Жанр: Любовные романы
Бесценный символ
... к вашей великолепной
коллекции.
Сказав это, она почувствовала внезапный ужас. Это заставит его подумать...
— Конечно, — сказал Энтони, больше не смеясь, тоном, в котором
слышалось понимание. — Те вещи, которые вы уже продали, не могут и
близко сравниться с распятием Габсбургов. Имея его в своих жадных маленьких
ручках, вы можете просить за него миллионы — и получите их.
Он ни за что не поверит, скажи она ему правду. Никогда не поверит, что все,
что ей хочется, это увидеть лицо отца, когда мечта его жизни осуществится и
в свои последние дни он с триумфом узнает, что был прав.
Энтони не поверит, что бы она ему ни говорила, поэтому она позволит ему
думать о ней, что он хочет, лишь бы его мнение не ранило ее так больно.
— Вы никогда его не найдете, — заявил он категорично. — Вы ни
черта не смыслите в археологии.
— У меня был самый лучший учитель в мире — мой отец. И у меня есть
его записки.
Он посмотрел на нее так, как если бы она потеряла рассудок.
— Вы думаете, они облегчат вашу задачу? Эти записки не являются
подробными инструкциями. Они не содержат карты местности, где находится
сокровище...
— Знаю. Но записки указывают место начала поисков, и я...
— Начала поисков? Вы имеете в виду Австрию? — Энтони оперся на
стол и покачал головой. Улыбка сожаления скривила его губы. —
Прекрасное место, чтобы начать. Фактически там начинали искать все.
Поскольку предположительно крестом владели Габсбурги, а жили они там, в этом
есть смысл. Здравый смысл, милочка, которого вы, кажется, начисто лишены.
Хотя ей страшно хотелось убедить его, что она совсем не дурочка, она не
собиралась говорить ему, что записки отца значительно сузили район и указали
место, где никогда раньше не велись поиски. Ни за что на свете она не
назовет Энтони это место.
Ее отец, бывало, говорил, что, хотя у Энтони и нет специального образования,
он обладает интуицией, почти инстинктивной способностью отличать настоящее
от подделки, что у него врожденный дар находить произведения искусства. До
нынешнего момента Стефани не считала, что кто-то может опередить ее в
поисках. Поскольку специалисты считали, что распятия не существует вообще,
никто не пытался искать его последние тридцать лет. С внезапным чувством
паники она поняла, что Энтони мог бы отправиться на поиски. Учитывая его
явную неприязнь к ней, он мог бы решиться на это, хотя бы для того, чтобы
преподать ей урок.
— Я найду распятие, — сказала она, отказавшись от попытки защитить
себя.
Он считал ее глупой, жадной, маленькой искательницей кладов, пусть остается
при своем мнении. Она выдавила из себя улыбку.
— Тогда вы сможете позлорадствовать позднее на мой счет, не правда ли?
Он несколько минут глядел на нее, потом нетерпеливо тряхнул головой.
— Мне это не доставит удовольствия. Мне ненавистна сама мысль, что
работа Джеймса пропадет впустую: вы растеряете его записи по листочкам между
Америкой и Европой. Вам лучше продать их мне.
Ему даже не пришло в голову, что она может снять с них копию, а оригинал
оставить себе, подумала Стефани. У нее не было намерения бросать ему вызов,
но потому что превосходство было на его стороне с того момента, как она
вошла в комнату, она потеряла контроль над своими чувствами и выпалила с
холодной уверенностью:
— Нет, даже если бы вы остались последним живым человеком на Земле.
Он напрягся и побледнел, его глаза стали суровыми, а рот вытянулся в
зловещую линию. Стефани не ощутила удовольствия от того, что так успешно
нанесла ему ответный удар, хотя и была удивлена тем, что он достиг цели. Она
чувствовала боль от того, что превратила этого мужчину в своего врага.
Энтони шагнул к пей. Она с трудом удержалась, чтобы не отскочить назад. Он
был слишком близко. Ее охватил примитивный страх, имени которому она не
знала. Она всегда чувствовала себя так, когда он оказывался рядом, —
растерянной и испуганной.
Подойдя почти вплотную, он взял ее руки в свои, бросив быстрый взгляд на
нежные ладони и тонкие пальчики. У. нее были длинные отполированные ногти с
превосходным маникюром, а руки гладкие, без единой царапины.
— Да, вы и одного дня в своей жизни не работали, — сказал он, его
глубокий голос теперь был не холодным, а язвительно-насмешливым. — Даже
если бы вы точно знали, где распятие, неужели вы думаете, что оно лежит на
самом виду, чтобы вы могли взять его своими изящными ручками?
— Я не такая дура, как вам кажется, — сказала она, безуспешно
пытаясь вырвать у него свои руки.
Его прикосновение было теплым, легкая шероховатость его ладоней делала
очевидным, что он привык работать руками, несмотря на свой элегантный
внешний вид. Но не это нервировало ее. Она ощущала в нем силу, почти
осязаемую ауру явной физической силы. Он показался ей более высоким, чем она
помнила, плечи — более широкими, а весь он — более внушительным и
подавляюще мужественным. Она чувствовала себя пойманной в ловушку.
— Мне кажется? — Он склонился к ней, глаза его сверкали. — Я
думаю, что вы жадная беспринципная маленькая дура. Я думаю, что вы разбили
сердце больному человеку, лежащему наверху, так же как разобьете любому
мужчине, лишившемуся рассудка настолько, чтобы полюбить вас.
2
Она снова в отчаянии попыталась вырваться: его слова резали, как нож.
Стефани чувствовала, что остатки самоконтроля покидают ее, ноги слабеют и
что вот-вот, к его величайшему удовлетворению, она разразится слезами.
Неожиданно Энтони освободил ее, но до того, как она успела отпрянуть, он
схватил ее обеими руками за плечи и посмотрел так, как раньше, раздевая
своими дерзкими глазами и хладнокровно оценивая ее прелести.
— Но этого совсем не видно, — сказал он как будто самому
себе. — Самое бесчестное в вас, милая, — прекрасная, чарующая
внешность. Она может легко ослепить мужчину в такой степени, что он поверит,
что наткнулся на золото, а не на жадность. Но я знаю правду, не так ли?
— Прекратите. — Каждое слово давалось ей с трудом. —
Пожалуйста, Энтони...
— Пожалуйста, Энтони, — повторил он задумчиво, его глаза,
прикованные теперь к ее лицу, сузились. — Мне нравится, как это звучит.
Хотя окружение могло бы быть получше: спальня, например, и вы, лежа на
спине, говорите:
Пожалуйста, Энтони
.
Она застонала, как раненое животное, обе ее руки поднялись, чтобы оттолкнуть
его. Маска слетела, но чувства, скрываемые в глубине ее потемневших глаз,
все еще нельзя было прочесть, он лишь понял, что она в бешенстве... как и он
сам.
Энтони знал, что она бессердечная стерва, и все, что она сказала в этой
комнате, только утвердило его в этом мнении, но он все еще хотел ее. Чувство
было настолько сильным, что он едва сдерживал себя с той минуты, как увидел
ее. Борясь с самим собой, он дразнил ее, предпринимая дикие попытки
заставить раскрыть свои истинное лицо, чтобы он мог наконец излечиться от
горького неистового желания обладать ею.
Но это ему не удалось. Как только он взял ее руки в свои, ответная реакция
его тела на прикосновение к ней была такой сильной, что ему пришлось забыть
обо всем, чтобы побороть ее. Ее нелепый план найти распятие Габсбургов и
категоричный отказ продать записки Джеймса тут же вылетели у него из головы.
— Отойдите от меня, — хрипло сказала Стефани, толкая его в
грудь. — Убирайтесь вон из этого дома.
Он резко рассмеялся:
— Вы забыли сказать
пожалуйста
. А вам следовало бы знать, что у вас
больше шансов получить желаемое, если вы произнесете это слово. Мне нравится
слышать, как вы умоляете меня, Стефани. Это почти компенсирует то, что я
пережил, когда вы обманули меня.
Он все еще ничего не мог прочесть в ее громадных с поволокой глазах.
— Это было десять лет назад, — сказала она все еще хриплым
голосом. — Простите меня за то, что случилось тогда между нами...
— Между нами? Между нами ничего, ничего не случилось. У вас даже не
хватило мужества встретиться со мной лицом к лицу, когда в ваш хваткий
маленький ум пришла идея сбежать с Харди. Полагаю, мне следует быть
благодарным за то, что вы по крайней мере вернули мне мое кольцо, поскольку
это фамильная драгоценность, но мне трудно простить вас за то, что вы
заставили Джеймса обрушить эту новость на меня.
Она заметно вздрогнула, и он слегка встряхнул ее, потому что боль и
сожаление в ее взгляде были такими подлинными, что он почти поверил им.
— Мне было только восемнадцать, — проговорила она с отчаянием в
голосе. — Я боялась встретиться с вами лицом к лицу.
— Боялась, черт побери. Вы просто избрали легчайший выход, милочка, и
оставили папочку разбираться с неприятностями. Но вы допустили грубую
ошибку, не так ли? Харди можно было одурачить, но не его семью, они не
потратили много времени на то, чтобы вышвырнуть вас без гроша в кармане. Я
часто спрашивал себя — знали ли вы тогда, что я являлся лучшей добычей?
Или были просто убеждены, что им будет легче управлять?
Стефани безмолвно смотрела на него не в состоянии отрицать сказанное им,
потому что это было частично правдой. Не то чтобы она хотела управлять
Льюисом, но он казался проще, чем Энтони, все его чувства были на
поверхности, и его любовь казалась такой настоящей. Она чувствовала себя
увереннее с ним, по меньшей мере, тогда, в начале. Пылкие чувства Льюиса
убедили ее, что гораздо лучше и менее болезненно быть любимой, чем любить
мужчину, которого не понимаешь и наполовину боишься.
Энтони цинично ухмыльнулся в ответ на ее молчание.
— Знаете, вам следовало выйти замуж за меня. Я мог бы развестись с вами
так же быстро, как Харди, но, вероятно, заплатил бы за привилегию отделаться
от вас.
Он почувствовал, как она чуть осела, и увидел, как ее бескровные губы
задрожали на белом как мел лице, но серые глаза по-прежнему оставались
затуманенными и были так же вызывающе непроницаемы.
— Ваше счастье, что я вышла замуж за другого, — прошептала она, ее
руки соскользнули с его груди и бессильно упали. — Подумайте, сколько
денег вы сэкономили.
Странное чувство охватило Энтони. Бесчисленное количество раз он испытывал
подобное, когда в его руках оказывался предмет, в возрасте или аутентичности
которого сомневались, как будто внутри звонил какой-то колокольчик, дающий
знать Энтони, настоящая это вещь или фальшивая.
И сейчас этот колокольчик звонил так громко, что его невозможно было
игнорировать: она не такая, как ты думаешь, ты в чем-то ошибаешься.
Он научился доверять своим инстинктам, когда дело касалось предметов, но
сейчас перед ним был живой человек. Он не помнил, что когда-либо подобную
реакцию вызывали у него одушевленные
предметы
, и не поверил ей. Его ум и
чувства говорили ему, какова она на самом деле, и он слишком долго верил в
это, чтобы легко забыть. Она обманула его, вот и все.
Она была хороша, признал он, глядя на ее бледное прекрасное лицо. Она была
так хороша, что на мгновение ему показалось, что он ударил беззащитное и
легкоранимое существо. Но тотчас же почувствовал бешенство, что ей удалось
опять провести его. Больше он не допустит подобной ошибки, не позволит
одурачить себя дважды.
Годы он считал, что ее предательство излечило его от чувственного голода,
который он испытывал к ней. Теперь он знал, что это неправда, знал, что это
может погубить его, если не избавиться от отравляющего желания обладать ею.
— Нельзя вернуться назад и что-либо изменить, — сказала она едва
слышным шепотом.
— Очень впечатляюще, — медленно протянул он. — Вам следует
пойти на сцену, если во всем остальном вы потерпите неудачу.
Она слегка качнула головой, как бы в изумлении, затем сказала устало:
— Думайте, что вам угодно. Если вы сказали все, что хотели, я предпочла
бы, чтобы вы ушли. Поздно. Слишком поздно в любом случае.
— Нет. Есть еще кое-что. — Стальные руки крепче сжали ее
напряженные плечи, и он притянул женщину к себе.
В глубине глаз Стефани взметнулась паника, и ее тело напряглось, когда она
догадалась о его намерениях.
— Нет...
— Я ошибся, обращаясь с вами как с невинной девственницей, которой вы
предположительно были десять лет назад, — язвительно сказал он. —
Все, что я получил за это, — удар прямо в лицо. Вы — подлое,
эгоистичное, хищное создание, Стефани. Но тогда я не знал этого, и поэтому
вы так глубоко ранили меня.
Она ощущала себя маленькой зверушкой, замершей в страхе при приближении
ястреба. Инстинкты побуждали ее к бегству, но она оставалась неподвижной,
охваченная чем-то еще более сильным, чем ужас.
Неумолимые руки были теперь на спине Стефани, и она судорожно вздохнула,
когда он внезапно резко рванул ее к себе. Тяжелое тело было напряжено, и
даже сквозь одежду она ощутила исходивший от него лихорадочный жар.
Казалось, Энтони погружался в ее плоть, сметая сопротивление, как будто
беззащитное тело мгновенно превратилось в его союзника.
Стефани бессознательно мотнула головой и почувствовала, как одна его рука
скользнула к голове и уверенные пальцы погрузились в ее волосы. Движения
были грубыми и резкими, когда он вытаскивал шпильки из густых волос, а
сузившиеся глаза горели таким огнем, что почти опаляли ее. Безжалостная рука
крепко прижимала к себе ее ягодицы так, что она была шокирована безошибочным
возбуждением его плоти.
— Я знаю теперь, какая вы, — пробормотал он. — Но это не
имеет значения. На этот раз я доведу дело до конца. Годы назад вы были
обещаны мне, и я намереваюсь получить долг.
— Что?
Она была едва в состоянии говорить, изумленная его агрессивностью, о
существовании которой даже не подозревала. Если эта хладнокровная
искушенность в житейских делах уязвляла ее много лет назад, то теперь
странная одержимость и неумолимость, светившиеся в его глазах, заставили
Стефани почувствовать себя крайне беспомощной.
Он коротко и резко рассмеялся.
— О, мне не нужна жена, милочка, так что не думай, что ты нашла еще
одного несчастного ублюдка, которого сможешь облапошить. Все, что я хочу,
это тебя в моей постели... на некоторое время.
— Нет...
Мгновенный отказ был прерван, его пальцы, крепче вцепились в волосы, оттянув
беспомощную голову назад. Ей стало больно, но еще страшнее была мысль о том,
как легко Энтони может ее обидеть. Он был почти на фут выше бедняжки и в два
раза тяжелее, его руки держали ее стальной хваткой, и он был зол, еще как
зол.
— Да, — сказал он с холодной решимостью, и его лицо стало
склоняться к ней.
Стефани закрыла глаза, голова у нее закружилась. Она трепетала в его руках,
как попавшее в ловушку животное. Он парализовал движения ее рук, и она
знала, что не сможет справиться с ним, потому что он был намного сильнее.
Затем его требовательные горячие губы прикоснулись к ее, и это было похоже
на разряд неприкрытой чувственной энергии. Никогда в своей жизни она не
испытывала ничего подобного, и больше всего ее шокировало то, что она
испытала это с ним. Все ее смущение и болезненные страхи были смыты волнами
дикого, жаркого удовольствия. Она больше не могла бороться ни с ним, ни со
своими чувствами, ее рот беспомощно открылся под давлением его губ.
Конвульсивная дрожь пронзила ее, когда его язык глубоко вошел в ее рот, и
она внезапно ощутила, как грудь крепко прижимается к его груди, и ее тело
обмякло.
Десять лет назад он обращался с ней бережно, его поцелуи были нежными,
объятия — легкими. Она понимала теперь, что это было из-за ее юности и
неопытности. Но в то время она видела в этом отчужденность, а не
сдержанность, и поскольку он, казалось, не пылал к ней всепоглощающей
страстью, ее собственное горячее влечение к нему принималось ею за нечто
ошибочное.
Теперь она не сомневалась в его желании, и хотя Стефани знала, что, по
меньшей мере, часть этой страсти предназначалась ей в наказание, она не
могла не ответить на нее. Когда его объятия слегка ослабли, обе ее руки
поднялись и, скользнув ему под пиджак, обвились вокруг его талии.
Он целовал ее так, как если бы брал то, что принадлежит ему по праву, и
требовал все большего, сила его страсти сокрушала все. Но он не причинял ей
больше боли. В глубине души она была удивлена этим, потому что он легко мог
бы сделать ей больно и, казалось, был склонен к этому.
Внезапно Энтони поднял голову и сказал хриплым шепотом:
— Посмотри на меня.
Стефани с трудом заставила себя открыть глаза. Она задыхалась, голова у нее
кружилась, тело трепетало, и она поняла, что упала бы, если бы он не держал
ее так крепко.
— Я мог бы взять тебя прямо сейчас, — сказал он. — Мог
швырнуть на пол, и через пять минут ты бы просила меня, чтобы я взял тебя. Я
наслаждался бы каждой минутой, глядя, как ты сходишь с ума от вожделения
настолько, что ничего больше не имеет для тебя значения. Придет время, и ты
узнаешь, что значит попасть в рабство к кому-либо.
Она даже не могла обвинить его в высокомерии или тщеславии: ее ответная
реакция была мгновенной и полной, и они оба знали, что она была не в силах
побороть ее. Жар внутри нее угас, оставив озноб, ее руки бессильно
опустились, когда он грубо оттолкнул ее от себя. Она почувствовала сзади
себя край письменного стола и оперлась на него, потому что ноги не держали
ее. Она подумала, что он глядит на нее, как кот на мышь, с которой
собирается поиграть перед тем, как убьет.
— На этот раз ты не сбежишь, Стефани, — предупредил он почти
небрежно. — Я догоню тебя.
Она хотела закричать:
Я ранила лишь твою гордость, но не твое сердце, зачем
ты поступаешь со мной так?
Но она не была больше в этом уверена. То, что
жило в его сердце, должно было иметь корни не только в раненой гордости,
ненависть приходит только тогда, когда чувства задеты слишком глубоко.
Не в состоянии сказать ни слова, она смотрела, как он отвернулся от нее и
направился к двери. Она снова полностью владела собой, ее эмоции и
переживания снова были скрыты под элегантной, блестящей внешней оболочкой.
Как будто ее — настоящей — и не было вовсе. Он не сказал
до
свидания
и даже не взглянул на нее, просто вышел из комнаты, закрыв за
собой дверь.
Минуту спустя Стефани оторвалась от письменного стола, подошла к стулу и
села, невидящим взглядом уставившись на книги, карты, записки, лежащие на
столе. Как гласит пословица,
дорога в ад вымощена благими намерениями
. Ее
намерения десять лет назад были, вероятно, эгоистичными и, в конце концов,
глупыми, но не преднамеренно жестокими, и мотивированы они были детскими
страхами и смущением восемнадцатилетней девушки. Она была одержима Энтони,
как только это возможно в юности, ее чувства были болезненной путаницей
любви, страха, неуверенности и ощущения своей собственной ничтожности.
Старше ее всего на семь лет, он был намного более зрелым, чем люди его
возраста, и окружающие относились к нему с уважением, которому завидовали
многие представители более старшего поколения. Британец по рождению, но
американец по своим склонностям, он вырос, странствуя по всему миру. Его
отец был известен своей страстью к путешествиям. По меньшей мере, раз в году
его жена и сын переезжали с ним в другое место, часто на другой стороне
земного шара, так что школьное образование Энтони было невероятно
эклектичным.
Только сейчас Стефани пришло в голову, что такая кочевая жизнь вела к
одиночеству, хотя Энтони никогда не выказывал, что она его угнетает. Любой
мальчик почувствовал бы себя сбитым с толку, если бы его забрали из школы во
Франции и отправили в школу в Гонконге или если бы он начал школьный год в
Испании, а заканчивал его в Италии. Теплые семейные отношения могли бы
сгладить подобные сложности, но из того, что Стефани слышала, этого не было
в случае с Энтони.
Несмотря на то, что старший Стивенс брал семью с собой во все свои
путешествия, он был известен как замкнутый и скрытный человек. Благодаря
удачным спекуляциям на бирже он нажил громадное состояние, подобного
которому старые аристократические семьи не видали уже столетия. Его жена
была красивой, мягкой женщиной, лишенной какого-либо честолюбия, она
казалась довольной, следуя повсюду за своим мужем, и не делала ничего,
противного его желаниям.
В восемнадцать лет Энтони оставил родителей где-то на Востоке и приехал в
Штаты, чтобы поступить в Принстон. Стефани понятия не имела, были ли у него
какие-то более глубокие причины жить на одном месте, чем просто желание
окончить свое образование. Во всяком случае, он оставался в Америке
следующие четыре года, спешно изучая бизнес и искусство. За два месяца до
окончания им университета его родители погибли, когда их собственный самолет
потерпел крушение близ Касабланки.
Насколько Стефани могла припомнить, он никогда не упоминал о родителях и
ничего не рассказывал о своем детстве. То немногое, что было ей известно,
она вычитала из газет и журналов или узнала от других людей. Она ничего не
спрашивала у Энтони, потому что не хотела совать нос в чужие дела. Совать
нос в чужие дела! Он был мужчиной, которому она собиралась стать женой, а
она чувствовала себя в его присутствии такой зажатой, что не считала удобным
расспрашивать о его семье.
Ее чувства к нему были сумбурными, путаными. Она всегда была слишком
эмоциональной. В детстве и подростковом возрасте чувства бушевали в ней,
подобно шторму, бросая из одной крайности в другую. Затем умерла ее мать, и
в пятнадцать лет Стефани столкнулась с горькой истиной, что любимые люди
иногда покидают пас.
Подобно многим серьезным жизненным испытаниям, это изменило ее. Первый раз в
жизни она была вынуждена проявить силу духа и поддержать отца, сраженного
смертью матери. Скрывая собственное горе, она постаралась заполнить пустоту,
образовавшуюся в семье после похорон матери.
Только Стефани знала, чего это стоило ей. Она притворилась тем, кем на самом
деле не была. Она прятала даже от отца свои страхи и неуверенность в себе.
Смерть матери оставила зияющий провал в ее жизни, и ей казалось, что
преодолеть его можно, лишь стараясь быть такой, как была ее мать:
уравновешенной, уверенной в себе, изящной женщиной.
И затем в ее жизнь вошел Энтони, как раз в тот момент, когда ее сомнения в
самой себе достигли пика. Ее первым чувством к нему было восхищение. В
возрасте, когда обожание бывает слепым и всепоглощающим, ей хватило одного
его взгляда, чтобы без памяти влюбиться. Он казался... таким совершенным.
Высокий, светловолосый, красивый. Его глубокий, низкий голос завораживал ее,
а улыбка очаровывала. Он представлялся Стефани божеством.
В шестнадцать лет можно только поклоняться своему божеству. Двумя годами
позже она согласилась выйти за него замуж. Но затем появились смущавшие ее
вопросы и беспокойство. Что он чувствует? Он сказал, что любит ее, но его
голос при этом был спокойным и деловым, без всякого намека на неистовые
чувства, которыми была охвачена она сама. К ее любви примешивалось чувство
беспокойства, когда он был близко от нее, она ощущала неловкость и
исходившую от него угрозу, значения которой не понимала.
В конце концов, она сбежала от него к Льюису. В юношеском замешательстве она
подумала, что пылкое обожание Льюиса сделает ее счастливее, чем сдержанная
любовь Энтони.
Стефани не была достаточно зрелой эмоционально, чтобы распознать, что любовь
Льюиса была эфемерной и недолговечной. Подобно ребенку, увлеченному новой
игрушкой, он занимался только ей одной, пока она ему не наскучила и перед
ним обещающе не засверкала другая.
Она думала, ощущая острый приступ боли, не обнаружила ли бы она в любви
Энтони все, что ей хотелось. Оглядываясь в прошлое, она вспоминала, как он
глядел на нее, как слегка менялся его голос, когда он говорил с ней, и как
часто он прикасался к ней, хотя ей его прикосновения и казались
бесстрастными. Он не был развязным, но его скрытность и сдержанность имели,
должно быть, глубокие корни.
Сегодня вечером он позволил себе потерять контроль над собой. Она стала
теперь взрослее и, если все еще не была уверена в себе самой, по крайней
мере, научилась лучше распознавать других людей. Она не знала, почему он
решил прийти сюда сегодня вечером, почему продажа ею изумрудов послужила
толчком к тому, что он наконе
...Закладка в соц.сетях
