Жанр: Любовные романы
Мужчины не ее жизни
...ила его Рут.
— Твой шрам навсегда останется частью тебя, — пообещал ей Эдди.
После ланча в Бриджгемптоне Рут захотела взять с собой салфетку со своими
отпечатками. Эдди положил ее в конверт вместе с нитками и корочкой. Он
увидел, что корочка сморщилась — она стала размером с четверть божьей
коровки, но такого же красноватого цвета и с такими же черными пятнышками.
Приблизительно в 2.15 того дня Эдди О'Хара свернул на Парсонадж-лейн в
Сагапонаке. Еще издалека увидев, что ни грузовика с грузчиками, ни
мерседеса
Марион у дома Коулов нет, он испытал облегчение. Но на
подъездной дорожке был припаркован незнакомый автомобиль — темно-зеленый
сааб
. Эдди притормозил, и
шеви
пополз со скоростью улитки, а Тед, этот
закоренелый бабник, прощался с тремя женщинами в
саабе
.
Тед уже успел показать будущим натурщицам — миссис Маунтсьер и ее дочери
Глори — свою мастерскую. Эффи отказалась покидать заднее сиденье машины.
Бедняжка Эффи опередила свое время: она была цельной, проницательной и умной
молодой женщиной, оказавшейся в оболочке, какая у большинства мужчин
вызывает отторжение или презрение; из трех женщин в темно-зеленом
саабе
в
ту пятницу лишь одной Эффи хватило проницательности увидеть, что Тед Коул
ненадежен, как рваный презерватив.
На секунду у Эдди перехватило дыхание — ему показалось, что за рулем темно-
зеленого
сааба
сидит Марион, но, свернув на подъездную дорожку, он увидел,
что миссис Маунтсьер вовсе не так похожа на Марион, как ему почудилось.
Надежда Эдди умерла через секунду, в течение которой он было решил, что
Марион передумала.
Она не бросает Рут, — подумал он. — И меня
.
Но миссис Маунтсьер была не Марион, и дочь миссис Маунтсьер не была похожа
на Алис — хорошенькую няньку-студентку, презираемую Эдди. (Эдди уже успел
было прийти к заключению, что Глори — это Алис.) Теперь Эдди понял, что это
всего лишь компания женщин, которые подвезли Теда домой. Любопытно,
спрашивал себя Эдди, к какой из них проявляет интерес Тед, уж конечно, не к
той, что сидит сзади.
Когда темно-зеленый
сааб
выехал с подъездной дорожки, Эдди по невинному,
лишь слегка недоумевающему выражению Теда сразу же понял, что тот не знает
об отъезде Марион.
— Папа! Папа! — закричала Рут. — Хочешь посмотреть мои
ниточки? Их четыре штуки. И корочка есть. Покажи папе корочку! —
сказала четырехлетняя девочка Эдди, который протянул конверт Теду.
— Это мои отпечатки пальцев, — объяснила девочка отцу, который
недоуменно смотрел на салфетку с пятнами кетчупа.
— Осторожнее, а то корочку унесет ветер, — предупредил Эдди Теда.
Корочка была такая маленькая, что Тед рассматривал ее, не вынимая из
конверта.
— Ух, какие хорошенькие, Рути, — сказал отец Рут. — Итак...
вы, значит, были у доктора — снимали у нее швы? — спросил Тед у Эдди.
— А потом ездили на пляж и обедали, — сказала отцу Рут. — Я
съела сэндвич с сыром на гриле и картошку фри с кетчупом. А Эдди показал мне
мои отпечатки пальцев. У меня навсегда останется мой шрам.
— Здорово, Рути.
Тед смотрел, как Эдди извлекает пляжную сумку из
шеви
. Наверху были
листочки бумаги из магазина рамок в Саутгемптоне — история лета 58-го года,
написанная Эдди для Пенни Пиарс. Эдди увидел эти листочки, и ему пришла в
голову мысль. Он подошел к багажнику
шеви
и вытащил обновленную, в новой
рамке фотографию Марион в Париже. Тед со все возрастающим беспокойством
следил за каждым движением Эдди.
— Ну, я вижу, эта фотография наконец-то готова, — заметил Тед.
— Папа, мы получили ножки! Фотографию отремонтировали, — сказала
Рут.
Тед поднял дочку и поцеловал в лобик.
— У тебя песок в волосах, и ты вся соленая от морской воды — нужно
помыться, Рути.
— Только без шампуня! — воскликнула Рут.
— Нет, Рут, помыться нужно с шампунем.
— Но я ненавижу шампуни, у меня от них слезы! — кричала Рут.
— Ну... — произнес, как всегда, Тед. Он не мог оторвать глаз от
Эдди. Наконец он сказал ему: — Я довольно долго ждал тебя сегодня утром. Ты
где был?
Эдди протянул ему страницы, написанные им для Пенни Пиарс.
— Дама из магазина рамок попросила меня написать это, — начал
Эдди. — Она хотела, чтобы я в письменном виде объяснил ей, почему я не
уйду из ее магазина без фотографии.
Тед не взял листы, но поставил Рут на землю и обвел взглядом свой дом.
— Где Алис? — спросил он у Эдди. — Разве не она должна быть
сегодня днем? Где нянька? И где
Марион? — Я искупаю Рут, — ответил ему Эдди.
Шестнадцатилетний парнишка снова протянул Теду листы.
— Вы бы лучше прочли это, — сказал ему Эдди.
— Отвечай мне, Эдди.
— Сначала прочтите это, — сказал Эдди.
Он поднял Рут и понес ее к дому; пляжная сумка болталась на его плече. Рут
он держал одной рукой, а в другой нес фотографию Марион и ножек.
— Ты прежде не купал Рут, — в спину ему сказал Тед. — Ты не
знаешь, как ее купать!
— Я соображу. Рут мне может подсказать, — отозвался Эдди. —
Прочтите эти листы, — повторил он.
— Ну, хорошо, хорошо, — сказал Тед и начал читать вслух: —
Вы
можете себе представить Марион Коул?
Эй, что это такое?
— Это единственные стоящие строки, которые я написал за все
лето, — ответил Эдди, занося Рут в дом.
Войдя внутрь, Эдди задумался, как ему донести Рут до ванной — до любой из
нескольких ванн в доме, — чтобы она не заметила, что фотографии ее
мертвых братьев отсутствуют.
Зазвонил телефон. Эдди надеялся, что это Алис. Не выпуская из рук Рут, он
снял трубку в кухне. Прежде в кухне было не больше трех или четырех
фотографий Томаса и Тимоти, и Эдди надеялся, что Рут не заметит их
исчезновения. А под призывный звон телефона Эдди с Рут на руках, как метеор,
пронесся через переднюю. Рут могла и не заметить темные прямоугольники
невыцветших обоев и оставленные Марион гвоздики на голых стенах.
Звонила Алис. Эдди сказал, чтобы она приезжала как можно скорее, потом он
перекинул Рут себе на плечо и — крепко держа ее — побежал вверх по лестнице.
— Это гонки в ванную! — сказал Эдди. — Ты в какой ванной
хочешь мыться? В ванной папы и мамы? В моей? В другой?
— В твоей! — взвизгнула Рут.
Он понесся по длинному коридору на втором этаже, с удивлением отмечая, как
заметны гвозди, на которых прежде висели фотографии, в голой стене.
Некоторые из них были черные, некоторые золотистые или серебряные. И все они
казались какими-то уродливыми. Впечатление было такое, будто дом подвергся
нашествию металлических жучков.
— Ты это видел? — спросила Рут.
Но Эдди, не замедляя шага, нес ее в ванную в дальнем конце коридора; там он
водрузил фотографию Марион в отеле
Дю Ки-Вольтер
на то самое место, где
она была в начале лета.
Эдди открыл краны и начал раздевать Рут; при этом ему приходилось
преодолевать сопротивление девочки, потому что, пока Эдди стягивал с нее
футболку, она пыталась разглядывать стены ванной. Кроме фотографии Марион в
Париже, на стенах не было больше ни одной картинки. Голые гвозди казались
многочисленнее, чем на самом деле. У Эдди возникло впечатление, что эти
металлические жуки ползут по стене.
— А где остальные фотки? — спросила Рут, когда Эдди посадил ее в
наполняющуюся ванну.
— Наверно, твоя мама их перевесила, — сказал ей Эдди. — Посмотри-
ка на себя — вон у тебя песок между пальцев ног. И в волосах. И в ушах!
— Он у меня и в щелочке — всегда туда набивается, — заметила Рут.
— Да-да... — сказал Эдди. — Пора принять ванну, верно?
— Только без шампуня, — настаивала Рут.
— Но у тебя песок в волосах, — сказал ей Эдди.
Душ в ванной был на гибком шланге, и Эдди принялся поливать визжащую
девочку.
— Без шампуня!
— Мы возьмем самую малость шампуня, — сказал ей Эдди. — Ты
только закрой глаза.
— Он мне и в уши попадет! — закричала четырехлетняя девочка.
— А я думал, ты храбрая. Разве ты не храбрая? — спросил у нее
Эдди.
Как только мытье головы с шампунем было закончено, Рут прекратила кричать, и
Эдди позволил ей играть с душем, пока она не обрызгала его.
— А куда мама перевесила фотки? — спросила Рут.
— Не знаю, — признался Эдди. (К вечеру, даже до наступления
темноты, этот вопрос превратится в рефрен.)
— А мама из коридоров тоже фотки перевесила? — спросила девочка.
— Да, Рут.
— Почему?
— Не знаю, — повторил он. Показывая на стены ванной, Рут сказала:
— Но вот
эти штуки мама оставила на месте. Как они
называются?
— Гвоздики, — сказал Эдди.
— Почему мама оставила их на месте? — спросила Рут.
— Не знаю, — повторил Эдди.
Девочка стояла в ванной, из которой уходила вода со взвешенным в ней песком.
Как только Эдди переставил Рут из ванны на коврик, девочка начала дрожать.
Вытирая ее полотенцем, он понять не мог, как будет расчесывать волосы
девочки — они были длинные и запутанные. Эдди отвлекся, пытаясь вспомнить
слово в слово, что он написал Пенни Пиарс, а еще он пытался представить
реакцию Теда на некоторые предложения. Например:
По моим оценкам, мы с
Марион занимались любовью не меньше шестидесяти раз
. А за
тем предложением шли другие:
Когда Рут вернется домой,
там уже не будет ни ее матери, ни фотографий. Исчезнут ее мертвые братья и
ее мать
.
Вспоминая слово в слово последний абзац, Эдди спрашивал себя, понравится ли
Теду заключение.
Я просто подумал, что девочке, наверно, будет необходимо хоть что-нибудь
рядом с ее кроваткой этой ночью, — написал Эдди. — Там не
останется ни одной фотографии, а она к ним так привыкла. Я подумал, что,
если будет хотя бы одна, а особенно ее матери...
Эдди уже завернул Рут в полотенце, когда заметил, что Тед стоит в дверях.
Они без звука обменялись взглядами, и Эдди поднял девочку и вручил ее отцу,
а Тед отдал Эдди исписанные им листы бумаги.
— Папа! Папа! — сказала Рут. — Мама перевесила все фотки!
Оставила только... как они называются? — спросила она Эдди.
— Гвоздики.
— Верно, — сказала Рут. — Зачем она это сделала? —
спросила отца четырехлетняя девочка.
— Не знаю, Рути.
— Я приму по-быстрому душ, — сказал Эдди Теду.
— Ты уж давай побыстрее, — сказал ему Тед, неся дочку в коридор.
— Посмотри на... как они называются? — спросила Рут Теда.
— Гвоздики для рамок, Рути.
Только приняв душ, Эдди понял, что Тед и Рут сняли фотографию Марион со
стены в ванной; наверно, ее отнесли в комнату Рут. Эдди был очарован тем,
что сбывается им написанное. Он хотел побыть наедине с Тедом, рассказать ему
обо всех инструкциях, полученных им от Марион, добавив от себя все, что было
в его силах. Он хотел причинить боль Теду, припомнив как можно больше
откровенных деталей. Но в то же время Эдди хотел уберечь от этой правды Рут.
И через тридцать семь лет не оставит его это желание: солгать ей, сказать ей
что-то такое, отчего ей станет лучше.
Одевшись, Эдди сунул записанные им страницы в свою дорожную сумку. Скоро ему
нужно будет собираться, и он ни в коем случае не хотел забыть свою писанину.
Но, к его удивлению, дорожная сумка оказалась не пустой — на дне лежал
розовый кашемировый джемпер Марион; еще она положила туда свой шелковый
сиреневый лифчик и такого же цвета трусики, хотя она и говорила когда-то,
что сиреневое плохо сочетается с розовым. Она знала, что для Эдди самым
главным были вырез и кружева.
Эдди быстро просмотрел содержимое сумки, надеясь найти что-нибудь еще —
может быть, Марион оставила письмо. То, что он нашел, удивило его не меньше
оставленной ею одежды. Это был помятый, имеющий форму батона подарок,
врученный Эдди отцом, когда он садился на паром, направляющийся на Лонг-
Айленд; это был подарок для Рут, обертка которого за лето на дне сумки
превратилась в черт знает что. Эдди подумал, что момент сейчас не подходящий
для подарка, каким бы он ни был.
Внезапно он подумал об иной возможности использования листов, написанных им
для Пенни Пиарс и показанных Теду. Когда появится Алис, эти записи будут
полезны, чтобы ввести ее в курс дела; конечно же, нянька должна знать, что
случилось, по крайней мере если она захочет понять, какие чувства обуревают
Рут. Эдди сложил листы и сунул их в правый задний карман. Джинсы еще были
мокроваты, потому что он надел их на мокрые плавки, которые были на нем на
пляже. Десятидолларовая купюра, всученная ему Марион, тоже была влажной, как
и визитка Пенни Пиарс с ее домашним телефоном, приписанным от руки. Он и то
и другое сунул в свою дорожную сумку — они уже перешли в категорию
сувениров, напоминающих о лете 58-го года; Эдди только-только начал
понимать, что это лето стало и водоразделом в его жизни, и наследством,
которое Рут будет нести с собой так же долго, как и свой шрам.
Бедняжка
, — думал Эдди, не понимая, что и это водораздел.
В шестнадцать Эдди О'Хара перестал быть юношей в том смысле, что он больше
не был погружен в одного себя — он волновался и за кого-то еще. Остальную
часть этого дня и этого вечера, пообещал себе Эдди, все, что он будет делать
и говорить, он будет делать и говорить для Рут. Он пошел по коридору к
комнате Рут, где Тед уже повесил фотографию Марион с ножками на один из
множества свободных гвоздиков на голых стенах.
— Смотри, Эдди! — закричала девочка, указывая на фотографию
матери.
— Вижу, — отозвался Эдди. — Очень хорошее место.
Снизу раздался женский голос:
— Привет! Привет!
— Мама! — закричала Рут.
— Марион? — откликнулся Тед.
— Это Алис, — сказал ему Эдди.
Эдди остановил няньку, когда она прошла половину пути вверх по лестнице.
— Ты должна быть в курсе сложившейся ситуации, Алис, — сказал Эдди
студентке, протягивая ей страницы. — Тебе лучше это прочесть.
Ах уж этот авторитет письменного слова.
Брошенная матерью
У четырехлетнего ребенка ограниченное представление о времени. Рут с ее
пониманием мира было ясно одно: ее мать и фотографии мертвых братьев
пропали. Скоро у нее должен был возникнуть естественный вопрос: когда ее
мать и фотографии вернутся.
В отсутствии Марион было некое качество, которое даже четырехлетнюю девочку
наводило на мысль о том, что так оно теперь и будет всегда. В этот пятничный
вечер даже свет заходящего солнца, всегда медливший на морском побережье,
казалось, задержался дольше обычного, и возникло впечатление, будто ночь
никогда не наступит. А торчавшие из стен гвоздики (не говоря уже о темных
прямоугольниках, выделявшихся на выцветших обоях) лишь усиливали ощущение
того, что фотографии исчезли навсегда.
Если бы с уходом Марион остались совсем голые стены, это было бы лучше.
Гвозди были похожи на карту любимого, но уничтоженного города. Ведь
фотографии Томаса и Тимоти были главными историями в жизни Рут, включая и ее
первый опыт с
Мышью за стеной
. И конечно, невозможно было утешить Рут
единственным и самым неудовлетворительным ответом на ее многочисленные
вопросы.
Когда вернется мамочка?
— этот вопрос не находил ответа лучше, чем
неизменное
Не знаю
, которое Рут слышала бесконечное число раз от отца и
Эдди, а позднее — и от потрясенной няньки. Алис, пробежав написанный Эдди
текст, никак не могла обрести свою прежнюю уверенность. Она повторяла рефрен
Не знаю
едва слышимым шепотом.
Но четырехлетняя девочка продолжала задавать вопросы:
А где фотки теперь? А
целы ли у них у всех стеклышки? А когда возвращается мамочка?
С учетом того, что понимание времени у Рут было ограниченным, какой ответ
мог бы успокоить ее? Может быть,
завтра
и дало бы нужный результат, но
только до наступления этого самого завтра, в котором Марион не будет так же,
как и сегодня. Что же касается
на следующей неделе
или
в следующем
месяце
, то для четырехлетнего ребенка это было все равно что сказать
на
следующий год
. Что же касается правды, то она никак не могла утешить Рут,
да и понять эту правду она не могла. Мамочка Рут не собиралась
возвращаться... по крайней мере, в течение следующих тридцати семи лет.
— Мне кажется, Марион думает, что не вернется, — сказал Тед Эдди,
когда они наконец остались одни.
— Она говорит, что не вернется, — сказал ему Эдди.
Они находились в мастерской Теда, где тот уже успел налить себе выпивку. Еще
Тед позвонил доктору Леонардису и отменил партию в сквош. (
Я сегодня не
могу играть, Дейв, — от меня ушла жена
.) Эдди чувствовал потребность
сказать Теду, что Марион была уверена — из Саутгемптона домой Теда привезет
доктор Леонардис. Когда Тед сказал, что заходил в книжный магазин, Эдди в
первый и единственный раз проникся верой в провидение.
В течение семи, почти восьми лет (это продолжалось, пока он учился в
колледже, но прошло, когда поступил в магистратуру) Эдди О'Хара был
умеренно, хотя и искренне верующим, потому что полагал: Бог или какая-то
божественная сила не позволила Теду увидеть
шеви
, который был припаркован
на другой стороне улицы, чуть по диагонали от книжного магазина, все то
время, пока Эдди и Рут пытались получить фотографию в магазине рамок Пенни
Пиарс. (Если это не было чудом, то чем тогда?)
— Так где же она? — спросил его Тед, встряхивая ледяные кубики в
своем стакане.
— Не знаю, — сказал ему Эдди.
— Не лги мне! — закричал Тед.
Даже не дав себе труда поставить стакан, Тед свободной рукой отвесил Эдди
пощечину. Эдди сделал то, что сказала ему Марион. Он сложил пальцы в кулак —
поколебавшись, потому что никогда до этого никого не бил, — а потом
стукнул Теда в нос.
— Черт! — воскликнул Тед. Он принялся ходить кругами, расплескивая
выпивку из стакана. Он прижал к носу холодный стакан. — Господи Иисусе
— я ударил тебя открытой рукой, ладонью, а ты бьешь меня кулаком в нос.
Господи Иисусе!
— Марион сказала, что это вас остановит, — сообщил ему Эдди.
—
Марион сказала
, — повторил Тед. — Черт побери, что еще
она говорила?
— Я и пытаюсь вам передать, — сказал Эдди. — Она говорила,
что вам не обязательно запоминать, что я буду говорить, потому что ее
адвокат повторит вам все это еще раз.
— Если она полагает, что у нее есть хоть малейший шанс заполучить Рут,
то лучше ей оставить эту идею! — прокричал Тед.
— Она не намерена брать с собой Рут, — сказал Эдди. — И
пытаться не будет.
— Это она тебе сказала?
— Она мне сказала все то, что я говорю вам, — ответил Эдди.
— Что это за мать, которая готова бросить своего ребенка? —
крикнул Тед.
— Об этом она мне ничего не говорила, — признался Эдди.
— Черт... — начал было Тед.
— Насчет ребенка она говорила только одно, — прервал его
Эдди. — Вам нужно поменьше пить. Еще одно лишение водительских прав — и
вас могут лишить прав родительских. Марион хочет быть уверена, что Рут в
машине с вами не подвергается опасности...
— Да кто она такая, чтобы говорить, будто Рут со мной будет в
опасности? — завопил Тед.
— Я уверен, адвокат вам это объяснит, — сказал Эдди. — Я вам
только передаю то, что мне сказала Марион.
— После лета, которое она провела с тобой, какой суд будет слушать ее
аргументы? — спросил Тед.
— Она предупреждала, что вы скажете это, — сообщил ему
Эдди. — Она сказала, что ей известно довольно много самых разных миссис
Вон, которые охотно дадут показания, если до этого дойдет дело. Но она не
собирается предъявлять права на Рут. Я просто вам говорю, что вам нужно
поменьше пить.
— Хорошо, хорошо, — сказал Тед, опрокидывая в рот стакан. —
Господи Иисусе, зачем ей понадобилось забирать все фотографии? Ведь есть
негативы. Она могла взять негативы и сделать новые фотографии.
— Она и негативы тоже взяла, — сказал ему Эдди.
— Черта с два она взяла! — воскликнул Тед.
Он стрелой вылетел из своей мастерской — Эдди за ним. Негативы лежали со
сделанными первоначально отпечатками почти в сотне конвертов, засунутых в
конторку, стоящую в алькове между кухней и столовой. За этой конторкой
Марион выписывала счета. Теперь Тед и Эдди увидели, что конторка исчезла.
— Я об этом забыл сказать, — признал Эдди. — Она сказала, что
это ее конторка — другой мебели она не взяла.
— Насрать мне на эту конторку! — завопил Тед. — Она не имеет
права брать и фотографии, и негативы. Они были и моими сыновьями!
— Она предупреждала, что вы будете говорить это, — сказал ему
Эдди. — Она сказала, что вы хотите оставить себе Рут, а она — нет. Так
вот: Рут остается у вас, а она забирает мальчиков.
— Черт побери! Половина фотографий должна остаться у меня! —
сказал Тед. — Господи Иисусе... а как насчет Рут? Разве половина этих
фотографий не принадлежит Рут?
— Об этом Марион ничего не говорила, — признался Эдди. — Но
это вам наверняка объяснит адвокат.
— Далеко ей не уйти, — сказал Тед. — Даже машина записана на
мое имя —
обе машины на мое имя.
— Адвокат скажет вам, где находится
мерседес
, — сообщил ему
Эдди. — Марион отправит ключи адвокату, а адвокат скажет вам, где
находится машина. Она сказала, что ей машина не нужна.
— Ей будут нужны деньги, — злобно сказал Тед. — На что она
собирается жить?
— Она сказала, адвокат сообщит вам, какие ей нужны деньги, —
сказал ему Эдди.
— Черт! — сказал Тед.
— Вы ведь, так или иначе, собирались разводиться, разве нет? —
спросил его Эдди.
— Этот вопрос ты задаешь от имени Марион? — спросил Тед.
— От своего, — признал Тед.
— Ты лучше делай то, что тебя просила Марион, Эдди.
— Она меня не просила забирать фотографию, — сказал ему
Эдди. — Это была идея Рут. И моя. Но первой об этом сказала Рут.
— Это была хорошая идея, — признал Тед.
— Я думал о Рут, — сказал ему Эдди.
— Я знаю — спасибо, — сказал Тед.
После этого несколько секунд они провели в молчании. До них доносился голос
Рут, изводившей няньку бесконечными вопросами. В этот момент казалось, что
сорваться готова скорее Алис, чем Рут.
— А вот этот? Расскажи про него! — потребовала четырехлетняя
девочка. Тед и Эдди знали, что Рут, видимо, показывает на один из гвоздиков.
Рут хотела слушать истории, стоящие за каждой отсутствующей фотографией.
Алис, естественно, не помнила, какая фотография висела на том гвозде, на
который показывала Рут. К тому же Алис не знала историй большинства
фотографий. — Расскажи. А вот про эту? — снова спросила Рут.
— Извини, Рут, но я не знаю, — сказала Алис.
— Это фотография Томаса в высокой шляпе, — сердито сказала Рут
няньке. — Тимоти тянется к шляпе Томаса, но не может дотянуться, потому
что Томас стоит на мяче.
...Закладка в соц.сетях
