Жанр: Любовные романы
Мужчины не ее жизни
... — Так ты же все помнишь, — сказала Алис.
А сколько это будет помнить Рут?
— думал Эдди. Он посмотрел на Теда,
который налил себе еще.
— Тимоти пнул мяч, и Томас упал, — продолжала Рут. — Томас
разозлился, и они стали драться. Но Томас всегда побеждал, потому что был
старше.
— А была фотография, как они дерутся? — спросила Алис. Неверный
вопрос, сразу же понял Эдди.
— Да нет же, глупая! — вскрикнула Рут. — Дрались они после
фотографии.
— Ах так, — сказала Алис — Извини...
— Хочешь выпить? — спросил Тед у Эдди.
— Нет, — ответил Эдди. — Нам нужно доехать до собачьей будки
и посмотреть, не оставила ли чего Марион там.
— Хорошая мысль, — сказал Тед. — Ты поведешь.
Поначалу в мрачном доме над гаражом они не нашли ничего. Марион забрала те
свои немногие предметы одежды, что были там, хотя Эдди и знал (и всегда
будет с благодарностью думать об этом),
что она сделала
с розовым кашемировым джемпером, сиреневым лифчиком и такого же цвета
трусиками. Из нескольких фотографий, что Марион перевезла в собачью будку на
лето, исчезли все, кроме одной. Марион оставила фотографию мертвых
мальчиков, висевшую над кроватью: Томас и Тимоти в дверях главного входа в
академию, они на пороге зрелости — их последний год в Экзетере.
HVC VENITE PVERI VT VIRI SITIS
—
Входите сюда, мальчики, — шепотом перевела Марион, — и
становитесь мужчинами
.
Эта была та самая фотография, что висела над ложем сексуальной инициации
Эдди. К стеклу скотчем был приклеен клочок бумаги. Почерк Марион узнавался
легко:
Для Эдди
.
— Вот
это тебе! — прокричал Тед. Он оторвал
бумажку от стекла, счистил ногтем остатки скотча. — А это, Эдди, не для
тебя. Они мои сыновья, и другой их фотографии у меня нет!
Эдди не стал спорить. Латинское изречение он и так хорошо помнил, без
фотографии. Ему еще два года предстояло провести в Экзетере, он будет часто
проходить в эту дверь под латинской надписью. И фотография Томаса и Тимоти
ему тоже была не нужна; помнить ему было нужно вовсе не о них. А Марион он
мог помнить и без мертвых мальчиков — он ведь знал ее без них, хотя,
конечно, готов был согласиться, что все это лето они незримо находились где-
то рядом.
— Конечно, это ваша фотография, — сказал Эдди.
— Можешь не сомневаться, — сказал ему Тед. — Как ей могло
только в голову прийти отдать эту фотографию тебе?
— Не знаю, — солгал Эдди.
В один день фраза
Не знаю
стала для всех ответом на любой вопрос.
Значит, фотография Томаса и Тимоти в дверях Экзетера принадлежала Теду. Она,
конечно, давала большее представление о мертвых мальчиках, чем их неполное
изображение (а точнее, изображение их ног), висевшее теперь в комнате Рут на
одном из многих свободных гвоздей, торчащих из обоев.
Когда Тед и Эдди покинули убогий дом над гаражом, Эдди уносил свои вещи — он
должен был собираться в дорогу. Он ждал, когда Тед укажет ему на дверь, и
Тед услужливо сделал это в машине, когда они возвращались в дом на Парсонадж-
лейн.
— Что у нас завтра — суббота? — спросил он.
— Да, суббота, — ответил Эдди.
— Я хочу, чтобы ты завтра убрался отсюда. В крайнем случае в
воскресенье, — сказал ему Тед.
— Хорошо, — сказал Эдди. — Мне нужно найти кого-нибудь, кто
бы меня подвез.
— Алис может.
Эдди решил, что лучше не сообщать Теду, что Марион уже говорила об Алис как
о лучшей возможности для Эдди добраться до Ориент-Пойнт.
Когда они вернулись домой, Рут, наплакавшись, уже успела заснуть (девочка
отказалась есть ужин), а Алис тихо плакала в коридоре наверху. Странно, что
студентку колледжа такая ситуация настолько выбила из колеи. Но Эдди не мог
заставить себя испытывать сочувствие к Алис — она была не чужда снобизма и
после его появления в доме немедленно попыталась утвердить свое
превосходство над ним. (Ее единственное превосходство состояло в том, что ей
было на пару лет больше шестнадцати.)
Тед помог Алис спуститься по лестнице и дал ей чистый платок, чтобы утереть
сопли.
— Извините, что все это вывалилось на вас, Алис, — сказал
студентке Тед, но нянька оставалась безутешной.
— Мой отец бросил мою мать, когда я была маленькой девочкой, —
шмыгая носом, сказала Алис — А потому я ухожу. Просто беру и ухожу. А ты
тоже должен соблюсти приличия и уйти, — добавила Алис, обращаясь к
Эдди.
— Мне уже поздно уходить, Алис, — сказал Эдди. — Меня
уволили.
— Я и не подозревал, что вы такая превосходная, Алис, — сказал ей
Тед.
— Алис демонстрировала мне свое превосходство все лето, — сказал
Эдди Теду.
Из всех перемен, случившихся с Эдди, эта нравилась ему меньше всего; вместе
с самоуверенностью, с собственным голосом он еще обрел и вкус к жестокостям
такого рода, на какие раньше был не способен.
— У меня над тобой моральное превосходство, Эдди, — уж это-то я
знаю, — сказала ему нянька.
—
Моральное превосходство
, — повторил Тед. — Да это же
целая концепция! А ты, Эдди, никогда не чувствуешь
морального
превосходства
?
— Над
вами — чувствую, — сказал парнишка.
— Вы видите, Алис? — спросил Тед. — Каждый чувствует
моральное превосходство
над кем-нибудь!
Эдди только теперь обратил внимание, что Тед уже пьян. Алис со слезами вышла
из дома. Эдди и Тед смотрели, как она отъехала.
— Вот и накрылась моя машина до Ориент-Пойнта, — заметил Эдди.
— И тем не менее я хочу, чтобы ты завтра убрался отсюда, — сказал
ему Тед.
— Превосходно, — сказал Эдди. — Но пешком мне до Ориент-
Пойнта не дойти. А вы меня подвезти не можете.
— Ничего, ты парень ушлый — найдешь кого-нибудь, кто тебя
подвезет, — сказал Тед.
— Это вам хорошо удается находить кого-нибудь, кто бы вас
подвез, — ответил Эдди.
Они могли бы говорить друг другу колкости всю ночь, а за окном еще и
стемнеть не успело. Рут так рано никогда не засыпала. Тед вслух выразил
беспокойство, сказав, что, наверно, нужно ее разбудить и уговорить съесть
что-нибудь на ужин. Но когда он на цыпочках вошел в комнату Рут, та сидела
за своим мольбертом — она либо проснулась, либо вообще не засыпала, а только
прикинулась спящей, чтобы обмануть Алис.
Рисунки четырехлетней Рут были на удивление продвинутыми. Пока слишком рано
было говорить, что это было — знак таланта или школа отца, который показал
ей, как рисовать разные вещи, главным образом лица. Она определенно знала,
как нарисовать лицо; вообще-то говоря, Рут ничего и не рисовала, кроме лиц.
(Став взрослой, она вообще перестала рисовать.)
Теперь же девочка рисовала новые для нее вещи: это были тощие фигуры, какие-
то неуклюжие, бесформенные, какие могла бы рисовать нормальная четырехлетняя
девочка (а не своего рода профессиональная художница). Таких фигур было три;
у них, коряво нарисованных, были овальные, очень похожие на арбузы головы
без лиц. Над ними, а может, за ними — перспектива была не очень ясна —
виднелись несколько больших насыпей, похожих на горы. Но ведь Рут была
ребенком картофельных полей и океана — там, где выросла она, все было
плоским.
— Это у тебя горы, Рути? — спросил Тед.
— Нет! — воскликнула девочка.
Она хотела, чтобы пришел Эдди и тоже посмотрел на ее рисунок. Тед позвал
его.
— Это у тебя горы? — спросил Эдди, увидев рисунок.
— Нет! Нет! Нет! — заплакала Рут.
— Рути, детка, не плачь. — Тед показал на тощие фигуры. — Кто
эти люди, Рути?
— Это мертвые человеки, — сказала ему Рут.
— Ты хочешь сказать —
мертвые люди
, Рути?
— Да, мертвые человеки, — повторила девочка.
— А-а, понимаю, это скелеты, — сказал ее отец.
— А где у них лица? — спросил у девочки Эдди.
— У мертвых человеков не бывает лиц, — сказала Рут.
— А почему, детка? — спросил у нее Тед.
— Потому что они похоронены. Они под землей, — сказала ему Рут.
Тед показал на насыпи, которые не были горами.
— А это земля, да?
— Да, — сказала Рут. — Под ней лежат мертвые человеки.
— Понятно, — сказал Тед.
Указывая на среднюю тощую фигуру с головой-арбузом, Рут сказала:
— Это мамочка.
— Твоя мамочка вовсе не мертвая, детка, — сказал Тед. —
Мамочка никакой не мертвый человек.
— А это Томас, а это Тимоти, — продолжила Рут, показывая на другие
скелеты.
— Рути, мамочка не мертвая — она просто уехала.
— Это мамочка, — повторила Рут, снова показывая на средний скелет.
— А как насчет сэндвича с сыром на гриле и картошки фри? — спросил
у Рут Эдди.
— И кетчупа, — сказала Рут.
— Хорошая идея, Эдди, — сказал шестнадцатилетнему мальчишке Тед.
Картошка фри была замороженная, духовку пришлось нагревать, а Тед был
слишком пьян и не мог найти сковородки, в которой он готовил сэндвичи с
сыром на гриле; тем не менее они все втроем съели эту отвратительную еду —
помог кетчуп. Эдди мыл посуду, а Тед пытался уложить Рут в постель. С учетом
обстоятельств ужин был довольно цивилизованным — так думал Эдди, слушая, как
Тед с дочерью поднимаются по лестнице, рассказывая друг другу о пропавших
фотографиях. Иногда Тед что-нибудь сочинял (по крайней мере, описывал
фотографию, которую Эдди не мог вспомнить), но Рут, кажется, не возражала.
Рут тоже сочинила истории про одну или две фотографии.
Придет время, когда она забудет многие из этих фотографий, и тогда она
станет сочинять почти все. Эдди, когда в его памяти сотрутся почти все
фотографии, тоже будет их сочинять. Только Марион не нужно будет выдумывать
Томаса и Тимоти. Рут, конечно, скоро научится выдумывать и мать.
Пока Эдди собирал свои вещи, Рут и Тед ходили кругами по дому мимо
фотографий — настоящих и вымышленных. Они мешали Эдди сосредоточиться на его
первостепенной проблеме — кто довезет его до парома в Ориент-Пойнт. Именно
тогда ему и попался на глаза список всех экзонианцев, проживающих в
Гемптонах. Последним дополнением к списку был Перси С. Уилмот, выпуска 46-го
года, живший неподалеку, в Уэйнскотте.
Эдди, видимо, был в возрасте Рут, когда мистер Уилмот закончил Экзетер, но,
возможно, мистер Уилмот все еще помнил отца Эдди. Уж конечно, любой
экзонианец должен был по крайней мере слышать о Мятном О'Харе! Но достаточно
ли этих воспоминаний, чтобы тащиться в Ориент-Пойнт? У Эдди на этот счет
были большие сомнения. Но он считал, что звонок Перси Уилмоту будет по
меньшей мере иметь познавательное значение, пусть это и будет против шерсти
его батюшке. Он сделает это ради удовольствия сказать Мятному:
Слушай, я
звонил всем экзонианцам, живущим в Гемптонах, и умолял их подвезти меня к
парому, и все они послали меня куда подальше!
Но когда Эдди спустился в кухню к телефону и посмотрел на часы, оказалось,
что уже почти полночь — лучше было бы позвонить мистеру Уилмоту утром.
Однако, несмотря на позднее время, он без раздумий позвонил родителям; Эдди
был готов немного поговорить с отцом, только если тот полуспал. Эдди хотел
свести разговор к минимуму. Хотя Мятный и в самом деле полуспал, но тут же
пришел в возбуждение.
— Все в порядке, па. Нет-нет, ничего не случилось, — сказал
Эдди. — Я просто хотел, чтобы вы с мамой завтра не уходили далеко от
телефона, на случай если я позвоню. Если я найду, кто бы смог подвезти меня
до парома, то позвоню перед отъездом.
— Тебя уволили? — спросил Мятный.
Эдди услышал, как его отец шепчет матери:
Это Эдвард. Мне кажется, его
уволили
.
— Нет, ничего меня не уволили, — сказал Эдди. — Просто работа
закончилась.
Естественно, Мятный не мог остановиться — он рассуждал о том, что, по его
мнению, эта работа относится к разряду таких, которые никогда не
заканчиваются
. Еще Мятный рассчитал, что ему требуется на тридцать минут
больше, чтобы добраться до Нью-Лондона из Экзетера, чем Эдди — чтобы
добраться до Ориент-Пойнта из Сагапонака и на пароме до Нью-Лондона.
— Тогда я просто подожду тебя в Нью-Лондоне, па.
Зная Мятного, Эдди не сомневался, что (даже предупрежденный с опозданием)
Мятный будет ждать его на причале в Нью-Лондоне. Отец возьмет и мать — она
будет его
штурманом
.
После звонка Эдди вышел во двор. Ему нужно было спрятаться от этого
бормотания наверху, где Тед и Рут пересказывали истории пропавших
фотографий, делая это как с помощью воспоминаний, так и воображения. В
прохладном дворе их голоса не были слышны — их заглушала какофония сверчков
и древесных лягушек, а еще — далеким шумом прибоя.
Единственную разборку между Тедом и Марион Эдди услышал именно здесь — в
просторном, но неухоженном дворе. Марион называла его
двор в работе
, но
точнее было сказать — двор, работы в котором остановлены из-за несогласия и
неопределенности. Тед хотел сделать бассейн. Марион говорила, что бассейн
испортит Рут или что девочка утонет в нем.
— С какой стати — у нее столько нянек, — возразил Тед, и это было
истолковано Марион как еще одно обвинение в том, что она плохая мать.
Еще Тед хотел устроить душ на улице — неподалеку от сквош-корта в сарае, но
и рядом с бассейном, чтобы дети, возвращаясь с пляжа, могли смыть с себя
песок, прежде чем лезть в бассейн.
— Какие дети? — спросила его Марион.
— Я уж не говорю о том, что — прежде чем заходить в дом, — добавил
Тед.
Он ненавидел песок в доме. Тед никогда не ходил на пляж, разве что зимой
после шторма. Ему нравилось смотреть, что выбрасывают на берег волны, иногда
он находил что-нибудь и приносил домой, чтобы нарисовать. (Выброшенные на
берег деревяшки необычной формы, раковину мечехвоста, ската с мордой,
похожей на маску, что надевают на Хэллоуин, и колючим хвостом, мертвую
чайку.)
Марион ходила на пляж, только если этого хотела Рут или если это было на уик-
энд (или если по какой-то причине не было няньки, которая отправилась бы
туда с девочкой). Марион не любила, когда солнца слишком много. На пляже она
надевала на себя рубашку с длинными рукавами. Еще она надевала бейсбольную
кепочку и солнцезащитные очки, чтобы никто ее не узнал, и сидела, глядя на
Рут, которая играла у кромки воды.
Не как мать, а скорее как нянька
, — так сама Марион в разговорах с
Эдди описывала это.
Как человек, который даже меньше волнуется за ребенка,
чем хорошая нянька
, — говорила она.
Тед для дворового душа хотел кабину с двумя душевыми головками, чтобы он и
его партнер по сквошу могли принимать душ одновременно.
— Как при плавательном бассейне, — сказал Тед. — И все дети
смогут мыться одновременно.
— Какие дети? — повторила Марион.
— Ну, тогда Рут и ее нянька, — ответил Тед.
Газон в неухоженном дворе превратился в поляну, поросшую высокой травой и
маргаритками. Газон должен быть больше, решил Тед. И еще нужен какой-нибудь
забор, чтобы соседи не видели тебя, когда ты плаваешь в бассейне.
— Какие соседи? — спросила Марион.
— Ну, когда-нибудь здесь будет гораздо больше соседей, — сказал ей
Тед. (В этом он оказался прав.)
Но Марион хотела другой двор. Ей нравилась полянка с высокой травой и
маргаритками; она бы не возражала, будь здесь еще больше полевых цветов. Ей
нравился дикий сад. Может, еще и беседка в плюще, только чтобы плющ вился
естественно. И газон должен быть меньше, а не больше — больше цветов, только
не эти, навороченные.
—
Навороченные
... — презрительно повторил Тед.
— Бассейны — это снобизм, — сказала Марион. — А большой газон
похож на футбольное поле. Зачем нам футбольное поле? Рут что — собирается
тут пинать мяч вместе со всей командой?
— Будь мальчики живы, тебе нужен был бы большой газон, — сказал ей
Тед. — Мальчики любили играть в мяч.
На этом все и кончилось. Двор остался, каким и был: если не совсем
двор в
работе
, то, по крайней мере, незаконченный двор.
Слушая в темноте сверчков, древесных лягушек и шум прибоя вдалеке, Эдди
представлял себе, что теперь станет с этим двором. Он услышал постукивание
кубиков льда в стакане Теда, прежде чем увидел его самого и прежде чем Тед
увидел его.
Свет в нижней части дома включен не был — только наверху в коридоре и
гостевой спальне, где его оставил Эдди, а еще в хозяйской спальне горел
ночничок, который всегда оставляли для Рут. Эдди недоумевал — как это Теду
удалось налить себе новую порцию в темной кухне.
— Рут уснула? — спросил его Эдди.
— Наконец-то, — сказал Тед. — Бедная малышка.
Он все встряхивал кубики льда и время от времени прикладывался к стакану.
Тед в третий раз предложил Эдди выпить, и Эдди опять отказался.
— Ну выпей тогда хоть пива, — сказал Тед. — Черт побери... ты
только посмотри на этот двор.
Эдди решил выпить пива. Шестнадцатилетний парнишка никогда еще не пил пива.
Родители его по особым случаям пили вино за обедом, и Эдди разрешалось
выпить с ними вина. Вино Эдди не нравилось.
Пиво было холодным и горьким — Эдди не допьет его. Но пока Тед шел за ним к
холодильнику, пока включал (и оставил включенным, выходя из кухни) свет,
мысли Эдди спутались, и он забыл о дворе; теперь он думал только о Марион.
— Вообразить такого не могу, что она не захочет оставить себе
собственную дочь, — сказал Тед.
— Не знаю, точно ли я передаю ее мысль, — ответил Эдди, — но
она не то чтобы не хочет Рут. Марион просто не хочет быть плохой матерью —
она думает, что плохо справится с этой обязанностью.
— Какой нужно быть матерью, чтобы бросить дочь? — спросил парня
Тед. — Какие тут, к черту,
обязанности
?!
— Она как-то сказала, что хочет стать писательницей, — сказал
Эдди.
— Марион —
писательница? Ничего у нее не получится, — сказал ему Тед.
Марион говорила Эдди, что не может обращаться к своим сокровенным мыслям,
когда все ее мысли только о гибели ее мальчиков.
— И все же я думаю, что Марион хочет стать писательницей, —
осторожно сказал Эдди Теду. — Но ее единственная тема — это смерть ее
мальчиков. Я хочу сказать, что она мысленно все время обращается к этому, но
писать об этом она не может.
— Постой, давай-ка посмотрим, правильно ли я тебя понял, Эдди, —
сказал Тед. — Итак... Марион забирает все имеющиеся и доступные ей
фотографии мальчиков — и все негативы тоже — и смывается, чтобы стать
писательницей, потому что мысленно все время обращается к одному предмету —
гибели мальчиков, хотя писать об этом она не может. Да... — сказал
Тед. — Очень логично, не правда ли?
— Не знаю, — сказал Эдди.
Любая теория, касающаяся Марион, страдала изъянами; что бы ты ни знал или ни
говорил о ней, твои знания или высказывания были неполными.
— Я недостаточно ее знаю, чтобы судить о ней, — сказал Эдди Теду.
— Послушай меня, Эдди, — сказал Тед. — Я тоже недостаточно ее
знаю, чтобы судить о ней.
В это Эдди мог легко поверить, но в его намерения не входило позволить Теду
утвердиться в собственной добродетели.
— Не забывайте, что на самом-то деле она бросает
вас, — сказал ему Эдди. — Я так думаю, вас
она знала достаточно хорошо.
— Ты хочешь сказать, достаточно хорошо, чтобы судить обо мне? Ну, тут
спору нет! — согласился Тед.
В стакане у него осталась уже половина — он постоянно сосал кубики льда и
выплевывал их назад в стакан.
— Но она бросает и тебя, разве нет, Эдди? — отпив еще немного,
спросил Тед шестнадцатилетнего мальчишку. — Ведь ты не ждешь, что она
тебе позвонит и назначит свидание, а?
— Нет, я не жду, что она даст о себе знать, — признал Эдди.
— Да... я тоже. — Он выплюнул еще несколько кубиков в
стакан. — Черт, ужасное пойло, — сказал он.
— У вас есть изображения Марион? — вдруг спросил его Эдди. —
Ее вы никогда не рисовали?
— Рисовал, только очень-очень давно, — начал Тед. — Хочешь
посмотреть?
Даже в полутьме — единственный свет во дворе был из окон кухни — Эдди
чувствовал нежелание Теда показывать ему эти рисунки.
— Конечно хочу, — сказал Эдди и последовал в дом за Тедом.
Тед включил свет в холле, откуда они перешли в мастерскую; лампа дневного
света в потолке казалась неестественно яркой после темного двора.
Всего у Теда было меньше дюжины рисунков, изображающих Марион. Поначалу Эдди
подумал, что рисунки кажутся такими неестественными из-за освещения.
— Я сохранил только эти, — настороженно сказал Тед. — Марион
никогда не любила позировать.
Эдди было очевидно, что и раздеваться Марион не хотела — среди рисунков не
было ню. (Во всяком случае, у Теда таковые не сохранились.) На том рисунке,
где Тед изобразил Марион с Томасом и Тимоти, она, видимо, была очень молода
— потому что и мальчики были совсем маленькими, — но красота Марион для
Эдди не знала возраста. Тед по-настоящему уловил не столько ее красоту,
сколько настороженность. Она казалась какой-то отсутствующей, даже холодной
— особенно если была изображена одна.
И тут Эдди понял, что отличало портреты Марион от других рисунков Теда, и
более всего от изображений миссис Вон. В них не было и намека на неугомонную
похоть Теда. В ту пору, когда Тед рисовал Марион, он уже утратил страсть к
ней. Вот почему Марион не была похожа на себя, по крайней мере для Эдди,
страсть которого к Марион не знала границ.
— Хочешь какую-нибудь? Одну можешь взять, — сказал Тед.
Эдди не хотел — ни на одном из этих рисунков не было Марион, которую он
знал.
— Я думаю, их надо отдать Рут, — ответил Эдди.
— Хорошая мысль. Эдди, ты полон хороших мыслей.
Они оба обратили внимание на цвет того, что пил Тед. Содержимое его почти
пустого стакана имело цвет сепии — совсем как вода в фонтане миссис Вон. В
темноте кухни Тед взял не тот подносик со льдом — он приготовил виски с
водой из замороженных кальмаровых чернил, которые наполовину растаяли в его
стакане. Губы Теда, его язык и даже зубы приобрели коричневато-черный
оттенок.
Марион понравился бы этот вид: Тед на коленях перед унитазом в туалете
первого этажа. Его рвотные звуки достигли Эдди в мастерской Теда, где
шестнадцатилетний парень разглядывал рисунки.
Господи боже мой, — говорил Тед в промежутках между спазмами рвоты,
накатывавшими на него. — Это мне за крепкие напитки — с этого дня пью
только вино и пиво
.
Он не упомянул кальмаровых чернил, что показалось Эдди странным, ведь рвало
его вовсе не от виски, а от чернил.
Для Эдди вряд ли имело какое-то значение, сдержит Тед свое обещание или нет.
Однако, отказываясь от крепких напитков, он сознательно или бессознательно
следовал остережению Марион, которая советовала ему пить поменьше. Больше
Теда Коула не лишали прав за езду в пьяном виде. А когда в машине с ним была
Рут, он вообще не брат в рот ни капли.
Как это ни печально, но как только Тед начинал умерять свои алкогольные
аппетиты, то тут же возрастали его сексуальные, а долгосрочный эффект
увеличившихся сексуальных аппетитов был для Теда опаснее, чем его п
...Закладка в соц.сетях
