Жанр: Любовные романы
Мужчины не ее жизни
...нас с собой. Мне ужасно неудобно, обращаясь к вам с этой просьбой, но,
может, вы его подпишете? — (Жена, оставшаяся за столом, готова была
окаменеть от смущения.)
— Слушайте, бога ради... — начала было говорить Ханна, но Рут
вскочила на ноги.
Она хотела пожать руку мужчине и его жене. Рут даже улыбнулась, подписывая
книгу. Это было совершенно на нее не похоже. Но в такси, когда они
возвращались в отель, Ханна сказала ей кое-что, отчего Рут снова
почувствовала, что не готова возвращаться в свет.
— Может, у них и был юбилей, но смотрел он на твои сиськи.
— Ничего он не смотрел! — возразила Рут.
— Все смотрят на твою грудь, детка. Пора бы тебе к этому привыкнуть.
Позднее в своем номере в
Станхопе
Рут подавила в себе желание позвонить
Эдди. Наверно, в Нью-Йоркском спортивном клубе, сказала она себе, не
отвечают на звонки после определенного часа. А то еще, сняв трубку, пожелают
узнать, надел ли ты фрак с галстуком.
Вместо этого Рут написала письмо матери, чей адрес прочно засел у нее в
голове.
Дорогая мамочка, — написала Рут, — Эдди О'Хара все еще любит
тебя. Твоя дочь Рут
.
Бланк отеля
Станхоп
придавал письму элемент формальности или, по крайней
мере, дистанции, чего она вовсе не имела в виду. Такое письмо, подумала Рут,
должно начинаться
Дорогая мама
, но она называла свою мать
мамочка
, и
точно так же называл Грэм ее, а это для Рут значило больше, чем все
остальное. Она знала, что вернется в мир в тот миг, когда вручит это письмо
портье в
Станхопе
перед отъездом в Европу.
— Это в Канаду, — сказала Рут, — пожалуйста, обратите
внимание, чтобы была правильная марка.
— Да, конечно, — сказал портье.
Они были в холле
Станхопа
, в котором доминировали старинные часы; эти часы
прежде всего и узнал Грэм, когда они вошли в отель с Пятой авеню. Теперь
швейцар вез их багаж мимо внушительного циферблата. Швейцара звали Мел. Он
всегда был особенно внимателен к Рут; он же был на дежурстве, когда из отеля
вывозили тело Алана. Возможно, Мел помогал вывозить тело, но Рут вовсе не
хотела помнить
все подробности.
Грэм, держа Аманду за руку, проследовал за багажом из
Станхопа
на Пятую
авеню, где их ждал лимузин.
— До свидания, часы! — сказал Грэм.
Когда машина отъезжала, Рут попрощалась с Мелом.
— До свидания, миссис Коул, — ответил Мел.
Значит, вот кто я!
— подумала Рут Коул.
Она, конечно же, будучи знаменитостью, не поменяла фамилии, выйдя за Алана.
Она так никогда официально и не стала миссис Олбрайт. Но теперь она, будучи
вдовой, которая все еще чувствовала себя замужней женщиной, превратилась в
миссис Коул.
Я навсегда останусь миссис Коул
, — решила Рут.
— До свидания, отель Мела! — сказал Грэм.
Они проехали мимо фонтанов перед
Метрополитен
, полощущихся флагов и темно-
зеленого навеса у
Станхопа
, под которым официант спешил обслужить
единственную пару, видимо не считавшую день слишком холодным, а потому
выбравшую столик на улице. Грэм со своего места на заднем сиденье лимузина
видел, как
Станхоп
затмил небосклон, а может, даже и сами
небеса
.
— До свидания, папа! — сказал мальчик.
Лучше, чем съездить в Париж с проституткой
Международные путешествия с четырехлетним ребенком требуют пристального
внимания к рутинным глупостям, которые дома воспринимаются как нечто само
собой разумеющееся. Вкус (даже цвет) апельсинового сока требует объяснения.
Круассан — не всегда хороший круассан. А система смыва в унитазе (не говоря
уже о том, как происходит смыв и какой шум при этом производит) становится
проблемой, вызывающей скорбную озабоченность. Рут рада была, что приучила
сына к туалету, но ее сердило, что иногда попадаются такие унитазы, к
которым мальчик боялся подойти. К тому же, хотя Грэм не понимал разницы во
времени, она тем не менее сказывалась на нем: у мальчика случился запор, но
он не мог понять, что это прямое следствие того, что он отказывается есть и
пить.
В Лондоне, где движение было левосторонним, Рут не позволяла Аманде и Грэму
пересекать улицу, ну, разве что перейти в небольшой парк напротив; если не
считать этой скучной экспедиции, передвижения няньки и ее подопечного были
ограничены стенами отеля. И Грэм обнаружил, что в
Конноте
кровати застланы
накрахмаленными простынями. А крахмал живой? — пожелал узнать мальчик.
На ощупь он как живой
, — сказал Грэм.
Когда они уезжали из Лондона в Амстердам, Рут пожалела, что в Лондоне не
проявила и половины того мужества, на которое хватило духа у Аманды Мертон.
Простоватая девушка добилась немалых успехов: с разницей во времени Грэм
справился, запор у него прошел, и он больше не боялся иностранных унитазов,
тогда как у Рут были все основания сомневаться в том, что ей удалось
вернуться в мир хотя бы с малой долей своей прежней внешней уверенности в
себе.
Если прежде, когда Рут давала интервью, ее ничуть не волновало, читал ли
интервьюер ее книгу перед разговором с ней или нет, то теперь она молча
переживала это унижение. Потратить три или четыре года на книгу, а потом
попусту потерять час или более на разговор с журналистом, который даже не
удосужился прочесть ее... если это не свидетельствовало о пониженном чувстве
собственного достоинства, то что же тогда? (К тому же роман
Мой последний
плохой любовник
был довольно невелик по объему.)
С кротостью, которая была для нее совершенно нетипична, Рут сносила часто
задаваемый и абсолютно предсказуемый вопрос, не имевший никакого отношения к
ее роману, а именно: как она
справляется
со своим вдовством и не входит ли
в противоречие ее личный опыт вдовства с тем, что она написала об этом в
своем предыдущем романе?
— Нет, — отвечала миссис Коул, а про себя начинала думать:
Быть
вдовой — ужасно, в точности как я и предполагала
.
Неудивительно, что в Амстердаме у нидерландских журналистов был свой
часто
задаваемый и абсолютно предсказуемый вопрос
. Они хотели знать, как Рут
проводила свои исследования в квартале красных фонарей Правда ли, что она
спряталась в стенном шкафу и наблюдала за проституткой с клиентом? (Нет, не
пряталась и не наблюдала, отвечала Рут.) Был ли ее
последний плохой
любовник
нидерландцем? (Категорически нет, отвечала писательница. Но,
произнося эти слова, она вглядывалась в лица — нет ли среди них Уима; она
была уверена, что он, так или иначе, появится.) И вообще, почему это
писателя интересуют проститутки? (Лично ее проститутки не интересуют,
отвечала Рут.)
Большинство интервьюеров выражали сожаление, что она выбрала объектом своего
внимания именно де Валлен. Неужели ничто другое в городе не привлекло ее
внимания?
Вы страдаете провинциализмом, — отвечала Рут своим мучителям. —
"Мой последний плохой любовник" вовсе не об Амстердаме. Главный герой — не
нидерландка. Амстердам — лишь место действия одного из эпизодов романа. То,
что происходит с героиней в Амстердаме, побуждает ее изменить свою жизнь.
Меня интересует история се жизни, в особенности ее желание изменить свою
жизнь
.
Вполне предсказуемо журналисты после этого спрашивали у нее: какие моменты
такого рода были в
вашей жизни? И: как вы изменили свою
жизнь?
Читая ее интервью в газетах, Харри Хукстра диву давался: ну зачем Рут Коул
понадобились все эти скучные глупости? Зачем она вообще дает эти интервью?
Да ее книгам вовсе не нужно это паблисити. Лучше бы осталась дома и села за
новый роман. Но может быть, ей нравится путешествовать, думал Харри Хукстра.
Он уже был на ее чтениях, потом видел по телевизору, присутствовал в
Атенеуме
, где она раздавала автографы и где Харри занял самое удобное
место — скрывшись от нее за книжной полкой. Сняв с полки всего пять-шесть
книг, он мог беспрепятственно наблюдать, как Рут ведет себя со своими
поклонниками. Самые ярые ее читатели выстроились в очередь за автографами,
и, пока Рут сидела за столом, одну за другой подписывая книги, Харри мог
беспрепятственно разглядывать ее профиль. Через щелку, которую проделал
между книг, Харри увидел, что, как он догадался по фотографии на заднике, в
правом глазу Рут и в самом деле был дефект. А груди у нее и вправду были
великолепные.
Хотя Рут, не жалуясь, более часа подписывала книги, за это время все же
произошел один случай, поразивший Харри, который решил, что Рут далеко не
так дружелюбна, как это могло показаться с первого взгляда; напротив, ему
даже показалось, что Рут — в числе самых вспыльчивых людей, каких он видел.
Харри всегда влекло к людям, которые умели сдерживать гнев. Будучи
полицейским, он знал, что несдерживаемый гнев — это угроза для него лично.
Тогда как гнев сдерживаемый вызывал его симпатию, и он считал, что люди,
которые вообще не умеют сердиться, по преимуществу люди ненаблюдательные.
Женщина, ставшая причиной инцидента, стояла в очереди за автографом; это
была пожилая дама, и поначалу вид у нее был совершенно невинный, не дававший
ни малейших оснований заподозрить ее в каких-нибудь скандальных замыслах,
впрочем, правильнее было бы сказать, что Харри ничего такого в ней не
заметил. Когда подошла ее очередь, она встала перед столом и положила на
него издание
Моего последнего плохого любовника
. Рядом с ней стоял
робковатый на вид (и такой же пожилой) мужчина. Он улыбался, глядя на Рут,
улыбалась и женщина. Проблема, похоже, была в том, что Рут не узнала
женщину.
— Вы хотите, чтобы я подписала книгу для вас или для кого-то из членов
вашей семьи? — спросила Рут у старухи, чья улыбка при этом сползла с
лица.
— Для меня, пожалуйста, — сказала старуха.
У нее был безобидный американский акцент. Но в ее
пожалуйста
слышалась
фальшивая вкрадчивость. Рут вежливо ждала... нет, пожалуй, чуть
нетерпеливо... когда женщина назовет ей свое имя. Они продолжали смотреть
друг на друга, но Рут так и не узнавала ее.
— Меня зовут Мьюриел Риардон, — сказала наконец старуха. —
Вы, похоже, меня не помните?
— Нет, к сожалению, не помню, — сказала Рут.
— В последний раз я видела вас на вашей свадьбе, — сказала Мьюриел
Риардон. — Я прошу прощения за то, что вам тогда наговорила. Наверно, я
была не в себе.
Рут не сводила взгляда с миссис Риардон, цвет ее правого глаза изменился с
карего на янтарный. Жуткую старую вдову, которая пять лет назад с такой
уверенной наглостью напустилась на нее, Рут не узнала по двум причинам: во-
первых, она никак не думала, что увидит старую гарпию в Амстердаме, во-
вторых, старая ведьма теперь выглядела значительно лучше. Она не только не
умерла, как то предсказывала Ханна, а, напротив, очень даже ожила.
— Это одно из совпадений, которые нельзя объяснить просто
совпадением, — говорила миссис Риардон; тон у нее был как у неофита.
Она и была неофитом. За пять лет, прошедших после ее нападения на Рут,
Мьюриел успела познакомиться с мистером Риардоном и выйти за него замуж —
теперь он с сияющей улыбкой стоял рядом с ней; и Мьюриел и ее новый муж
стали истыми христианами.
Миссис Риардон продолжала:
— Когда мы с мужем приехали в Европу, меня не отпускала мысль, что я
должна попросить у вас прощения, и надо же — я нахожу вас именно здесь! Это
настоящее чудо.
Мистер Риардон, преодолевая робость, сказал:
— Я вдовствовал, когда познакомился с Мьюриел. Мы приехали в Европу
посмотреть здесь самые знаменитые церкви и соборы.
Рут продолжала смотреть на миссис Риардон, и Харри Хукстре показалось, что
взгляд ее с каждой секундой становится все более недоброжелательным.
Насколько то было известно Харри, христианам всегда что-то было нужно.
Миссис Риардон нужно было продиктовать условия, на которых Рут должна ее
простить.
Рут сощурила глаза до такой степени, что разглядеть шестиугольный дефект в
ее правом глазу было невозможно.
— Вы снова замужем, — ровным голосом сказала она.
Именно таким голосом она читала отрывки из своих романов — до странности
лишенным всяких эмоций.
— Пожалуйста, простите меня, — сказала Мьюриел Риардон.
— А как же насчет вдовства на всю жизнь? — спросила Рут.
— Пожалуйста... — сказала миссис Риардон.
Мистер Риардон, порывшись в карманах своей спортивной куртки, извлек оттуда
целую пачку листков с записями. Казалось, он ищет нужный ему листочек и
никак не может найти. Однако он неустрашимо начал читать наизусть:
Ибо
возмездие за грех — смерть, а дар Божий — жизнь вечная...
— Нет, не эту! — воскликнула миссис Риардон. — Прочти ей ту,
что о прощении!
— Я вас не прощаю, — сказала ей Рут. — То, что вы мне
сказали, было мерзко, ужасно и несправедливо.
—
Помышления плотские суть смерть, а помышления духовные — жизнь и
мир
, — прочел мистер Риардон с другой карточки. Хотя искал он другую
цитату, но чувствовал необходимость назвать источник. — Это из послания
Павла римлянам.
— Ну что ты со своими римлянами, — недовольно сказала миссис
Риардон.
— Следующий! — сказала Рут, потому что следующий в очереди имел
все основания проявлять нетерпение.
— Я не прощаю вас за то, что вы не прощаете меня! — выкрикнула
Мьюриел Риардон с
нехристианским ядом в голосе.
— Пошла ты в жопу вместе с обоими своими мужьями! — крикнула Рут
вслед Мьюриел Риардон, которую пытался увести муж.
Он засунул все записки с библейскими цитатами обратно в карман — кроме
одной. Возможно, это была та самая цитата, которую он искал, но этого так
никто и не узнал.
Харри предположил, что несколько потрясенный человек, сидящий рядом с Рут
Коул, — это ее нидерландский издатель. Когда Рут улыбнулась Маартену,
улыбка ее была не похожа на ту, что видел Харри раньше, но Харри правильно
истолковал улыбку как свидетельство вновь обретенной уверенности в себе. Это
и в самом деле свидетельствовало о том, что Рут вернулась в мир, обретя
часть своей прежней напористости.
— Это что еще было за явление? — спросил ее Маартен.
— Да — ерунда, — ответила Рут.
Она замерла, не закончив подписывать очередную книгу, и оглянулась, словно
ей вдруг сделалось любопытно, кто мог услышать ее нелестное замечание, то
есть все ее замечания. (
Кто это сказал — кажется, Брехт? — что рано
или поздно мы начинаем походить на своих врагов?
— подумала Рут.)
Увидев, что Рут смотрит на него, Харри спрятался за книгами, но, прежде чем
он сделал это, она наверняка успела его увидеть.
Черт! Я, кажется, влюбляюсь в нее!
— подумал Харри.
Раньше он никогда не влюблялся; поначалу ему показалось, что у него
сердечный приступ, и он тут же вышел из
Атенеума
, потому что предпочитал
умереть на улице.
Когда очередь любителей автографов сократилась до двух-трех самых стойких,
одна из продавщиц спросила:
— А где Харри? Я тут его видела. Он что — не хочет получить автограф?
— А кто такой Харри? — спросила Рут.
— Самый большой ваш поклонник, — сказала ей продавщица. — А
еще он полицейский. Но он, кажется, ушел. Я впервые видела его на
подписании, и еще он ненавидит чтения.
Рут молча сидела за столом, подписывая последние экземпляры своей книги.
— Вас читают даже полицейские, — сказал ей Маартен.
— Так... — сказала Рут.
Большего она сказать не могла. Когда Рут снова посмотрела на полку, где она
видела его лицо в окне среди книг, ни окна, ни лица там уже не было. Лицо
полицейского исчезло, но она прекрасно помнила это лицо — тот самый
полицейский, который в гражданской одежде наблюдал когда-то за ней в
квартале красных фонарей, продолжает вести наблюдение!
Рут больше всего в ее амстердамском отеле нравилось то, что из него можно
было быстро добраться до гимнастического зала на Рокин. Меньше всего ей
нравилось, что отель был рядом с кварталом красных фонарей — от де Валлена
ее отделяло полквартала.
Рут не знала, что ответить Аманде Мертон, когда та спросила ее, можно ли ей
показать Грэму Ауде Керк — старейшую церковь в Амстердаме, построенную, как
считается, около 1300 года и расположенную в центре квартала красных
фонарей. Аманда прочла в одном из путеводителей, что детям рекомендуется
подниматься на вершину башни Ауде Керк — оттуда открывается превосходный вид
на город.
Рут отложила интервью, чтобы проводить Аманду и Грэма. Идти нужно было
недалеко, и ей самой хотелось убедиться, что подъем на башню вполне
безопасен. Но больше всего Рут хотелось проводить Аманду и Грэма через де
Валлен так, чтобы ее четырехлетний сын как можно меньше видел проституток,
стоящих в своих окнах.
Она полагала, что знает, как это сделать. Если она пересечет канал в районе
Стофстег, а потом пойдет ближе к воде, чем к домам, то у Грэма практически
не будет возможности увидеть эти узкие улочки, где женщины в своих окнах
сидят так близко от прохожих, что до них можно дотянуться рукой. Но Аманда
хотела купить сувенирную футболку, которую она увидела в витрине кафе
Бульдог
, а потому Грэм получил прекрасную возможность обозреть одну из
девиц, проститутку, которая на короткое время оставила свое окно на
Тромпеттерсстег, чтобы купить в
Бульдоге
пачку сигарет. (Немало удивленная
Аманда Мертон тоже невольно взглянула на нее.) На проститутке, невысокой
брюнетке, была светло-зеленая сорочка, схваченная в паху. Ее туфли на
высоких каблуках имели более зеленый оттенок.
— Смотри, мамочка, — сказал Грэм, — леди все еще одевается.
Вид на де Валлен с башни Ауде Керка был и в самом деле великолепен. С
высокой башни проститутки в окнах были слишком далеко, и Грэм не мог
разглядеть, что на них одно лишь нижнее белье, но Рут даже и с этой высоты
видела бесконечное кружение мужчин. Потом, когда они выходили из старой
церкви, Аманда свернула не в ту сторону. На имеющей форму подковы
Аудекерксплейн в своих дверях стояли, разговаривая друг с другом, несколько
южноамериканских проституток.
— Еще леди одеваются, — с отсутствующим видом сказал Грэм; у него
нагота этих женщин не вызывала ни малейшего интереса, что удивило Рут: когда
Грэму исполнилось четыре года, Рут перестала брать его с собой в ванную.
— Грэм глаз не сводит с моих грудей, — пожаловалась Рут Ханне.
— Как и все остальные, — сказала Ханна.
Три утра подряд Харри в своем спортивном зале на Рокин наблюдал, как мучает
себя Рут. После того как она увидела его в книжном магазине, в спортивном
зале он вел себя осторожнее. Харри занимался с гирями. Более тяжелые штанги
и гантели находились в другом конце длинного помещения, но Харри мог следить
за Рут в зеркалах. Он знал ее стандартную программу.
Она делала несколько упражнений для брюшных мышц на мате, потом долго
растягивалась. Потом, повязав на шею полотенце, полчаса каталась на
стандартном велосипеде, выгоняя из себя пот. Закончив с велосипедом, она
работала с легкими гантелями — никогда не тяжелее двух-трех килограммов.
Если сегодня она разминала плечи, то завтра — грудь и спину.
В целом Рут работала около полутора часов, давая себе умеренные для женщины
ее лет нагрузки. Харри видел, что правая ее рука гораздо сильнее левой. Но
особенно впечатлило Харри, что Рут во время занятий ничто не могло отвлечь,
даже кошмарная музыка. Когда она крутила педали велосипеда, половину времени
глаза у нее были закрыты. Работая с гантелями на мате, она, казалось, вообще
ни о чем не думала, даже о своей следующей книге. Губы ее шевелились — она
считала про себя количество жимов.
Во время тренировки Рут выпивала литр минеральной воды. Опустошив
пластиковую бутыль, Рут никогда не выкидывала ее, не навинтив сначала на
место крышечку, — черта малозаметная, но много говорящая о человеке;
похоже, у нее аккуратность в крови. Харри без всякого труда заполучил четкий
отпечаток ее правого указательного пальца с одной из выброшенных ею бутылей.
И он оказался таким, каким и должен был быть, — идеально ровный
вертикальный шрам. Ни один нож не мог бы оставить такой ровный порез —
вероятно, его оставило стекло. Порез был таким маленьким и ровным, что почти
исчез; наверно, она получила травму, когда была совсем крошкой.
В свои сорок один Рут была на десять, а то и больше лет старше, чем любая
другая женщина в спортивном зале на Рокин, и Рут не надевала тренировочный
костюм в обтяжку, какой предпочитали женщины помоложе. На ней была футболка,
засунутая в свободные спортивные мужские трусы. Она понимала, что живот у
нее после рождения Грэма увеличился, а груди обвисли по сравнению с тем, что
было прежде, хотя весила Рут ровно столько же, сколько весила, пока играла в
сквош.
Большинство мужчин в спортивном зале на Рокин были тоже лет на десять моложе
Рут. Здесь был только один человек в летах, тяжелоатлет, работавший со
своими снарядами обычно спиной к ней, а если она и видела его суровое лицо,
то лишь мельком — в зеркалах. Вид у него был очень спортивный, вот только
побриться ему бы не помешало. На третье утро, когда он выходил из зала, она
узнала его. Это был ее коп. (Увидев его в
Атенеуме
, Рут стала думать о нем
как о ее собственном копе.)
Поэтому, вернувшись из спортивного зала в холл отеля, Рут была совершенно не
готова к встрече с Уимом Йонгблудом. Проведя трое суток в Амстердаме, она
почти и думать забыла об Уиме. Она уже решила, что он оставил ее в покое. Но
вот он оказался здесь, видимо, со своей женой и ребенком; он настолько
разжирел, что она поначалу даже не поняла, кто перед ней, — пока он не
разговорился. Когда он попытался поцеловать ее, она демонстративно дала ему
понять, что на большее, чем рукопожатие, не согласна.
Ребенка звали Клаас, он пребывал в самом распузатистом возрасте, и его
пухлая мордашка напоминала лицо утопленника, долго пролежавшего под водой.
Его жена, представленная Рут как
Harriлt с умляутом
, тоже была дамочкой
пухленькой — недавняя беременность оставила на ней немало жира. Пятна на ее
блузе свидетельствовали о том, что молодая мать все еще кормит ребенка и
молоко у нее сочится. Но Рут быстро пришла к выводу, что жене Уима эта
встреча гораздо больше против шерсти, чем ей.
Почему?
— спрашивала себя
Рут. Что Уим рассказал о Рут своей жене?
— У вас такой хорошенький малыш, — солгала Рут Уиму и его
несчастного вида жене.
Рут помнила, какой разбитой она чувствовала себя целый год после рождения
Грэма. Рут испытывала симпатию к любой женщине с новорожденным ребенком, но
ее ложь о красоте Клааса Йонгблуда не возымела никакого, видимо, воздействия
на несчастную мать.
— Гарриет не говорит по-английски, — сказал Уим. — Но она
прочла вашу новую книгу по-нидерландски.
Вот оно что!
— подумала Рут.
Жена Уима была уверена, что плохой любовник из нового романа Рут — это Уим,
и Уим не сделал ничего, чтобы разубедить ее в этом. Поскольку (в романе Рут)
зрелую женщину-писателя переполняет страсть к ее нидерландскому любовнику,
то зачем было Уиму разубеждать в этом свою жену? И вот пожалуйста, перед ней
была эта пухленькая
Гарриет с умляутом
и с подтекающими грудями, и стоит
она рядом с подтянутой, в прекрасной форме Рут Коул — очень привлекательной
зрелой женщиной, которая (как была убеждена злосчастная жена Уима) прежде
была любовницей ее мужа!
— Вы ей сказали, что мы были любовниками, да? — спросила Рут Уима.
— Ну а разве мы не были, в некотором роде? — с озорной улыбкой
сказал Уим. — То есть мы спали в одной кровати. Вы позволили мне кое-
что...
— Между нами никогда не было секса, Гарриет, — сказала Рут
стоявшей с непонимающим видом жене.
— Я вам сказал — она не понимает по-английски, — сказал Уим.
— Так переведите ей, черт побери! — сказала Рут.
— Я ей выдал мою собственную версию, — ответил Уим, улыбаясь Рут.
Легенда о том, что он спал с самой Рут Коул, несомненно давала Уиму
некоторую власть над
Гарриет с умляутом
.
...Закладка в соц.сетях
