Жанр: Любовные романы
Снова домой
...sh; Что ты имеешь в виду?
Мадлен, переплетая свои пальцы с пальцами дочери и согревая ее ладонь,
прислонилась виском к подголовнику.
— Когда я встретила Фрэнсиса, мне было шестнадцать лет.
Она прикрыла глаза, и перед глазами прошла череда воспоминаний. Она
вспомнила, как Фрэнсис ходил в кабинет врача, чтобы увести ее оттуда,
вспомнила его большие, добрые глаза. Она тогда стояла, привалившись к стеклу
телефонной будки, и вздрагивала при каждом стуке входной двери, ожидая, что
вот-вот за ней придет Алекс. Но пришел Фрэнсис. Он улыбался спокойно, как
будто ничего особенного не происходило. Он совершенно не обращал внимания на
зловещего вида офис и толстую тетку, сидевшую за конторкой, на убогие столы,
заваленные затрепанными журналами. Фрэнсис подошел и взял ее за руку.
Мэдди, ты явно что-то не то надумала сделать...
Помоги мне
, — прошептала тогда она, и слезы хлынули у нее из глаз. И
Фрэнсис произнес в ответ одно-единственное слово:
Навсегда!
Мадлен старалась подобрать нужные слова:
— Понимаешь, если бы он умер... я бы знала, я бы
почувствовала это сразу...
— Что именно? — переспросила Лина.
— Ничего. — Мадлен положила руку на грудь, туда, где у нее отчаянно
колотилось сердце.
— Я ощутила бы пустоту вот здесь. — Голос Мадлен дрогнул от снова
подступивших воспоминаний. Фрэнсис улыбающийся, Фрэнсис, который держит ее
за руку, вытирает ей слезы, ласково называя ее
Мэдди
... — Я думаю, если бы
он умер, я не смогла бы дышать... А я дышу...
Мадлен замолчала, опять отдавшись потоку воспоминаний. Она не сразу обратила
внимание на то, как неподвижно сидит рядом Лина, как у нее по щекам одна за
другой стекают слезы.
Мадлен взяла дочь за подбородок.
— Что с тобой, малыш?
Лина с усилием сглотнула и отвернулась к иллюминатору за спиной у матери.
— Я кричала на него, — сказала она тихим голосом, с болью. — В
последний раз, когда мы виделись...
— Не надо сейчас об этом, — попросила Мадлен. Лина закрыла глаза.
— Я сделала ему больно.
— Он сказал, что
подвел тебя, не оправдал твоих
надежд. — В сердце Мадлен была горечь. — Он... он был в ужасе, думая, чт.о
ты никогда не простишь его.
— Ну что ты, — прошептала Лина. — Я бы простила, конечно; уже
простила...
Мадлен постаралась ободряюще улыбнуться на эти слова дочери.
— Вот встретитесь, и ты сама ему об этом скажешь.
Мадлен уже тысячи раз за свою врачебную карьеру находилась в приемном
отделении больницы и, может быть, именно потому так ни разу и не смогла
толком разглядеть, какие же они — эти приемные покои. Только теперь она
заметила, какие тут унылые, голые стены и неудобные стулья, от которых почти
сразу же начинает болеть спина. На столиках лежали совершенно неподходящие
журналы, они только раздражали взгляд. В самом деле, как же можно было здесь
читать о том, как какая-нибудь знаменитость в очередной раз вступила в
борьбу с пристрастием к кокаину?..
Мадлен ходила взад-вперед перед окном, смотревшим на автомобильную стоянку.
Лина неподвижно сидела возле.телефона. За последние полчаса с момента их
приезда в больницу они не обменялись и словом. Им сказали, что Фрэнсис по-прежнему-в-
операционной и что доктор Нусбаум переговорит с ними, как только закончит
оперировать.
Мадлен так и хотелось ворваться туда, где лежал Фрэнсис, однако она
понимала, что этим ему не помочь. Единственное, что она могла, это взять его
за руку, когда все закончится.
Обернувшись, она в который уже раз взглянула на стену, где висели большие
часы с круглым циферблатом: такие часы обычно бывают в школах. Прошло еще
шестьдесят минут бесконечно тянувшегося времени.
Наконец высокий седой мужчина в зеленом хирургическом халате и таких же
брюках вошел в приемный покой. Под подбородком у него свисала повязка,
которой закрывают нижнюю часть лица хирурги во время операции. Вся одежда
его была выпачкана кровью, и Мадлен даже на мгновение зажмурилась, стараясь
не думать, что это — кровь Фрэнсиса.
Мужчина устало провел рукой по волосам и, тяжело вздохнув, посмотрел на
Мадлен. Затем перевел взгляд на Лину, потом — снова на Мадлен.
— Как я понимаю, вы — миссис Демарко?
Даже странно было, какую сильную боль причинил ей этот вопрос. Она
отрицательно качнула головой и, сжав руки, шагнула навстречу хирургу. Глаза
Мадлен, казалось, молили о пощаде.
— Я — доктор Мадлен Хиллиард, кардиолог из клиники
Сент-Джозеф
. —
Мадлен произносила эти слова, понимая, как бесполезно звучат ее объяснения в
эту минуту.
А это моя дочь, Лина. Мы в некотором смысле... семья Фрэнсиса.
— Мне очень жаль, доктор Хиллиард...
Больше она ничего не слышала. Кровь прилила к лицу, в ушах зашумело, стало
невыносимо тяжело дышать. На мгновение Мадлен показалось, что сейчас ее
вырвет, прямо здесь, в приемном покое.
— Полученные повреждения оказались слишком серьезными...
Она судорожно вдохнула, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль
принесла даже некоторое облегчение, на секунду пересилив душевную муку. Но
секунда прошла, и ей сразу захотелось задать множество вопросов.
— Я хотела бы взглянуть на записи в журнале. Что именно случилось?
— Повреждения спинного мозга, — негромко пояснил хирург, как будто его
тихий голос мог смягчить ужас произносимых им слов. — Он пробил переднее
стекло автомобиля, потом ударился головой о дерево. Это вызвало
множественные внутричерепные кровоизлияния. Мы сразу подключили его к
системе жизнеобеспечения, но, увы...
— Как?! — крикнула Лина. — Хотите сказать, что он еще жив?! — Она в
сильном смущении от собственной смелости посмотрела на мать, затем перевела
взгляд на хирурга. — Сначала сказали, что вам очень жаль...
Нусбаум некоторое время помолчал, подыскивая слова.
— Физически его организм, можно сказать, функционирует, но при помощи
сильного внешнего воздействия.
— Сильного внешнего воздействия? — воскликнула Лина. — Это еще что
такое?!
Нусбаум выразительно посмотрел на Мадлен.
— Я дважды делал кардиограмму, результаты, прямо скажем, не
обнадеживают. Надо будет сделать кардиограмму еще раз, но если и тогда
ситуация не изменится... — Он не закончил фразу, однако Мадлен и так все
поняла: ей была хорошо знакома вся эта процедура. Если и третья кардиограмма
не зафиксирует самостоятельного функционирования сердечной мышцы, пациент
объявляется скончавшимся.
— Мне, право, очень жаль, — повторил хирург. Она тупо смотрела на него,
думая о том, как часто она сама оказывалась перед необходимостью произносить
в разговоре с другими людьми те же самые слова.
Мне очень жаль, мистер такой-
то и такой-то... Мы сделали все, что было в наших силах... повреждения
оказались слишком значительными...
Она прежде не понимала, какими холодными
и жестокими были эти слова, как глубоко они ранили тех, кто их выслушивал...
Перед глазами возникла знакомая и ужасающая картина. Она мысленно видела
Фрэнсиса, ее дорогого Фрэнсиса, лежавшего на больничной койке, закрытого
простыней. Его глаза, всегда такие любящие и добрые, невидяще смотрят в
потолок больничной палаты. Мадлен почувствовала, что сейчас закричит от боли
и отчаяния, душивших ее, рвущихся наружу.
— Мам, о чем это он говорит? — спросила Лина. Мадлен посмотрела на дочь
— и увидела шестилетнюю девочку, с косичками, со следами слез на розовых
щечках. На мгновение собственное горе отступило, уменьшилось: Мадлен
подумала о дочери, о том, как девочка воспримет страшное известие, как все
это скажется на ее дальнейшей жизни. Она собиралась с духом, чтобы объяснить
Лине различие между комой и состоянием, которое называется прекращением
деятельности головного мозга. Чтобы Лина смогла понять: несмотря на то, что
машины продолжают поддерживать жизнедеятельность в организме Фрэнсиса,
практически он уже мертв, душа его отлетела. Когда мозг перестает работать,
это конец...
Однако нужные слова не приходили, в голове Мадлен была какая-то странная
пустота.
Боль и отчаяние заполонили ее, не давали сосредоточиться. Мадлен медленно
подошла к дочери и обняла ее за плечи.
— Доктор говорит, что Фрэнсис умер, детка.
Лина вздрогнула, отстранилась от нее и уставилась в окно. Затем медленно
подошла к ближайшему креслу и упала в него, спрятав лицо в ладонях.
Слезы застлали глаза Мадлен. Ей хотелось расплакаться, как это сделала Лина,
облегчить горе слезами, но ей это почему-то не удавалось. Мадлен посмотрела
на доктора Нусбаума.
— Можно нам увидеть его?
— Разумеется, — мягко сказал он. — Пойдемте, я провожу вас.
Холл больницы был до странности тихим и почти безлюдным. Изредка медсестры
неслышными шагами проходили мимо и исчезали за дверями. Во всех палатах,
вдоль которых они шли, было темно, окошки задернуты шторками. У белых стен
коридора стояли стулья, рядом на столиках лежали журналы.
Лина росла в больнице. Еще совсем маленькой она играла в таких же коридорах,
ее развлекали медсестры, читая ей детские книжки. Лина всегда знала:
больница — это место, где работает мать. И для нее она была привычна, почти
как родной дом.
Сегодня Лина первый раз в жизни взглянула на больницу другими глазами. Тут в
отдельных палатах лежали умирающие или уже умершие люди. В этих стенах из
них под надзором машин медленно уходила жизнь.
Лине хотелось взять мать за руку, прижаться к ней, но руки были тяжелыми и
безвольно висели вдоль тела. Через пелену слез она почти ничего не видела.
Наконец доктор Нусбаум остановился у двери палаты. Она была закрыта. Рядом
было проделано окошко для наблюдения за происходящим внутри. Постель была
загорожена желтой ширмой, скрывая Фрэнсиса от посторонних взглядов.
Доктор Нусбаум повернулся к ним.
— Он сейчас выглядит... — Доктор взглянул на Лину, затем продолжил,
обращаясь к одной лишь Мадлен: — С левой стороны повреждения очень
значительные. Его перевязали, но...
Лина тотчас же вспомнила улыбку Фрэнсиса, от которой по всему лицу, на щеках
и вокруг глаз собирались мелкие морщинки.
Она глубоко вздохнула.
— Благодарю вас, доктор Нусбаум, — сдержанно произнесла Мадлен. — После
того как мы увидим его, я хотела бы еще раз переговорить с вами.
Лина в ужасе смотрела на мать, не понимая, как та может оставаться такой
невозмутимой, как может говорить таким спокойным деловым тоном.
Доктор Нусбаум кивнул, соглашаясь, и оставил их одних.
— Я не пойму, мам, — сказала Лина, изо всех сил стараясь сдержать
слезы. — Если он в состоянии комы... Ведь люди выходят из таких состояний,
разве не так? И может, если нам удастся поговорить с ним...
Мадлен с трудом сглотнула.
— Он не в коме, детка. Мозг Фрэнсиса перестал работать, вот в чем дело.
Только машины поддерживают жизнь его внутренних органов. Но того Фрэнсиса,
который был, больше нет.
— Но тот человек в Теннесси... Он ведь ожил... Мадлен печально покачала
головой.
— Там было совсем другое, малыш.
Лина была бы рада ничего не понимать, однако все поняла. Не зря она была
дочерью врача, ей было хорошо известно, что это значит, когда умирает мозг.
При коме мозг еще продолжает функционировать, и потому надежда сохраняется.
Но как только он умирает, надежда умирает вместе с ним. Фрэнсис мертв, и с
этим теперь ничего не поделать. Ее милого, дорогого Фрэнсиса больше не
вернуть.
Лина долгое время стояла в каком-то забытьи, не слыша ничего, кроме тиканья
висящих над головой больших часов. Мать и дочь стояли рядом, стараясь не
глядеть друг другу в глаза. Никто не произнес ни слова.
— Мне нужно увидеть его, — сказала наконец Мадлен. Лина отвернулась к
окошку и дотронулась рукой до оконного переплета. Странно, но ей
представилось, что она касается Фрэнсиса, хотя под пальцами была гладкая
холодная поверхность.
За желтой тканью ширмы угадывалось лежащее на кровати тело. Рядом находился
какой-то черный цилиндр. Лина постаралась представить себе, как она сейчас
войдет в палату, зайдет за ширму, увидит лежащего Фрэнсиса, его бледное
лицо, ввалившиеся щеки, его глаза — Господи, его голубые глаза...
— Я не могу туда сейчас, мам... — прошептала Лина и даже замотала
головой в знак отрицания. Язык ей плохо повиновался. Но все равно: она
чувствовала, что если взглянет сейчас на него, то уже никогда больше не
сможет заснуть. Он все время будет у нее перед глазами: неподвижный,
молчащий, не похожий на прежнего улыбающегося Фрэнсиса. — Не могу видеть его
таким...
Мадлен подошла поближе и коснулась холодной ладонью щеки дочери. Лина
ожидала, что Мадлен хоть сейчас посмотрит ей в глаза, но та не посмотрела.
Мать не отрываясь глядела на окошко, за которым виднелась желтая ширма.
— Я видела свою маму после того, как та умерла, — помолчав, произнесла
Мадлен. Голос ее звучал так глухо и неестественно, что Лина даже не сразу
узнала его. — Отец проводил меня к ней, в ее темную спальню. Сказал, чтобы я
взглянула на нее, чтобы попрощалась с ней, коснулась ее щеки... Щека была
холодная. — Мадлен нервно передернула плечами и скрестила руки на груди. —
Несколько лет после этого я, вспоминая о матери, прежде всего вспоминала то
прикосновение. Память часто сохраняет совсем не то, что хотелось бы.
Мадлен вновь повернулась к Лине.
— Не хочу, чтобы и с тобой случилось что-то похожее. Лучше запомни
Фрэнсиса таким, каким ты знала его все эти годы. — Она осеклась. '
Каким знала...
— Нужно было сказать мне, мам... Мадлен нахмурилась.
— Что ты имеешь в виду?
Через стекло окошка Лина разглядывала неясные очертания лежащего человека,
того самого, к присутствию которого давно уже привыкла. Который утешал,
вытирал слезы, держал ее за руку, когда Лина была совсем маленькой,
успокаивал, если Лина вдруг чего-нибудь пугалась. До этой минуты Лина и не
представляла себе, какую важную роль в ее жизни играл Фрэнсис, как сильно
она любит его.
— Когда я расспрашивала насчет отца. — Лина опять почувствовала, как
горячие тяжелые слезы потекли одна за другой по щекам, закапали ей на
футболку, — тебе нужно было с самого начала сказать, что все это время он
находился рядом со мной.
Глава 16
Мадлен взялась рукой за холодную дверную ручку и бросила последний беглый
взгляд на Лину, но дочь постаралась не встретиться с ней глазами. Затем
Мадлен открыла дверь.
Ее сразу окружили звуки — те самые, которые Мадлен слышала уже тысячи раз:
шепот аппарата
искусственные легкие
, электронное попискивание
кардиомонитора. Эти звуки давно стали для нее привычными, как собственное
дыхание, но сейчас, в этой тесной, сумрачной палате, они показались ей очень
громкими, почти оглушительными.
Поглубже вдохнув, Мадлен прикрыла за собой дверь и, осторожно обойдя ширму,
подошла к кровати.
Фрэнсис лежал, укрытый простыней до самого подбородка, с вытянутыми вдоль
тела руками. Изо рта и носа шли длинные трубки: по одной в легкие Поступал
воздух, по другой вводились различные растворы. На кронштейне, установленном
около кровати, крепились емкости разных размеров, от которых другие трубки
вели к запястью, горлу и груди. Специальная маска из полупрозрачного
пластика закрывала больше чем половину лица Фрэнсиса. В палате было
сумрачно, если не считать слабого света, падавшего от уличного фонаря.
Фрэнсис лежал совершенно спокойно, словно ему не было никакого дела до
трубок, присоединенных к его телу, до установки, качавшей воздух ему в
легкие.
Мадлен так сильно качнуло, что ей пришлось ухватиться за спинку кровати,
чтобы не упасть. Наконец она собралась с духом, подошла ближе и спрятала под
марлевую повязку прядь волос, выбившихся на лоб Фрэнсиса. Мерно поднимался и
опадал аппарат
искусственные легкие
, качавший воздух в легкие. И в такт с
ним вздымалась и опадала грудь Фрэнсиса.
Мадлен хотелось поверить в чудо, в то, что если она наклонится к Фрэнсису и
скажет ему на ухо несколько ласковых слов, тот оживет, выйдет на этот свет,
как говорят больные в клинике.
Но Мадлен была слишком опытным врачом. Она видела, что его
электрокардиограмма на экране представляет совершенно ровную линию. На
болевые тесты тоже не было совершенно никакой реакции. Из Фрэнсиса ушла вся
жизнь. Вся до капли.
Он никогда больше не улыбнется ей, никогда ласково не назовет ее —
Мэдди
.
Чувство невозвратной потери, охватившее Мадлен, было таким сильным, что
долго сдерживаемые слезы наконец хлынули из глаз.
Мадлен вспомнила, как много раз они вместе сидели на диване, держась за
руки, и смотрели какой-нибудь фильм. Нагнувшись, она поцеловала его в теплую
щеку.
И подождала, не откроет ли Фрэнсис глаза. Не улыбнется ли, не скажет ли ей:
Ну, Мэдди, а ты и не верила, что такое случается на самом деле...
Но Фрэнсис ничего не говорил, просто лежал, а машина по-прежнему качала
воздух ему в легкие.
Не совсем отдавая себе отчет в том, что делает, Мадлен опустила боковую
перегородку кровати и легла рядом с Фрэнсисом, нежно обняла рукой его грудь
и стала смотреть на открытую, необезображенную часть лица.
Фрэнсис выглядел таким спокойным, совсем неизменившимся. Мадлен молилась,
чтобы так оно в действительности и было. Она тесней прижалась к нему,
уткнувшись лицом ему в шею, и снова заплакала. Боже, как ей хотелось
упросить Фрэнсиса, чтобы он не оставлял ее одну, не умирал, но рыдания были
такими сильными, что она не могла ни говорить, ни даже думать.
Мадлен совсем потеряла счет времени: лежала, обнимая Фрэнсиса, вдыхая еле
ощутимый аромат его крема после бритья. Этот крем она сама подарила ему на
Рождество. Думая о том, чего между ними уже никогда не произойдет, понимая,
что она никогда больше не поднимет телефонную трубку и не позвонит ему,
Мадлен чувствовала себя ужасно одинокой и беспомощной.
Ее вернул к действительности стук в дверь палаты. Она всхлипнула, вытерла
слезы, собираясь выбраться из кровати и встать рядом, изображая
профессиональное бесстрастие.
Сильной, ей надо сейчас оставаться
сильной...
Однако Мадлен не смогла даже шевельнуться: так и лежала, сжимая
Фрэнсиса в объятиях, слабым голосом произнеся:
— Войдите.
Открылась дверь, и в палату вошел доктор Нусбаум. Подойдя к кровати, он
произнес:
— Право, мне очень жаль...
— Ох, только не надо так говорить, — вырвалось у Мадлен. В эту минуту
Мадлен осознала, что практически потеряла контроль над собой. Это ужаснуло
ее. Мадлен попыталась улыбнуться, но ей и это не удалось. — Простите, я
просто... — Она не смогла Закончить фразу. По щекам снова заструились слезы.
Вытирая их сжатыми в кулаки руками и не глядя на Нусбаума, Мадлен выбралась
из кровати.
— Все в порядке, — он снова попытался успокоить ее. И после небольшой
паузы продолжил: — Я разговаривал с доктором Алленфордом из
Сент-Джозефа
.
Сначала Мадлен немного смутилась: какое, собственно, дело Крису до всего
этого? Но почти сразу в голову ей пришло простое и логичное объяснение. И
внутри у нее похолодело. Она вздохнула так резко, что у нее даже в легких
закололо. Все сходилось: Фрэнсис был практически мертв, но внутренние органы
его функционировали совершенно нормально. Наверняка сотрудники из
Объединенной сети по перевозке органов связались с доктором Алленфордом.
— Ну и что же он вам сказал? — спокойным, тихим голосом спросила
Мадлен.
— Сказал, что у него есть прекрасный кандидат на сердце вашего...
друга. В его клинике, в Сиэтле.
Мадлен показалось, что она проваливается в какую-то темноту... Дышать стало
трудно. Сердце колотилось в груди, как сумасшедшее.
Господи, о Господи...
Мадлен зажала рукой рот. Разве можно было предвидеть, предчувствовать такой
оборот событий... Как же ей самой это не пришло в голову?!
Нусбаум начал испытывать какую-то неловкость.
— Знаете, я никогда бы не заговорил об этом с кем-нибудь другим...
Скажите, вы ведь являетесь родственником этому человеку?
Мадлен взглянула на Нусбаума глазами, полными слез.
— Понимаете, он священник... Священник. Он в жизни не совершил ни
единого дурного поступка. И вот теперь... теперь... — Она не могла
продолжать.
Доктор Нусбаум понимающе улыбнулся, подбадривая ее.
— Может, вы хотите, чтобы я пригласил сюда специалиста по пересадке
внутренних органов? Он справится с этим гораздо лучше меня.
— Нет. Или да. Погодите, мне нужно время, чтобы все обдумать. — Она
трясущейся рукой провела по лицу Фрэнсиса. — У вас есть результаты последней
кардиограммы?
Он протянул ей полосу бумаги.
— Как и первые две, совершенно ровная линия. И ни малейшей реакции на
болевой тест. — Доктор Нусбаум положил руку ей на плечо. — Дело ведь в том,
что он не в коме, доктор Хиллиард. И мне известно, что вы отлично понимаете
разницу. Мистер Демарко фактически уже умер. И его ближайшие родственники,
как и полагается, должны сейчас решить, что делать дальше. Вы ведь
понимаете, что время не ждет. Доктор Алленфорд говорит...
Она резко обернулась.
— Думаете, я сама не понимаю этого?! — Голос ее дрожал и срывался. —
Оставьте нас сейчас в покое.
— Ну разумеется. Доктор Алленфорд говорит, что еще минут сорок пять
есть в запасе...
— Да, — сухо подтвердила она. — Мне известна процедура. — И Мадлен
нежно погладила Фрэнсиса по щеке.
Доктор Нусбаум вышел из палаты так же стремительно, как и вошел. Оставшись
одна, Мадлен пожалела, что он ушел. В палате сразу стало очень тихо, а
электронные звуки делали атмосферу комнаты какой-то пугающей, бездушной.
— Ох Фрэнсис, — прошептала она. Слезы струились по ее щекам.
Такое решение Мадлен не могла принять одна. Но рядом не было ни души,
никого, кто снял бы с нее часть ответственности. Единственным живым
родственником Фрэнсиса был Энджел, но в этом деле, видит Бог, он совсем не
мог ей помочь. Было бы чудовищно жестоко даже попробовать задать ему такой
вопрос.
Минуты текли одна за другой. Время то тянулось бесконечно, то пролетало
совсем незаметно. А оно было сейчас очень дорого.
— Почему так, Фрэнсис? — спросила она, ласково гладя его по волосам.
Вопреки здравому смыслу Мадлен надеялась, что Фрэнсис может сейчас услышать
ее, шевельнуться, открыть глаза, сделать хоть что-нибудь. Но он лежал
неподвижно. В палате были слышны только звуки аппаратов жизнеобеспечения и
дыхание Мадлен.
— Господи, — взмолилась она. Было такое чувство, словно душа ее рвется
на части.
Теперь она поняла, через какие испытания приходится проходить ее пациентам и
их родным. От этой мысли больше нельзя было просто отделаться: жизнь —
несправедливая и непредсказуемая череда событий. И в какой-то момент ход
этих событий останавливает смерть. Мадлен уже узнала это однажды, когда ей
было шесть лет.
Она также понимала, что Фрэнсис очень хотел бы, чтобы она приняла правильное
решение. Он не хотел бы, чтобы его смерть ничего не значила. И если Энджелу
можно было спасти жизнь — Фрэнсис пошел бы на это не задумываясь. Мадлен
понимала, что сердце Фрэнсиса — его замечательное, любящее сердце — могло бы
спасти жизнь его брату.
Но сможет ли она сама пойти на это? Может ли принять решение о
трансплантации сердца Фрэнсиса? Сумеет ли она жить дальше, если примет такое
решение, и сумеет ли, если не примет его?
Мадлен медленно опустилась на колени на линолеум пола и сложила руки, как во
время церковной молитвы.
— Боже, прошу Тебя, подскажи, как поступить!
Задержав дыхание, она ждала ответа. Хоть какого-нибудь знака. Но не было
слышно ничего, кроме писка кардиомонитора и шепота аппарата
искусственные
легкие
. Мадлен изо всех сил зажмурилась.
— Что делать? — в отчаянии прошептала она. — Помоги мне, Господи,
научи...
Ты знаешь, Мэдди-девочка, ты знаешь сама
.
Мадлен вскочила на ноги, во все глаза глядя на Фрэнсиса, изучая его лицо.
Она пыталась отыскать в его лице хоть какое-нибудь указание на то, что
Фрэнсис и вправду произнес эти слова сейчас.
Но конечно, она знала, что он ничего не говорил, голос прозвучал лишь в ее
сознании. Через несколько томительно долгих минут Мадлен распрямилась и
вышла из палаты.
В коридоре на неудобном больничном стуле сидела Лина. Увидев мать, она
вскочила на ноги. Глаза у девушки покраснели, веки опухли. На щеках были
разводы от высо
...Закладка в соц.сетях
