числится пропавшей
, хотя я не ищу
ее. Если бы она искала меня, то уже бы нашла. Поскольку именно она ушла от
меня, я никогда не стану навязывать ей себя. Если она хочет меня найти, то
сделать это очень легко
, — говорила Рут.
А именно в том интервью, которое удержало Эдди от намерения связаться с ней
шестью годами ранее, интервьюер попытался дать романам Рут Коул личную
интерпретацию:
Но в ваших книгах — во всех ваших
книгах — нет матерей
. (
Там и отцов тоже нет
, — ответила Рут.)
Да,
но, — продолжал интервьюер, — у ваших персонажей-женщин есть
подруги, у них есть друзья-мужчины — ну, в смысле любовники, — но эти
женщины не поддерживают никаких отношений со своими матерями. Мы даже почти
не встречаемся с их матерями. Вам это не кажется... по меньшей мере
странным?
(
Нет, если у вас нет матери
, — ответила Рут.)
Эдди пришел к выводу, что Рут не хочет знать о своей матери. И потому он
оставил свое
свидетельство
при себе. Но когда поступило приглашение
представить Рут Коул в
Уай
на Девяносто второй улице, Эдди решил, что Рут,
конечно же, хочет узнать про свою мать! А потому он и принял это
предложение. И теперь в своем портфеле-утопленнике он принес эту
таинственную книгу, которую шесть лет назад чуть было не всучил Рут.
Эдди О'Хара был убежден, что книгу эту написала Марион.
Шел уже девятый час. Битком набитый концертный зал заявлял о своем
нетерпеливом присутствии, как огромное животное, посаженное в клетку, хотя
Эдди отсюда не мог увидеть собравшихся. Девушка, держа Эдди за влажную руку,
провела его темным заплесневелым коридором, потом наверх по винтовой
лестнице, мимо высоких занавесей за тускло освещенной сценой. Там Эдди
увидел рабочего сцены, сидящего на стуле. Неприятного вида молодой человек
был загипнотизирован телевизионной камерой, направленной на подиум на сцене.
Эдди обратил внимание на полный стакан с водой и микрофон. Он сделал себе
заметку на память не пить воду из стакана. Вода предназначалась для Рут — не
для ее низкопробного представляющего.
Потом Эдди провели в ярко освещенную комнату отдыха с ослепительными
зеркалами и сияющими гримерными лампами. Эдди давно отрепетировал, что он
скажет Рут, когда они встретятся:
Боже мой, как вы выросли!
Для автора
комических романов он был не очень умелым шутником. И тем не менее эти слова
были готовы сорваться с его губ — он уже высвободил влажную правую руку из
наплечной лямки портфеля, — но женщина, шагнувшая ему навстречу, была
не Рут, и она не пожала Эдди руку. Это была ужасно милая женщина — один из
организаторов в
Уай
. Эдди встречал ее несколько раз. Она была неизменно
дружелюбной и искренней и делала все возможное, чтобы Эдди чувствовал себя в
своей тарелке. Мелисса — вот как ее звали. Она поцеловала влажную щеку Эдди
и сказала ему:
— Мы так волновались за вас!
— Боже мой, как вы выросли! — вырвалось у Эдди.
Мелисса, которая ничуть не выросла — и беременна в это время она не
была, — с удивлением посмотрела на него. Мелисса была таким милым
человеком, что, казалось, ее больше заботит состояние Эдди, чем собственная
обида, хотя Эдди и был готов разрыдаться за нее.
Потом кто-то пожал протянутую руку Эдди — рукопожатие было слишком сильным и
энергичным для Рут, а потому Эдди сумел удержаться и не повторить еще раз:
Боже мой, как вы выросли!
Это был Карл — еще один из милых людей,
руководивший деятельностью Унтербергского поэтического центра. Карл был
поэтом, к тому же остроумным человеком, высоким, как Эдди, и всегда
дружелюбно к нему относившимся. (Именно благодаря дружелюбию Карла Эдди
приглашали на многие мероприятия, организуемые в
Уай
на Девяносто второй
улице, даже на такие, до которых, по мнению Эдди, он не дорос, как,
например, нынешнее.)
— Дождь... — сказал Карлу Эдди.
В комнату отдыха затиснулось человек пять-шесть, и, услышав замечание Эдди,
все они разразились смехом. Именно такой бесстрастный старомодный юмор можно
было встретить в каком-нибудь романе Эда О'Хары! Но Эдди просто не знал, что
еще ему сказать. Он принялся пожимать присутствующим руки, а вода стекала с
него, как с промокшей собаки.
Был здесь и тот важный деятель из
Рэндом хауса
, редактор Рут. (Редактором
двух первых романов Рут была недавно умершая женщина, и теперь ее место
занял этот тип.) Эдди видел его три или четыре раза и никак не мог запомнить
его имя. Но как бы ни звали этого важного редактора, он тоже не мог
запомнить, что уже знакомился с Эдди. Эдди никогда до сегодняшнего вечера не
находил в этом ничего оскорбительного.
Стены комнаты отдыха были увешаны фотографиями самых знаменитых мировых
авторов; Эдди был окружен писателями международного статуса и известности.
Фотографию Рут он узнал, прежде чем увидел саму Рут; ее фотография казалась
вполне уместной среди фотографий нескольких нобелевских лауреатов. (Эдди
никогда и в голову бы не пришло поискать здесь собственную фотографию — он
бы и не нашел ее здесь.)
Именно ее новый редактор в буквальном смысле вытолкнул Рут навстречу Эдди. У
склонного к фамильярности человека из
Рэндом хауса
был радушно-агрессивный
вид. Он бесцеремонно положил свою большую ладонь между лопаток Рут и
выпихнул ее из угла комнаты, где она, казалось, пряталась от других. Рут не
была застенчива; Эдди знал это по ее многочисленным интервью. Но, увидев ее
живьем (впервые — взрослой), Эдди понял, что в ней была какая-то нарочитая
миниатюрность. Она словно бы сама пожелала быть маленькой.
На самом деле она была ничуть не ниже, чем тот чернокожий детина в автобусе
на Мэдисон-авеню. Ростом Рут не уступала отцу — вполне нормальный рост для
женщины, но она была значительно ниже Марион. Правда, ее миниатюрность никак
не была связана с ее ростом — она, как и Тед, была по-спортивному крепко
сбитой. На ней, как всегда, была черная футболка, и Эдди сразу бросилось в
глаза, что мускулатура правой руки Рут развита на мужской манер — больше,
чем на левой, и бицепс и мышцы предплечья были заметно крупнее и сильнее,
чем на тонкой левой руке. Это происходит с теми, кто занимается сквошем или
теннисом.
Эдди взглянул на нее и сразу же решил, что она в пух и прах разнесет Теда на
корте. Она и в самом деле могла бы сделать это на любом сквош-корте
стандартных размеров. Эдди и представить себе не мог, как хочется Рут
разнести отца в пух и прах, как не мог он предположить, что старик по-
прежнему легко обыгрывает спортивного вида дочь в своем сарае, дающем ему
несправедливые преимущества.
— Здравствуйте, Рут. С нетерпением ждал встречи с вами, — сказал
Эдди.
— Здравствуйте... снова, — сказала Рут, пожимая ему руку.
У нее были короткие, квадратные пальцы — как у отца.
— Ух ты, — сказал редактор из
Рэндом хауса
, — я и не знал,
что вы знакомы.
У Рут была и отцовская ироническая улыбка, при виде которой слова застряли у
Эдди в горле.
— Вы, наверно, хотите сначала умыться? — спросила она Эдди.
И тут опять в дело вступила фамильярная рука редактора, которая на сей раз с
чуть чрезмерной бесцеремонностью легла между лопаток Эдди.
— Да-да, дадим мистеру О'Харе пару минут, чтобы привести себя в
порядок, — сказал новый редактор Рут.
И только оказавшись в туалете, Эдди понял, насколько необходимо ему привести
себя в
порядок
. Он был не только грязный и мокрый — целлофановая упаковка,
вроде бы от какой-то сигаретной пачки, прилипла к его галстуку, обертка от
жвачки, под которой при более внимательном обследовании обнаружился комок
хорошо пережеванной резинки, висела на его ширинке. Рубашка его промокла
насквозь. В зеркале Эдди поначалу никак не мог узнать свои соски — он
попытался смахнуть их, словно это тоже была прилипшая к коже жевательная
резинка.
Он решил, что лучше всего ему снять пиджак и рубашку и отжать их; отжал он и
свой галстук. Но когда Эдди снова оделся, то оказалось, что галстук и
рубашка у него стали словно жеваные, к тому же его рубашка, которая прежде
была белоснежной, теперь стала розовато-выцветшей в полоску. Он посмотрел на
свои ладони со знакомыми пятнами красных чернил, которыми заправлялась его
редакторская ручка (его так называемая
любимая учительская
), и — еще до
того, как он заглянул в свой портфель, — он понял, что вся правка
красным на рукописи его речи сначала поплыла на мокрых страницах красными
кляксами, а потом порозовела.
Когда он таки взглянул на свою вступительную речь, то увидел, что вся его
сделанная от руки правка стерлась или расплылась до неузнаваемости, а
оригинальный машинописный текст, который теперь оказался напечатанным на
розовом фоне, стал значительно менее разборчивым, чем прежде. Что было
неудивительно — ведь прежде эти буквы хорошо выделялись на чистой белой
странице.
Горсть мелочи перекашивала набок его пиджак. В туалете Эдди нигде не увидел
корзинки для мусора, и — он надеялся, что это последняя на сегодня
глупость, — Эдди швырнул всю мелочь в унитаз, потом спустил воду, и
когда бурление прекратилось, он увидел, что четвертаки остались лежать на
донышке унитаза.
Рут воспользовалась туалетом после Эдди. Когда он шел за ней на сцену
(большинство остальных отправились в зал и заняли места среди публики), она
оглянулась через плечо и сказала ему:
— Странный фонтан для загадывания желаний, правда?
Он не сразу сообразил, что она говорит о монетках в унитазе; он, конечно же,
не мог сказать, знает ли она, что это
его деньги.
Потом уже без всякого подтекста — и без озорства — она сказала:
— Надеюсь, мы поужинаем вместе после этого — будет возможность
поболтать.
Сердце у Эдди екнуло. Неужели она имела в виду ужин на двоих? Но даже Эдди
понимал, что рассчитывать на это не приходится. Она имела в виду — с Карлом,
с Мелиссой и, несомненно, с этим фамильярным новым редактором из
Рэндом
хауса
, не говоря уже о его больших бесцеремонных ладонях. И все же, может
быть, Эдди удастся улучить с ней минутку наедине. А если нет — может,
получится договориться с ней о более поздней встрече тет-а-тет.
По лицу его гуляла идиотская улыбка — настолько он был поражен ее приятным —
некоторые сказали бы
красивым
— лицом. Верхняя губа Рут была точной копией
верхней губы Марион, полные груди, слегка покачивающиеся при ходьбе, были у
нее тоже материнские, вот только без высокой талии Марион груди Рут казались
великоваты для нее. И у нее были короткие, сильные ноги, как у Теда.
Дорогая черная футболка изящно сидела на Рут. Эдди показалось, что эта
футболка из какого-то шелковистого материала, более тонкого, чем хлопок. И
джинсы на ней были непростые — тоже черные, в обтяжку. Эдди видел, как она
отдала свой жакет редактору — сшитый на заказ кашемировый жакет, подобранный
под футболку и джинсы. Рут не хотела быть в жакете во время чтений — ее
поклонники желали видеть футболку, решил Эдди. У Рут Коул явно были не
просто читатели — у нее были поклонники. Эдди испытывал трепет при мысли о
том, что ему предстоит выступать перед ними.
Когда Эдди вдруг понял, что Карл в эти мгновения представляет публике его,
Эдди, он предпочел отключить слух. Неприятного вида рабочий сцены уступил
Рут свой стул, но она предпочла стоять, переминаясь с ноги на ногу, словно
собиралась играть в сквош, а не читать.
— Моя речь... — прошептал Рут Эдди. — Я ею не очень доволен.
Вся правка потекла.
Она приложила свой короткий указательный палец к губам. Когда он замолчал,
она подалась вперед и прошептала ему в ухо:
— Спасибо, что не написали обо мне. Я знаю, что вы могли бы.
Эдди онемел. Только услышав ее шепот, понял он, что у Рут голос матери.
Потом Рут подтолкнула его к сцене. Поскольку Эдди не слушал вступительного
слова Карла, то он и не знал, что Карл и аудитория — а это была аудитория
Рут Коул — ждут его.
Рут всю свою жизнь ждала встречи с Эдди О'Харой; с того самого дня, когда
Рут впервые услышала об Эдди и ее матери, она хотела встретиться с ним. А
теперь ей было тяжело видеть, как он идет к сцене, потому что он уходил от
нее. Поэтому она стала смотреть на Эдди на телевизионном мониторе. С точки
зрения камеры — а это была и точка зрения аудитории — Эдди не уходил, а
приближался, он был обращен лицом к залу и публике.
Наконец-то он идет ко мне!
— представляла себе Рут.
Но что, черт побери, моя мать могла найти в нем?
— недоумевала она.
Какой жалкий, несчастный человек! Она разглядывала его в черно-белом цвете
на маленьком экране телевизионного монитора. Вид у него в таком примитивном
изображении был моложавый — она видела, каким он, наверно, был хорошеньким
мальчиком. Но хорошенький мужчина не может быть привлекательным перманентно.
Когда Эдди О'Хара начал говорить о ней и о ее творчестве, Рут принялась
размышлять над привычным и мучительным вопросом: а есть ли в мужчинах что-
нибудь такое, что привлекало бы ее перманентно?
Рут в тридцать шесть
Мужчина должен быть уверенным в себе, думала Рут; в конечном счете ведь все
мужчины родились для того, чтобы быть агрессивными. Но в то же время из-за
своей тяги к самоуверенным, агрессивным мужчинам она нередко оказывалась
вовлеченной в довольно сомнительные отношения. Она никогда бы не отнеслась
снисходительно к физической агрессии, и до сего времени насилие обходило ее,
но не некоторых из ее подружек. Рут считала, что ее подруги, по крайней мере
отчасти, сами в этом виноваты. Хотя Рут и не доверяла собственному чутью
относительно мужчин и относилась к ним скептически, она, как это ни
удивительно, была убеждена, что при первом же свидании может обнаружить в
мужчине склонность к насилию.
В запутанном мире секса это было одним из немногих качеств, которыми Рут
гордилась в себе, хотя Ханна Грант, которая была лучшей подругой Рут, не
уставала повторять, что ей всего лишь везло. (
Тебе просто никогда еще не
попадался нужный тип, то есть, я хотела сказать, ненужный, — говорила
ей Ханна. — У тебя еще не было такого рода свидания
.)
Мужчина должен уважать мою независимость
, — думала Рут. Она никогда
не скрывала своего скептического отношения к супружеству, а тем паче к
материнству. И тем не менее мужчины, которые признавали ее так называемую
независимость, нередко демонстрировали самую неприемлемую форму
безответственности. С неверностью Рут никогда бы не примирилась, она
требовала преданности даже от совсем недавнего любовника. Может быть, она
просто была старомодной?
Ханна нередко подсмеивалась над Рут за ее, по определению Ханны,
противоречивое поведение
. За свои тридцать шесть лет Рут ни разу не жила с
мужчиной, но в то же время от каждого текущего любовника она требовала
верности, не живя с ним.
Я не вижу здесь ничего противоречивого"
, —
говорила Рут Ханне, но та считала себя куда более сведущей в отношениях
между мужчинами и женщинами. (Рут полагала, что самомнение Ханны основано
лишь на количественном факторе, по которому та явно превосходила Рут.)
По стандартам Рут (да даже по куда более либеральным сексуальным стандартам,
чем у Рут), Ханна Грант была неразборчива в связях. Когда Рут собиралась
начать чтение отрывков из своего нового романа в Уай
на Девяносто второй
улице, а Ханна, как и Эдди, опаздывала, Рут рассчитывала, что та встретит ее
в комнате отдыха до начала чтений, но теперь опасалась, что она появится
слишком поздно и ее не впустят, хотя место для нее было зарезервировано. Это
было вполне в духе Ханны. Наверно, встретила какого-нибудь парня и
зацепилась языком. (Ханна вполне могла зацепиться и не языком.)
Вернувшись взглядом к маленькому черно-белому экрану, Рут попыталась
сосредоточиться на том, что говорит Эдди О'Хара. Ее не раз представляли
публике, но никогда этого не делал бывший любовник ее матери; однако в самой
его речи не было ничего исключительного.
Десять лет назад
, — начал Эдди, и Рут опустила голову на грудь;
теперь, когда молодой рабочий сцены предложил ей стул, она не отказалась:
если Эдди начал с самого начала, то Рут понимала — ей можно присесть.
Действие опубликованного в 1980 году, когда ей было всего двадцать
шесть, ...
Закладка в соц.сетях
