Жанр: Любовные романы
Мужчины не ее жизни
... не была в
Гемптонах и понятия не имела, как расцвел здесь рынок недвижимости.
— Я заработала кругленькую сумму, — сказала Марион. — Я
гораздо богаче, чем того заслуживаю, — с учетом того, что написала. Но
столько денег я не заработала.
— Я своей писаниной вообще не заработал денег, — признался
Эдди, — но я могу продать этот дом в любое время, когда захочу.
Марион вежливо демонстрировала, что не замечает убогой обстановки вокруг
нее. (Мейпл-лейн была Мейпл-лейн, и те годы, что Эдди летом сдавал свой дом
внаем, отнюдь не облагородили дом и изнутри.)
Марион сидела на диване, скрестив ноги, чуть ли не с чопорным видом.
Прелестный шарфик жемчужно-серого цвета опускался точно между ее грудей,
которые, как видел Эдди, на удивление не утратили своей прежней пышности.
(Может быть, дело было в ее бюстгальтере?)
Эдди глубоко вздохнул, прежде чем начал говорить то, что хотел сказать.
— А что, если мы купим дом Рут фифти-фифти? Вообще-то, — тут же
добавил он, — если ты можешь позволить себе две трети, то одна треть —
это для меня более реально, чем половина.
— Я могу себе позволить две трети, — сказала ему Марион. — А
еще я собираюсь после смерти оставить все тебе, Эдди. В конечном счете я
оставлю мои две трети тебе!
— Но ты же не собираешься умирать сейчас, а? — спросил ее Эдди —
он впал в панику, подумав, что призрак скорой смерти и заставил Марион
вернуться к нему, чтобы сказать последнее прости.
— Слава богу, нет! Я себя прекрасно чувствую. По крайней мере, я не
умираю ни от чего, что было бы мне известно, если не считать старости...
Этот разговор был неизбежен; Эдди предвидел его. В конечном счете, он
столько раз писал этот разговор, что знал его наизусть. А Марион читала все
его книги; она знала, о чем преданный молодой герой говорил пожилой героине
во всех романах Эдди О'Хары. Молодой герой был вечным утешителем.
— Ты вовсе не стара, по крайней мере для меня, — начал Эдди.
Столько лет — и в пяти книгах! — он репетировал это мгновение. И тем не
менее он нервничал.
— Тебе придется ухаживать за мной, и, может быть, скорее, чем ты
думаешь, — предупредила его Марион.
Но Эдди тридцать семь лет надеялся, что Марион позволит ему заботиться о
ней. Если Эдди и чувствовал удивление, то только потому, что с самого начала
был прав — он был прав, полюбив Марион. Теперь ему нужно было поверить, что
она вернулась к нему так скоро, как только смогла. Пусть на это и ушло
тридцать семь лет. Может быть, столько ей было нужно, чтобы примириться со
скорбью по Томасу и Тимоти, не говоря уже о примирении со всеми теми
призраками, которых, несомненно, вызвал Тед, чтобы преследовать ее.
Да, это была цельная женщина, потому что, в соответствии со своим
характером, Марион принесла Эдди всю свою жизнь, какая она есть, —
покори и люби. Был ли кто-либо другой, способный на это?
Пятидесятитрехлетний автор в течение всех этих лет любил ее и в буквальном,
и в литературном смысле!
Нельзя корить Марион за то, что она рассказала Эдди о тех моментах ее
повседневной жизни, которых она избегала. Например, когда дети уходят в
школы — не говоря уже обо всех музеях, всех зоопарках. Когда они ходят в
парки в теплую погоду — они там наверняка в это время гуляют со своими
няньками или родителями; и во время всех дневных бейсбольных матчей... и
всей рождественской беготни по магазинам.
Что прошло мимо нее? Все летние и зимние курорты, первые теплые весенние
дни, последние теплые дни осени и, конечно, каждый Хэллоуин. И еще в ее
списке того, чего не было и уже никогда не будет: она никогда не выходила к
завтраку, она отказалась от мороженого... Марион была одинокой, хорошо
одетой женщиной, обедающей в ресторане, заказывавшей столик на самое позднее
для ресторана время обслуживания. Она заказывала себе вино бокалами и
съедала обед, читая книгу.
— Я ненавижу есть в одиночестве, — сочувственно сказал ей Эдди.
— Есть с книгой — это не значит есть в одиночестве, Эдди, мне даже
немного стыдно за тебя, — сказала она ему.
Он не смог удержаться и спросил, не хотелось ли ей когда-нибудь снять трубку
и позвонить.
— Столько раз, что и не сосчитать.
И она никогда не рассчитывала заработать своим писательством даже самые
скромные деньги.
— Книги были только терапией, — сказала она.
До книг она получила от Теда столько, сколько потребовал ее адвокат:
достаточно, чтобы можно было прожить. Взамен Тед требовал только, чтобы она
не предъявляла никаких претензий на Рут.
Когда Тед умер, искушение позвонить было слишком сильным. Марион даже
отключила свой телефон.
— Так я отказалась от телефона, — сказала она Эдди. — Это
было не труднее, чем отказаться от уик-эндов.
Выходить на улицу по уик-эндам она перестала задолго до того, как отказалась
от телефона. (Слишком много детей.) А если она куда и отправлялась, то
старалась прибывать на место после наступления темноты — даже на Мейпл-лейн.
Марион перед сном захотела выпить. И она вовсе не имела в виду диетическую
колу, бутыль которой, хотя и пустую, Эдди сжимал в руке. У Эдди в
холодильнике оказалась открытая бутылка белого вина и три бутылки пива (на
случай, если кто заглянет к нему). Была еще бутылка и кое-чего покрепче —
односолодового шотландского виски, которую Эдди держал под раковиной в
кухне, она предназначалась для самых почетных гостей и редких женщин,
бывавших в его доме. В первый и последний раз он пил такой крепкий напиток в
сагапонакском доме Рут после панихиды по Теду; в тот раз он даже удивился —
настолько ему понравился вкус. (Было у него в доме и немного джина, хотя от
одного запаха джина у него тошнота подступала к горлу.)
Так или иначе, но Эдди предложил Марион односолодовое виски в винном бокале
— другой посуды у Эдди не было. Он даже и сам выпил. Потом, пока Марион
мылась в ванной и готовилась ко сну, Эдди методически мыл винные бокалы в
теплой воде с растворителем (в дополнение к чему засунул бокалы в
посудомойку).
Марион в сорочке цвета слоновой кости, с распущенными волосами (волосы у нее
были до плеч и еще белее, чем седина Эдди) удивила его в кухне, обняв сзади
за талию и прижав к себе. Некоторое время в такой же невинной позе лежали
они и в постели, пока наконец Марион не позволила своей руке убедиться в
эрекции Эдди.
— Все такой же мальчишка! — прошептала она, держа его за то, что
Пенни Пиарс когда-то называла
неустрашимый пенис
, — давно это было;
Пенни дала сему предмету и другое название —
героический петушок
. Марион
никогда не позволила бы себе такой глупости или вульгарности.
Потом они в темноте лежали лицом друг к другу, и Эдди лежал, как лежал когда-
то, уткнувшись лицом в груди Марион, она прижимала его к себе, и ее пальцы
гладили его волосы. Так они и уснули и проспали до 1.26, пока направлявшийся
на запад поезд не разбудил их.
— Господи милостивый! — воскликнула Марион — этот ночной поезд
был, вероятно, самым громким из всех.
В двадцать шесть минут второго самый глубокий ночной сон, но поезд проходил
мимо дома Эдди до остановки у вокзала. В доме не только сотрясалась кровать
и громыхали колеса — слышно было, как скрипят тормоза.
— Это всего лишь поезд, — успокоил ее Эдди, прижав к себе.
Ну и что с того, что ее груди увяли и провисли? Ведь совсем немного! И по
крайней мере, у нее все еще были груди — мягкие и теплые.
— Эдди, да ты за этот дом не получишь ни цента. Ты уверен, что сможешь
его продать? — спросила Марион.
— Это же Гемптоны, — напомнил ей Эдди. — Здесь можно продать
что угодно.
В черноте ночи, когда они снова лежали без сна, проснулись и страхи Марион по поводу встречи с Рут.
— Наверно, Рут ненавидит меня, — сказала Марион. — И конечно,
у нее есть для этого все основания...
— Не думаю, что Рут ненавидит тебя, — сказал ей Эдди. — Она
просто сердится.
— Сердится — этого ничего, — сказала Марион. — Через это
перешагнуть легче, чем через что-либо другое. Но что, если Рут не захочет,
чтобы мы покупали этот дом?
— Это же Гемптоны, — снова сказал Эдди. — Кем бы она ни была
и кем бы ты ни была — Рут ищет покупателя на этот дом.
— Эдди, я храплю? — вроде бы ни с того ни с сего спросила его
Марион.
— Нет пока; пока я ничего такого не слышал, — сказал он.
— Ты мне скажи, если услышишь... нет, лягни меня, если я захраплю. Мне
некому было сказать, храплю я или нет, — напомнила ему Марион.
Марион и в самом деле храпела, но Эдди, естественно, не сказал ей об этом и
не лягнул ее. Он блаженно спал под ее храп, пока направлявшийся на восток
поезд в 3.22 снова не разбудил их.
— Господи Иисусе, если Рут не продаст нам дом, я заберу тебя в Торонто.
Я тебя куда угодно заберу, только чтобы не жить здесь, — сказала
Марион. — Даже любовь не удержит меня здесь, Эдди. Как ты только это
выносишь?
— Мои мысли всегда были где-то далеко, — признался он. — До
этой ночи.
Его поразило, что запах, исходивший от ее грудей, был тот же самый, что и
много лет назад, запах, который давным-давно испарился из потерянного
розового кашемирового джемпера Марион, — тот же запах, что исходил от
ее белья, запах, который он унес с собой в колледж.
Они снова спали глубоким сном, когда их в 6.12 разбудил поезд западного
направления.
— Этот прошел на запад, да? — спросила Марион.
— Верно. Об этом можно судить по тормозам.
После 6.12 они занимались любовью — очень осторожно. Они спали в 10.21,
когда поезд, идущий на восток, пожелал им солнечного, холодного, ясного
доброго утра.
Наступил понедельник. У Рут и Харри были заказаны билеты на паром, уходящий
утром из Ориент-Пойнта. Агентша по продаже недвижимости — дюжая дама, при
любой неудаче готовая расплакаться, — впустит грузчиков, а потом запрет
сагапонакский дом — Рут, Харри и Грэм тогда уже будут в Вермонте.
— Сейчас или никогда, — сказал Эдди Марион за завтраком. — Завтра их здесь не будет.
По тому, как долго Марион одевалась, он понял, что она нервничает.
— На кого он похож? — спросила Марион у Эдди, который неправильно
понял ее вопрос — он подумал, она имеет в виду Харри, а Марион спрашивала о
Грэме.
Эдди полагал, что Марион боится увидеть Рут, но Марион боялась увидеть и
Грэма.
К счастью (с точки зрения Эдди), Грэм не унаследовал волчьих черт Алана,
мальчик явно был больше похож на Рут.
— Грэм похож на мать, — сказал Эдди, но Марион спрашивала и не об
этом.
Она спрашивала, на кого из
ее мальчиков похож Грэм и
похож ли он на кого-либо из них? Марион боялась увидеть не самого Грэма,
Марион боялась увидеть реинкарнацию Томаса или Тимоти.
Скорбь по погибшим детям не умирает никогда; эта скорбь из разряда таких,
которые лишь немного смягчаются. Да и то по прошествии долгих лет.
— Пожалуйста, Эдди, будь поконкретнее. Как по-твоему, на кого больше
похож Грэм — па Томаса или Тимоти? Я должна подготовиться к нему.
Эдди хотелось бы сказать, что Грэм не похож ни на Томаса, ни на Тимоти, но
Эдди лучше Рут помнил фотографии ее мертвых братьев. В круглом лице Грэма, в
его широко посаженных темных глазах было то же детское выражение, что и у
младшего сына Марион: удивления и ожидания.
— Грэм похож на Тимоти, — признал Эдди.
— Наверно, он чуточку похож на Тимоти, — сказала Марион, но Эдди
понимал, что это ее следующий вопрос.
— Нет, очень похож. Он очень похож на Тимоти, — сказал ей Эдди.
Этим утром Марион надела вчерашнюю длинную юбку, но другой кашемировый
джемпер — бордовый, а вместо шарфика — простое ожерелье, тонкую платиновую
цепочку с единственным ярко-синим сапфиром в цвет ее глаз.
Сначала она подняла волосы, а потом опустила их на плечи, подвязав — чтобы
не падали на лицо — лентой, расцвеченной под черепаший панцирь. (День был
ветреный, холодный, но прекрасный.) Наконец, решив, что она готова к
встрече, Марион отказалась надевать пальто.
— Я уверена, мы недолго пробудем на улице, — сказала она.
Эдди пытался отвлечь ее от мыслей о грядущей встрече, предлагая варианты
переделки дома.
— Если тебе не нравятся лестницы, мы можем переоборудовать бывшую
мастерскую Теда в спальню, — начал говорить Эдди. — Ванную с
другой стороны передней можно увеличить, а если мы сделаем кухонный вход
главным входом в дом, нижняя спальня станет местом очень тихим и уютным.
Он пытался говорить без умолку — что угодно, лишь бы отвлечь ее от мыслей о
том, насколько Грэм может напоминать Тимоти.
— Выбор, значит, таков: карабкаться по лестнице или спать в так
называемой мастерской Теда... н-да, мне нужно об этом подумать, —
сказала ему Марион. — Вообще-то это можно рассматривать как личный
триумф: спать в той самой комнате, где мой бывший муж соблазнил стольких
несчастных женщин, не говоря уже о том, что он их там рисовал и
фотографировал. Знаешь, теперь, когда я об этом подумала, — в этом что-
то есть. — Марион внезапно оживилась. — Чтобы меня любили в этой
комнате, а потом даже ухаживали за мной. Да — почему нет? Даже умереть в
этой комнате — меня это устроит. Но что мы будем делать с этим треклятым сквош-
кортом? — спросила она его.
Марион не знала, что Рут уже переоборудовала второй этаж сарая, не знала
Марион и того, что там умер Тед. Ей было известно лишь, что он покончил с
собой в сарае, отравившись угарными газами; она всегда думала, что это
случилось в машине, а не на этом треклятом сквош-корте.
Эти и другие мелкие детали занимали Эдди и Марион по пути к Рут; они
свернули с Оушн-роуд в Бриджгемптоне в направлении Сагапонака и Сагг-Мейн-
стрит. Был почти полдень, и солнце ласкало светлую и необыкновенно гладкую
кожу Марион; она закрыла рукой глаза от солнца, и тогда Эдди протянул руку и
опустил противосолнечный козырек. В правом ее глазу, словно маячок, горел
ярко-желтый шестиугольник необъяснимого цвета; на солнце эта золотая точка
превращала ее глаз из голубого в зеленый, и Эдди знал, что никогда больше не
расстанется с ней.
— Пока не разлучит нас смерть, Марион, — сказал он.
— Я думала то же самое, — сказала ему Марион. Она положила свою
истонченную левую руку на его правое бедро и держала ее там, пока Эдди
поворачивал с Сагг-Мейн на Парсонадж-лейн.
— Господи боже мой! — воскликнула Марион. — Ты только
посмотри, сколько здесь новых домов!
Многие дома вовсе не были такими уж
новыми
, но Эдди мог себе представить,
сколько так называемых новых домов было построено на Парсонадж-лейн после
1958 года. А когда Эдди остановил машину на подъездной дорожке у дома Рут,
Марион была потрясена видом рослой бирючины; живая изгородь высилась за
домом, окружала плавательный бассейн, который она не видела с дорожки, но
предполагала, что он там.
— Этот ублюдок устроил там бассейн, да? — спросила она у Эдди.
— Вообще-то бассейн неплохой — без трамплина для прыжков.
— И конечно же, там есть и кабинка для уличного душа, — догадалась
Марион. Рука ее дрожала на бедре Эдди.
— Все будет хорошо, — успокоил он ее. — Я люблю тебя, Марион.
Марион осталась на пассажирском сиденье, пока Эдди не открыл ей
дверь, — она прочла все его книги и знала, что Эдди это нравится.
Красивый, но грубоватый на вид мужчина колол дрова у кухонной двери.
— Бог ты мой, он такой мощный, — сказала Марион, выходя из машины
и беря Эдди под руку. — Это полицейский Рут? Как его зовут?
— Харри, — напомнил ей Эдди.
— Ах да — Харри. Что-то не очень нидерландское имя, но я постараюсь
запомнить его. А как зовут мальчика? Это мой внук, а я никак имени его не
могу запомнить! — воскликнула Марион.
— Его зовут Грэм, — сказал Эдди.
— Да, конечно, — Грэм.
На все еще точеном лице Марион, монументальном, как лица греко-римских
статуй, застыло выражение бесконечной скорби. Эдди знал фотографию, которую,
видимо, вспоминала Марион. Тимоти в четыре года в День благодарения за
столом с остатками роскошного обеда, в руках он держит несъеденную индюшачью
ножку, на которую смотрит с недоверием, сравнимым с подозрительностью, с
какой Грэм взирал на презентацию жареной индейки, устроенную Харри всего
четыре дня назад.
В невинном выражении лица Тимоти нет ничего, хотя бы отдаленно предвещающего
его страшную смерть через каких-то одиннадцать лет, не говоря уже о том, что
перед смертью Тимоти лишится ноги, и ногу эту обнаружит его мать, когда
попытается поднять кед своего мертвого сына.
— Идем, Марион, — прошептал Эдди. — На улице холодно. Идем в
дом и поздороваемся со всеми.
Эдди помахал нидерландцу, который тут же помахал ему в ответ. Харри
задумался. Бывший полицейский, конечно, не мог узнать Марион, но он знал
репутацию Эдди, его тягу к пожилым женщинам — Рут рассказывала ему об этом.
И Харри читал все книги Эдди. Поэтому Харри неуверенно помахал и пожилой
женщине, державшей Эдди под руку.
— Я привел покупателя на этот дом! — сказал ему Эдди. —
Настоящего покупателя!
Это заставило бывшего сержанта Хукстру насторожиться. Он вбил топор в
колоду, чтобы Грэм не смог порезаться о него, потом подобрал клин — у него
тоже было острое лезвие, которое было опасно для Грэма. Кувалду он оставил
лежать на земле — четырехлетний мальчик не смог бы даже приподнять ее.
Эдди и Марион уже входили в дом — они не стали дожидаться Харри.
— Привет! Это я! — выкрикнул Эдди из передней.
Марион смотрела на мастерскую Теда с возрожденным энтузиазмом, а точнее, с
энтузиазмом, которого она в себе и не подозревала. Но внимание ее привлекли
и голые стены передней; Эдди знал, что Марион, видимо, вспоминает все когда-
то висевшие здесь фотографии. И еще Марион увидела картонные коробки,
стоящие одна на другой, — так же, видимо, выглядел дом, когда она была
здесь в последний раз в обществе своих грузчиков.
— Привет! — услышали они голос Рут из кухни.
Потом к ним в переднюю выбежал Грэм. Встреча с Грэмом, наверно, была нелегка
для Марион, но Эдди, глядя на нее, подумал, что она хорошо держит, себя в
руках.
— Ты, наверно, Грэм, — сказала Марион.
Мальчик робел с незнакомыми людьми — он отошел в сторону, чтобы между ним и
Марион оказался Эдди, которого он знал.
— Это твоя бабушка, Грэм, — сказал мальчику Эдди.
Марион протянула руку, и Грэм пожал ее с преувеличенной формальностью. Эдди
не сводил глаз с Марион — казалось, она с трудом сдерживает себя.
У Грэма, к сожалению, никогда не было бабушек или дедушек. Все, что он знал
о бабушках и дедушках, было известно ему из книг, а в книгах все бабушки
были очень старыми.
— Ты очень старая? — спросил мальчик у бабушки.
— О да, конечно я старая! — сказала ему Марион. — Мне
семьдесят шесть.
— Знаешь что? — сказал ей Грэм. — Мне только четыре, но я уже
вешу тридцать пять фунтов.
— Боже мой! — сказала Марион. — Когда-то я весила сто
тридцать пять фунтов, но это было довольно давно. Я с тех пор немного
похудела...
Парадная дверь за ними открылась, и на пороге появился вспотевший Харри,
держа в руках клин. Эдди хотел было представить Марион вошедшему в дом
Харри, но тут внезапно со стороны кухни в переднюю вошла Рут. Она только что
вымыла волосы.
— Привет, — сказала Рут, кинув взгляд на Эдди. Потом она увидела
свою мать.
Харри с порога парадной двери сказал:
— Это покупатель на дом. Настоящий покупатель. Но Рут его не слышала.
— Здравствуй, детка, — сказала Марион.
— Мамочка... — сумела только произнести Рут.
К Рут подбежал Грэм. В четыре года дети еще цепляются за ноги — Грэм
уцепился за колени Рут, и она инстинктивно нагнулась, чтобы поднять его. Но
все ее тело вдруг замерло — у нее просто не было сил поднять сына, и Рут
остановилась, опершись рукой о маленькое плечо Грэма. Тыльной стороной
другой руки она сделала вялую попытку отереть набежавшие на глаза слезы, но
тут же оставила это безнадежное дело, и слезы ручьем полились из ее глаз. В
дверях недвижно застыл нидерландец. Харри понимал, что лучше ему сейчас не
двигаться.
Ханна была не права — Эдди знал это. Есть моменты, когда время все же
останавливается. Нужно быть достаточно чутким, чтобы уловить эти моменты.
— Не плачь, детка, — сказала Марион своей единственной
дочери. — Это всего лишь мы с Эдди.
Закладка в соц.сетях
