Жанр: Любовные романы
Снова домой
.../q>
Лина с ужасом почувствовала, что сейчас снова разрыдается. Она отошла
подальше от витрины, за дерево, и, усевшись на кучу срезанных веток, спрятав
лица в колени, дала волю слезам.
Ведь мать знала, насколько все это важно для нее, но тем не менее оказалась
слишком занята на своей работе, не позвонила отцу...
Всю жизнь Лина старалась подстраиваться под распорядок матери. Лина
гордилась тем, что у Мадлен такая ответственная работа — ни у кого из
родителей ее друзей такой не было. Поэтому она не раз запросто пропускала
назначенные свидания, мирилась с проведенными в одиночестве ночами,
старалась спокойно относиться к тому, что у них с матерью почти не бывало
совместных обедов и ужинов. Но больше она с этим мириться не будет.
Довольно!
Она раскрыла рюкзачок, вытащила пудреницу и посмотрела на себя в зеркальце.
Влажные голубые глаза, пушистые черные брови, небольшие полные губы.
— Кто ты такая? — прошептала Лина, обращаясь к своему отражению. И кем
был он — отец, оставивший ей это лицо и взрывной характер, а потом уехавший
невесть куда?! Только он один мог ответить на все ее вопросы. Ее
импульсивность, частое недовольство собой, ее раздражительность — все это
наверняка унаследовано от него. Должно быть, он тоже такой.
Она припомнила свой вопрос:
Я похожа на него?
Вспомнила и грустную улыбку матери.
Ты в точности такая же, как он
.
И опять Лина позволила воображению унести ее в мир фантазий. Они были очень
похожими, она и отец, — так
сказала мать. Ее слова были — как подарок. Она была такой же, как отец!
Значит, они не просто отец и дочь, значит, они — нечто большее, они гораздо
ближе друг другу. Они обязательно подружатся. Отец не будет лгать ей и
пилить ее с утра до вечера. Он не будет чуть живой приходить с работы поздно
ночью, не станет допытываться, приготовила ли она уроки на завтра.
Лина совсем потеряла счет времени, думая об отце. Во всяком случае, времени
прошло очень много: слезы успели совершенно высохнуть, а противная грусть
превратилась в злость. Мать не имеет никакого права утаивать от нее правду
об отце! Совершенно никакого.
Усталая и подавленная, Лина поднялась на ноги и вышла из-за кустов.
Аптека так и манила ее. Лина собралась было пойти домой, чтобы обо всем
подумать как следует, но не смогла...
Ей нужно было как-то встряхнуться, сделать что-то совершенно необычное,
поступок, который снова дал бы ей почувствовать свою силу и
исключительность. Быстро оглядевшись по сторонам, Лина нацепила свой
рюкзачок на плечо и по асфальтированной дорожке, обсаженной азалиями,
двинулась к входу в аптеку.
Двойные стеклянные двери с тихим звуком распахнулись, как бы приветствуя ее.
Лина оказалась в огромной аптеке, часть зала который занимал супермаркет.
Казалось, что ее видно здесь отовсюду. Вызывающе одетую девочку-панка.
Лина ухмыльнулась, отлично понимая, что за ней в магазине наблюдают, чтобы
при необходимости полиция знала описание ее примет. Лина двинулась привычным
маршрутом. Перво-наперво она купила газету: если посетитель, войдя в
магазин, сразу что-нибудь покупает, это притупляет бдительность продавцов и
охраны. Она опустила два четвертака в прорезь автомата и получила свежий
экземпляр небольшой местной газетенки. Сунув газету под мышку, Лина
двинулась по главному проходу, затем свернула в сторону полок с косметикой.
Она трогала все, что хоть немного интересовало ее, брала в руки футляры и
коробочки, взвешивала их на ладони, внимательно рассматривала.
Она перебрала десятки предметов, и каждый клала обратно на прежнее место.
Наконец она увидела то, что искала: взяла в руки — и сердце ее забилось
сильней. От волнения на губах появилась сдержанная улыбка.
Тоненький тюбик в яркой пластиковой упаковке — тушь для ресниц.
Лина огляделась, никого рядом с ней не было. Сердце в груди заколотилось
сильней. Как большой молот. Ладони сделались влажными и липкими от пота.
Лина испугалась. Ничего у тебя не выйдет, говорил ей внутренний голос.
Но внезапно в голову пришла другая мысль: только здесь, в ярко освещенной
аптеке, где из-за угла в любой момент может появиться кто-нибудь, ей удастся
подзарядиться адреналином.
Ну как, сможешь?! Или все-таки кишка тонка?!
Лина прошлась взад-вперед по проходу, держа в руке тюбик с тушью. Рука так
вспотела, что раза три-четыре пришлось перекладывать его из одной руки в
другую. Дважды Лина делала вид, будто кладет тюбик на место: сначала возле
полки с дезодорантами, затем у полки с аспирином.
У полок с зубной пастой она решилась.
Сунула тушь в карман.
Вот и все.
Тяжело дыша, с сильно бьющимся сердцем, Лина заставила себя, не торопясь,
как ни в чем не бывало, еще немного погулять по залу аптеки. Постояла
некоторое время у стенда с видеокассетами, задержалась у книжных полок и
даже перелистала какую-то книжку из серии
ужасов
. Ее внимание привлекли
яркие обложки журналов, и Лина взяла и перелистала последний номер
Роллинг
Стоунз
.
Затем она очень спокойно прошла по проходу, мимо кассирши — к выходу.
Стрельнув глазами по сторонам, Лина поняла, что рядом никого нет. Когда
автоматические двери с тем же тихим шумом открылись перед ней, на лице Лины
появилась усмешка.
И в эту самую секунду чья-то рука легла ей на плечо. Громкий мужской голос
произнес:
— Минуточку, мисс!
Глава 9
Фрэнсис не спеша шел по вымощенной камнем старой дорожке, ведущей к дому
семейства Фиорелли. От его взгляда не укрылось запустение вокруг, сорная
трава, упорно пробивающаяся меж камнями дорожки. Еще в прошлое лето этот же
сад выглядел ухоженным и элегантным, а теперь он производил впечатление
заброшенного и умирающего. Кусты роз засыхали, земля под ними была усеяна
разноцветными лепестками.
Подойдя к двери, Фрэнсис чуть замешкался. Небольшой козырек над входом
защищал глаза от ярких солнечных лучей и давал прохладную тень. Справа от
крыльца, в нише, находилась облупленная статуя Христа, чьи руки, подернутые
плесенью, были распахнуты для объятия.
Сначала Фрэнсис решил было не входить. Но почувствовал на себе взгляд статуи
и прочитал в лице Христа тайное осуждение своей нерешительности. Он дружил с
семейством Фиорелли многие годы. Еще когда он и Энджел были детьми, они все
вместе играли во дворе этого дома, вели бесконечные бейсбольные сражения с
детьми Фиорелли.
Но те славные деньки давно миновали, и сейчас Фрэнсис пришел сюда совсем по
другому поводу. Он вдохнул поглубже, ощутив аромат роз, — и наконец постучал
в дверь.
В доме послышался какой-то неясный шум, затем белая, безо всяких украшений,
дверь распахнулась. На пороге стоял худощавый, сутулый старик. Увидев гостя,
он широко улыбнулся.
— А, здравствуйте, отец Фрэнсис! Входите, входите. — И старик отошел
чуть в сторону, приглашая пройти.
Фрэнсис шагнул в прохладный дом. Первое, на что он сразу же обратил
внимание, был запах: затхлый запах, какой бывает в домах, где не слишком
часто убираются, где крыша так же настоятельно требует починки, как и
запущенный розовый сад. Пройдя небольшой темноватый холл, Фрэнсис почти
сразу попал в овальную гостиную, украшенную тремя — выходящими на разные
стороны — некогда красивыми лепными арками. Множество семейных портретов,
подернутых пылью, криво висели на гвоздях. Среди портретов были также и
старые школьные фотографии детей, которые давно уже выросли и у которых
сейчас были свои дети. Старенький телевизор стоял в углу, издавая хриплые и
глухие, как из глубокого колодца, звуки.
Еще в прошлом году эту комнату украшали великолепной работы кушетка
викторианской эпохи и красивый стол. Сейчас ни того, ни другого не было. На
их месте стояла теперь металлическая, похожая на больничную кровать, а в
углу пылилось инвалидное кресло.
Но оно было уже ненужным.
Фрэнсис снова пожалел, что пришел сюда, в этот скорбный мирок.
— Здравствуйте, — только и смог произнести он, чувствуя ком в горле.
Старик взглянул ему в глаза, лицо его было бледно и как будто измято.
Фрэнсис припомнил, как выглядел этот человек много лет назад: теперь от когда-
то крепкого мужчины остались одни только глаза. Раньше этот человек
постоянно улыбался, и даже когда совершалось таинство причастия, ему бывало
не так просто стереть улыбку с лица. Приходя на исповедь к Фрэнсису, он
вечно шутил, рассказывая какой-нибудь свой
грех
. Отец Фрэнсис не мог не
усмехнуться за перегородкой исповедальни.
Благословите меня, святой отец, я
положил тунца в куриный салат
.
— Могу я предложить вам что-нибудь выпить, святой отец? — спросил
Фиорелли голосом, исполненным уважения. На его лице не было и следа улыбки.
Фрэнсис отрицательно покачал головой, положив руку на плечо старика, и сразу
же почувствовал, каким худым и высохшим он сделался.
— Нет, спасибо, Эдвард. Как у нее дела сегодня?
Эдвард вновь посмотрел на Фрэнсиса, и тому показалось, что бледные щеки
старика как-то еще больше ввалились, на лице появились новые морщины.
— Не скажу, что уж очень хорошо.
Фрэнсис подошел к постели и уселся на стоявший рядом скрипучий деревянный
стул. Коленями он неосторожно, с глухим стуком ударился о металлическую раму
кровати.
Лежавшая в постели женщина, Илия Фиорелли, медленно открыла глаза. Увидев
святого отца, она улыбнулась.
— Отец Фрэнсис!
Эдвард сел у кровати с другой стороны и взял своей старческой, скрюченной
рукой руку жены.
— Я так и думала, что вы сегодня заглянете, — прошептала Илия. Она
хотела было добавить еще что-то, но приступ кашля прервал ее слова.
Фрэнсис посмотрел на бледное лицо старой женщины, обрамленное седыми,
тщательно убранными волосами. Он взял другую ее руку, тонкую, почти
невесомую, и дружески сжал ее.
Ее водянисто-голубые глаза спокойно смотрели на священника. Даже сейчас,
когда она доживала последние свои дни на земле и когда единственным
содержанием ее жизни сделалась все усиливающаяся боль, — от нее исходила
совершенно особенная, мягкая доброта, всегда умилявшая Фрэнсиса.
— Благословите меня, святой отец, я согрешила. Она произнесла эти слова
так мягко, так тихо, что ему пришлось нагнуться к ней, чтобы расслышать.
— С тех пор как я исповедовалась последний раз, прошло уже две недели. Я согрешила тем, что...
Фрэнсис прикрыл глаза, стараясь проглотить комок в горле.
Когда же ты в
последний раз грешила, Илия, когда было такое?..
Как Господь, будь благословенно в веках его имя, смог привести к такому
жалкому концу эту женщину?! Она так любила всех, в жизни своей не причинила
зла ни единой живой душе! Всегда помогала другим, заботилась о других и вот
теперь лежит без сил, и раковая опухоль пожирает ее кости изнутри.
А что же будет делать Эдвард, ее муж, которому сейчас шестьдесят семь лет,
после ее смерти?! Как сможет он жить в доме, созданном руками его жены?
— Эдвард, — мягко обратилась она к мужу, — сделай отцу Фрэнсису чашку
чая.
Эдвард выпустил руку жены и медленно побрел на кухню.
Она подождала, пока он закроет кухонную дверь, и только потом заговорила:
— Святой отец... — начала она, сжав руку Фрэнсиса. — Я так переживаю за
него, святой отец. В последнее время у него иногда бывает такое выражение
лица... Он не готов остаться в одиночестве, без меня.
Фрэнсис легонько коснулся пальцами ее морщинистой щеки.
— Я помогу ему, Илия. Я буду с ним, если понадобится.
— Я уже скоро уйду... Боль такая... — Слезы потекли у нее по вискам на
подушки, пальцы еще сильнее сжали его руку. — Пожалуйста, святой отец,
позаботьтесь о нем. Пожалуйста...
Фрэнсис вытер мокрую дорожку от слезы у нее на щеке, попытался улыбнуться.
— Господь не оставит Эдварда, а Он может быть гораздо лучшей
поддержкой, чем я. У Господа всегда...
Есть замысел...
— хотел было
сказать Фрэнсис.
Хотел сказать, но не смог заставить себя произнести эти слова. Он говорил их
тысячи раз в своей жизни и верил в то, что говорил, а вот сейчас просто не
смог. Нужно было найти другие слова, такие, которые хоть немного могли бы
унять боль этой добрейшей женщины. А вместо этого он молчал.
— Конечно, у Господа всегда есть замысел, — прошептала она, облегчая
дело святому отцу. — Но просто... Мой Эдвард...
Слезы мешали Фрэнсису смотреть. Он попытался сказать что-нибудь
значительное, но никаких новых слов не нашлось, и он просто отпустил Илии ее
грехи (хотя был уверен, что у нее не может быть никаких грехов) и опять, в
тысячный, наверное, раз, благословил ее.
— Благодарю, святой отец.
Фрэнсис смотрел в голубые глаза Илии, и ему казалось, что в этом взгляде
отражаются те испытания и горести, которые выпали на долю этой женщины.
И внезапно для самого себя он задумался о том, о чем всегда запрещал себе
думать...
В течение тридцати пяти лет отец Фрэнсис жил один, спал в одиночестве в
своей неширокой деревянной кровати, застеленной бельем, которое пахло его же
собственным лосьоном после бритья. И сейчас ему захотелось хотя бы однажды
поспать на подушках, пахнущих женскими духами.
Достаточно ему просто смотреть на мир: любить только чужих детей,
разговаривать лишь с женами других мужчин. Сейчас, сидя возле миссис
Фиорелли, держа ее исхудавшую руку, он отчетливо понял, как много тихих
радостей он не изведал в этой жизни. Он может окрестить еще миллион детей,
но ни один из них никогда не назовет его
папой
.
Фрэнсис оказался только наблюдателем в этой жизни. Он, конечно, любил Бога,
но иногда, в холодные темные ночи, ему так недоставало простых человеческих
отношений. Недоставало Мадлен. Сколько раз, особенно за несколько последних
лет, он соскакивал ночью с постели, вставал коленями на твердый, ледяной пол
и молил Господа, чтобы тот послал ему душевной стойкости и наставил его на
путь истинный.
Мужество, фот чего ему всегда так не хватало и чем он должен был сейчас
поделиться с миссис Фиорелли. Всю жизнь Фрэнсису требовалось мужество, но
его никогда не оказывалось достаточно. Все мужество семьи забрал себе
Энджел, тогда как Фрэнсису досталась вера — вся, без остатка.
Будь у него достаточно мужества, может быть, он сделал бы совершенно иной
выбор много лет назад, пошел бы в жизни совсем другой дорогой.
Но случилось так, что тогда он выбрал слишком легкий путь. Мадлен была
беременна, страдала от одиночества, и Фрэнсис предложил ей стать его женой.
Но тогда его желание жениться на ней не было вполне искренним. И она поняла
это, как вообще понимала все, с ним связанное. Она знала, как велика его
любовь к Господу, знала, что эта любовь всегда будет главным чувством его
жизни.
Нет, Фрэнсис, — тихо плача, сказала она ему. — Оставайся моим самым близким
другом, будь другом моему ребенку. Прошу тебя...
Больше об этом они не разговаривали.
Они вообще о многом никогда не говорили...
Фрэнсис закрыл глаза и вслух начал молиться, прося не только за Илию, но и
за себя.
— Верую в Бога, Отца и Создателя всего сущего. Верую в Иисуса Христа, его Сына, Господа нашего.
Слова молитвы как будто прохладной струей омывали разгоряченную голову
Фрэнсиса, унося сомнения, успокаивая, очищая, — он весь словно растворился в
молитве.
Голос Илии вторил ему:
— Верую в Духа Святого, святую Католическую церковь, приобщение Святых
Тайн, в прощение грехов, верую в Рай и Ад и в бесконечность существования.
Амен.
...в прощение грехов...
Чувство стыда охватило душу Фрэнсиса: нужно было настоять на том, чтобы
Мадлен рассказала Лине всю правду об ее отце. Или он сам должен был все
рассказать девушке.
Фрэнсис понимал, что ему не может быть никакого прощения до тех пор, пока он
не сделает все как должно.
— Святой отец? — Голос миссис Фиорелли вернул его к действительности.
Фрэнсис тряхнул головой, отгоняя грустные мысли, и улыбнулся пожилой
женщине.
— Прошу меня простить, миссис Фиорелли.
— У вас вдруг сделалось такое грустное лицо, святой отец... — сказала
Илия. — Не представляю, что может так омрачить душу молодого священника?
Он мог бы солгать, мог напустить на себя непринужденный (приличествующий
служителю церкви) вид, но сейчас Фрэнсису не хотелось этого, да и сил не
было.
— Сожаления, наверное, — спокойным голосом ответил он.
Она вытянула дряхлую старческую руку и легким жестом коснулась его
подбородка.
— Поверьте мне на слово, святой отец. Жизнь очень коротка, и
единственное, что может вызвать сожаление, это то, чего вы не успели
сделать.
— Случается так, что уже поздно что-либо делать.
— Такого никогда не бывает, — уверенно сказала она. — Никогда не бывает
слишком поздно. Энджел лежал в неудобной позе на кровати и пристально изучал потолок.
Ему было очень плохо. Так паршиво, что и не передать. Болело, казалось, все
тело, а в тех немногих местах, где боли не было, чувствовалась страшная
слабость. Даже просто дыхание давалось Энджелу с трудом. Почему-то начали
мерзнуть пальцы. Поначалу он думал, что в этом нет ничего особенного. Но
когда холод подобрался к ногам...
Ослабление циркуляции крови...
Именно эти слова в какой-то момент произнесла одна из медсестер, но сейчас
Энджел понял, что под этим подразумевалось. Речь шла о смерти. Это был
конец. Жизнь медленно оставляла его тело. Ведь еще вчера он готов был
бороться со смертью, а сегодня вдруг почувствовал себя неимоверно уставшим.
Он неожиданно задумался: а ради чего, собственно, ему жить?! Само появление
такой мысли не на шутку испугало его. Он попытался было выбросить из головы
эти мучительные, ненужные сейчас мысли, но они против его желания
возвращались к нему вновь и вновь. Он прожил жизнь, так и не оставив после
себя никакого
настоящего следа. Сейчас он отчетливо
понимал это. Понять бы это раньше...
Вчера его навестил больной из соседней палаты. Том Грант.
— Это тихий ужас, — говорил Том. Он признавался в собственных страхах,
неуверенности и говорил об этом так, словно тут и стыдиться было нечего. Вел
себя так, как будто мужчина и не должен быть сильным.
Энджел поначалу вел себя как последний подлец и дурак. Ему не хотелось
видеть себя отраженным в Томе Гранте. Он не хотел признаться, что болен так
же тяжело, как Том.
— А, — сказал Энджел, — так, стало быть, ты уже можешь быть представлен
к званию
дважды пациент с пересаженным сердцем
?
Том слабо усмехнулся.
Эта усмешка сразу уничтожила разгоревшийся было в душе Энджела гнев. А
откровенность Тома окончательно сломила притворство, которым пытался
защитить себя Энджел.
— Самое отвратительное, — говорил Том, — это ждать донора. Ощущаешь
себя чудовищем, каким-то извращенцем, так как приходится ожидать смерти
другого человека. Как проклятие какое-то!
Энджел внимательно посмотрел на Тома, на его полное, распухшее от лекарств
лицо, на плохо сидящую пижаму, скрывавшую шрамы на теле. Затем посмотрел в
усталые глаза Тома — и у него возникло ощущение, что он видит в них
собственное будущее.
К своему ужасу, Энджел почувствовал, что готов разрыдаться. Он просто не мог
припомнить, когда еще испытывал подобное унижение.
— Ох дьявол... — пробормотал он и вытер рукавом пот с лица.
— Я пролил столько слез, сколько, наверное, не всякому ребенку удается
выплакать в детстве. Так что об этом не переживай. — Том пододвинулся
поближе. — Нужно сосредоточиться на мысли о том, насколько лучше будешь
чувствовать себя, когда все останется позади. Я понимаю, это нелегко — так
думать, но как только все кончится... Ты поймешь потом... ну, словно тебе
выпал огромный выигрыш.
Энджел вздохнул. Ах, как бы ему сейчас хотелось обладать такой простой и
незамысловатой верой.
— Со мной так не будет, поверь. Бог ни за что не даст мне другого
шанса. — Он криво усмехнулся. — Но роптать на это я не имею никакого права.
Я всю жизнь был таким идиотом, ты таких и не встречал, наверно, никогда!
— Не надо так о себе говорить, — перебил его Том. — Нечего замешивать
сюда мораль, добро или зло, или искупление грехов. На все это надо смотреть
только с медицинской точки зрения... Именно так вот просто. Хороших людей
убивают так же часто, как и плохих. Что же касается второго шанса, то могу
сказать: всякий человек имеет на него право.
Энджелу хотелось в это верить. Однако он прожил уже достаточно долго, чтобы
понять: он закоренелый, отъявленный эгоист. У него дьявольский характер,
испытания славой он тоже не выдержал. Ему ни за что не удастся измениться.
Он с этим смирился. Да и зачем ему сейчас меняться?! Какой в этом смысл?
Он умирает. Энджел окончательно осознал это, и после того как Том отправился
в свою палату, Энджел долго лежал неподвижно, прислушиваясь к себе, к своему
дыханию, к каждому новому удару все больше слабевшего сердца. Волна
одиночества нахлынула на него. Хотелось, чтобы хоть кто-то посидел с ним
возле постели, подержал бы его за руку, утешил, обнадежил.
Он не такой, как ты, Энджел. Его очень легко обидеть...
Он вновь припомнил эти слова Мадлен. В своей жизни ему довелось любить лишь
двух людей — Фрэнсиса и Мадлен. И он как-то сумел им обоим причинить боль.
Все безумие этой ситуации заключалось в том, что он совершенно не хотел
этого, по крайней мере осознанно. Внезапно Энджел задумался о прошлом, о том
времени, когда однажды его старший брат которому было тогда от силы лет
восемь, никак не больше, — спрятал Энджела от пьяной матери и попытался
(безуспешно, правда) перевести ее гнев на самого себя. Вспомнил, как они,
еще совсем маленькими, забирались с Фрэнсисом в свое укромное местечко,
расположенное среди деревьев, неподалеку от трейлерной площадки, и делились
друг с другом разными мальчишескими секретами.
Куда же все это делось, что случилось с Энджелом с тех пор?..
Он медленно протянул руку, взял телефонную трубку и набрал номер Мадлен,
оставленный ею. На третьем гудке включился автоответчик.
Энджел оставил свое послание и положил трубку на рычаг.
Энджел уже почти заснул, когда вдруг услышал звук открываемой двери. Кто-то
тихо вошел в палату.
Он с облегчением подумал, что пришла медсестра с очередной порцией лекарств.
Открыв глаза, Энджел увидел высокого мужчину, стоявшего напротив двери. У
него были пшеничные волосы, бледная кожа и голубые глаза. Одет он был в
серый свитер и потертые джинсы. Энджел не сразу понял, кто бы это мог быть.
И внезапно догадался.
— О Господи, — прошептал он. — Неужели ты, Франко?
— Привет, Энджел. — Прошло много лет, но голос его оставался все тем
же.
В первую минуту Энджел был в совершенном восторге.
Слава
Богу, что хоть кому-то еще есть до него
дело, хоть одна живая душа пришла его проведать. Затем он вспомнил о Мадлен,
о Фрэнсисе и Мадлен, и волна ревности накатила на него, отчего радость сразу
померкла. Но через мгновение он уже почувствовал себя виноватым в том, что
предал Фрэнсиса, причинил ему столько душевных страданий. Энджел принужденно
улыбнулся.
— Так рад видеть тебя, братишка! Как хорошо, что ты нашел время прийти!
Фрэнсис вздрогнул, как от удара. Энджел тотчас же почувствовал себя полным
ничтожеством. Но ведь у них иначе и не бывало: о чем бы они ни говорили с
братом, Энджел никогда не находил нужных слов.
— Давно ты здесь?
— Я бы не сказал, — Энджел после нескольких неудачных попыток смог
наконец сесть на постели. — В Орегоне у меня случился еще один сердечный
приступ, и они самолетом доставили меня вот сюда.
—
Еще один?! Энджел пожал плечами.
— Врачи говорят, что произошел
сбой,
просто сбой в работе сердца, но у меня такое ощущение, словно это
самый что ни на есть настоящий приступ.
— Но все будет в порядке, я надеюсь?
— Я всегда выкарабкиваюсь, знаешь ведь сам. — Энджел хотел сопроводить
свои слова легкой улыбкой, но улыбка не вышла. — Они накачали меня кучей
лекарств, для того чтобы перевезти сюда. Еще раз накачают — и отправят
домой. Так что не переживай.
Фрэнсис взял стул и сел у кровати. Он выглядел сейчас старше своих тридцати
пяти лет, в голубых глазах сквозила грусть, и от этого Энджел чувствовал
себя как-то не в своей тарелке. Ведь Фрэнсис всегда слыл неисправимым
оптимистом.
— Ну а как твои дела, Франко? Фрэнсис не улыбнулся.
— Ничего себе вопрос! Попробуй ответь так сразу. Столько лет прошло...
Что именно ты хотел бы от меня услышать? Что-нибудь вроде
у меня все
отлично. А ты как?
Вот и опять Энджел спросил что-то не т
...Закладка в соц.сетях
