Жанр: Любовные романы
Снова домой
...ему в ухо. Он еще помнил, как она потянула его за руку.
Так на карусели Энджел и сам никогда еще не катался. Когда он смотрел вниз,
мир представал в совершенно новом обличье. Незаметна была грубоватая
карнавальная мишура, не видна была грязь, выхватываемая яркими лучами
прожекторов, не бросались в глаза пошлые дешевые призы, ожидавшие
победителей на празднике. Оставались только призрачный свет фонарей,
движение, волшебство.
Энджел привлек к себе Мадлен вместе с ее шатким сиденьем. Он захотел ее со
всей страстью семнадцатилетнего парня, который впервые в жизни по-настоящему
влюблен. Он провел ладонью по ее руке и ощутил внезапный сильный озноб.
Мадлен повернулась к Энджелу — и у него радостно запрыгало сердце: глаза ее
сверкали любовью, в .тер откидывал назад ее волосы, лицо освещали, казалось,
луна и звезды.
Я люблю тебя, Энджел Демарко
.
Я люблю тебя, Мадлен
, — произнес он в ответ, чувствуя, как на глаза
наворачиваются предательские слезы. Но Энджелу не хотелось вытирать их. В то
мгновение он чувствовал себя рядом с Мадлен счастливым, спокойным,
уверенным.
Потом, крепко взявшись за руки, они долго бродили, и Энджел был прямо-таки
поражен окружавшим его ночным волшебством. Для парня, всю жизнь прожившего в
грязном трейлере рядом с матерью-алкоголичкой, все это и вправду казалось
совершенно необычным, кружившим голову.
Во всех киосках, мимо которых они проходили, Энджел покупал Мадлен мягкие
игрушки, какие-то дурацкие сувениры, стаканчики. Но лучше всего ему
запомнилась самая последняя покупка.
Сережки
, — прошептала Мадлен ему на ухо, указав на прилавок. Энджел сразу
понял, отчего она выбрала именно их: сережки были такими простыми, что найди
их Алекс в ее вещах — он был бы искренне шокирован. Мадлен, носившая жемчуг,
бриллианты, изумруды, никогда не покупала себе столь дешевых и безвкусных
украшений.
Он отдал восемь долларов четвертаками — и положил подарок ей на ладонь.
Выражение ее глаз при этом было таким счастливым, что Энджелу ничуть не было
жаль потраченных денег.
Позднее они гуляли в Каррингтон-парке, валялись под раскидистым вековым
дубом, обнявшись и глядя на усыпанное звездами небо. Они говорили и все
никак не могли наговориться: поверяли друг другу свои секреты, обменивались
клятвами, рассуждали о своем будущем. Затем она повернулась к Энджелу и чуть
дрожащим голосом сказала, что беременна.
Он ощутил радость и вместе с тем — сильнейший страх. Радость от сознания
того, что сделается отцом, и страх при мысли, что не сумеет оказаться
достойным этого.
Энджел сделал то, что Мадлен и ожидала от него: привлек ее к себе,
поцеловал, поклялся, что они всегда будут вместе. В тот момент Энджел верил
каждому своему слову.
Бледный рассвет пришел на смену волшебной ночи, постепенно появлялись
розовые и пурпурные тени. Когда Энджел и Мадлен собирались уходить каждый к
себе домой, она вытащила из ушей сережки и долго их разглядывала.
— Я не могу принести их домой. Отец... ты же знаешь, он сразу заметит.
Энджел взял сережки.
— Я буду хранить их.
— Слушай, а давай спрячем их здесь? И тогда под этим дубом навсегда
останется напоминание об этом дне. Когда мы состаримся, будем приходить сюда
вместе с внуками.
Энджел до сих пор отчетливо помнил, как от слов Мадлен у него защемило
сердце от любви.
Завернув сережки в дорогой с вышитой на уголке монограммой платок Мадлен,
Энджел зарыл их под деревом.
Мадлен следила за ним влажными от слез глазами.
— Мне домой пора, — прошептала она.
...В следующий раз он увидел ее, сидящей на скрипучей материнской тахте:
Мадлен говорила о будущем ребенке.
Он понимал, что тогда говорил совсем не то, что надо, не то, что она так
хотела услышать. Но слова вырывались помимо его воли. Он был чудовищно
напуган. Целую неделю потом, почти каждый день, он звонил ей, но, когда к
телефону подходил отец, Энджел бросал трубку. Наконец он набрался смелости,
пришел к ее дому и увидел решетку на окне комнаты Мадлен. Тогда-то он сразу
понял, что произошло, — Алекс узнал о ребенке.
Энджел помчался домой. Никогда он не был так сильно напуган. И тогда он
поговорил с единственным человеком, которому мог излить душу. Фрэнсис сразу
сказал, что Энджелу
надлежит хоть раз в жизни поступить так, как требуют
долг и совесть
.
Энджел искренне пытался именно так и сделать. Через весь город, под дождем,
он поехал к ней домой. Сначала Энджел был исполнен самых что ни на есть
благородных намерений, но с каждой проделанной милей страх все более
сковывал его душу. Когда Энджел подъехал наконец к дому, в котором жила
Мадлен, он дрожал как осиновый лист. Он заранее боялся того, чего она была
вправе потребовать от него. Страх буквально парализовал Энджела.
Он помнил, что долго стоял напротив ее дома, глядя на серый фасад. Больше
всего ему хотелось тогда развернуться и задать стрекача. Он был уже готов к
этому, но тут заметил тень на фоне ярко освещенного окна ее спальни. Энджел
вспомнил, как на карусели она сказала:
Я люблю тебя
.
Это приободрило его, и он, припарковав велосипед у забора и подняв воротник,
чтобы хоть как-то защититься от дождя, двинулся по дорожке к дому и громко
постучал.
Послышались шаги, затем лязг открываемого замка, и дверь распахнулась.
В дверях стоял настоящий Бог в костюме от братьев Брукс и с бокалом мартини
в руке. Никогда раньше Энд-желу не доводилось видеть такого крупного и
властного мужчину. Голос у него был гулкий и громкий, как будто он говорил в
водосточную трубу.
А, так ты и есть тот грязный подонок, который трахнул
мою дочь?
Остаток разговора Энджел помнил довольно смутно. В продолжение всей беседы
он испытывал стыд и раскаяние, слитного же воспоминания у Энджела не
осталось: лишь отдельные выражения ее отца, жалившие душу, как отравленные
стрелы.
Кем ты себя воображаешь, считая, что вот так запросто можешь являться ко
мне и стучаться, как к себе в дом, а?! Ты же просто ничтожество, понимаешь?
Ты — никто!
Каждое слово было как удар наотмашь. И с каждым новым словом Энджел
чувствовал себя все меньше и меньше ростом, пока наконец от него вообще
ничего не осталось.
Сколько тебе нужно, парень, чтобы ты навсегда исчез из ее жизни? Тысяча?
Пять тысяч? Десять? Что ты скажешь, сопляк, если я уволю твою пьянь-мамашу,
а?! Думаешь, я не знаю, что она работает у меня на шахте? В жизни бывает
много неожиданных поворотов, чтобы ты знал
.
Энджелу потребовалась минута, чтобы до него дошел смысл сказанного, и в
конце концов он сообразил: Алекс предлагает ему сделку.
Десять тысяч, парень, подумай хорошенько...
Конечно, он не хотел и думать ни о чем подобном, но слишком уж заманчивым
было предложение.
Ты не герой, парень. Поэтому забирай деньги — и проваливай
.
Энджел закрыл глаза и увидел, услышал, ощутил все происшедшее как наяву. В
те минуты определялась, в сущности, вся его дальнейшая жизнь. Не надо было
ему вслед за Алексом входить в дом. Однако Энджел вошел. Не следовало идти
за Алексом в его сумрачный кабинет, но Энджел пошел туда. Он сразу услышал
звук выдвигаемого ящика стола, затем Алекс зашуршал чековой книжкой.
Энджел припомнил те последние мгновения, когда еще можно было сказать
нет
.
Только когда чек оказался у него перед глазами, когда Энджел увидел обилие
нулей — стало ясно, что отступать поздно.
Алекс нутром почувствовал, что творится в душе Энджела, и повел себя как
опытный охотник, загнавший жертву.
А что бы ты мог дать Мадлен?! Жалкое существование в вонючем трейлере?!
Пиво и телевизор после ужина?! А сам бы, как твоя пьянчуга-мать, всю жизнь
копошился бы в дерьме?! Так, может, все-таки возьмешь деньги и уберешься подобру-
поздорову из этого города?!
Энджел подумал о своих родителях, которые — Алекс точно выразился — всю
жизнь копошились в дерьме, а приходя домой, напивались и вымещали на нем
свою злость.
Алекс помахал чеком у него перед носом.
Я видел тысячи сопливых мальчишек вроде тебя. И могу сказать наверняка: ты
— никто, и ничего путного из тебя не выйдет. Ты даже не достоин стирать пыль
с ее обуви, ясно?!
Энджел, призвав на помощь Бога, собрал всю свою отвагу. Я могу стать
хорошим отцом
. Но пока Энджел просто произносил эту фразу, он понял, что
говорит неправду. Алекс тоже понял это и рассмеялся.
Что из того? Завтра она сделает аборт. Или ты вообразил, будто она родит от
тебя?! Черт побери, заруби себе на носу: она из семейства Хиллиард!
Энджел почувствовал явное облегчение. Даже сейчас, много лет спустя, ему
было нестерпимо стыдно при мысли о том, какое сильное он тогда ощутил
облегчение.
Забирай деньги, парень. Все это — твое
.
И Энджел взял чек и, зажав его в кулаке, повернулся и бросился вон из дома.
Мысленно он повторял себе, что можно ведь и денежки потратить, и остаться с
Мадлен. Но когда Энджел сел на велосипед, он так остро осознал всю правду,
что его чуть не вывернуло наизнанку. Он бросал Мадлен именно потому, что
хотел ее бросить. Потому что не чувствовал в себе
достаточно сил, чтобы поступить работать на какую-нибудь паршивую фабрику,
воспитывать ребенка.
Никакого ребенка не будет
. Он хотел, чтобы эта мысль успокаивала, но
получилось так, что она лишь ухудшала и без того омерзительное состояние, в
котором он пребывал.
Он боялся. Господи Боже, как ему было страшно вот так взять и швырнуть в
грязь все свое будущее, все свои благие намерения!
Обернувшись, Энджел увидел в окошке бледное лицо Мадлен, заштрихованное
каплями дождя.
Затем вскочил на велосипед брата и помчался прочь, изо всех сил крутя
педали. Чек оттягивал карман, как тридцать пресловутых сребреников.
Энджел шумно выдохнул. В мыслях он еще мчался прочь от ее дома, набирая
скорость, но вдруг... оказался на том месте, с которого все началось.
Я зову ее Лина...
Всплывшие в памяти слова вернули его к настоящему. И почти сразу же он
почувствовал страшной силы толчок в груди.
Энджел прикрыл глаза и затаился, стараясь дышать как можно осторожнее, чтобы
вдох был неглубоким. На лбу выступил холодный пот и струйками потек по лицу.
Энджел хотел дотянуться до кнопки вызова медсестры, но рука как-то сразу
ослабела, сделалась неподъемной.
Кардиометр, уже несколько секунд пищавший все более и более отчаянно,
наконец включил сигнал тревоги.
Перебои в работе сердца
.
Энджел старался дышать ровно. Казалось, что тело превратилось в жесткую
клетку, со всех сторон его обволок мрак. А в груди все нарастала боль.
Какой-то частью сознания Энджел отметил, что резко распахнулась дверь
палаты, прямоугольник света упал на пол, громко зазвучали сразу несколько
возбужденных голосов. Он слышал как сквозь пелену, что его несколько раз
звали по имени, однако он ничего не мог ответить. Все тело вдруг сковала
смертельная усталость. Он потерял счет времени.
Затем Энджел ощутил легкое прикосновение. Через какофонию разнообразных
звуков донесся ее голос:
— Энджел?
Он попытался протянуть руку, но тело уже не слушалось его. Он превратился в
какой-то мешок с костями — совершенно безвольное существо. Сил хватило
только на то, чтобы разлепить глаза.
Над ним склонилась Мадлен. Верхний свет падал так, что над ее аккуратно
причесанными волосами образовалось подобие нимба. На мгновение Энджелу
почудилось, что он кружится на карусели из далекого прошлого и видит Мадлен
на фоне усыпанного звездами неба.
— Мэд, — слабым голосом хрипло произнес он.
— Не смей умирать, Энджел Демарко! Не смей, слышишь?! — Она отвернулась
и спокойным уверенным голосом отдала несколько приказаний. Звук ее голоса
несколько успокоил Энджела. Затем Мадлен вновь повернулась к нему и провела
рукой по его влажному лбу. — Ничего, все будет хорошо, Энджел. Найдем тебе
сердце, обязательно найдем. Ты только раньше времени не сдавайся.
Ее лицо то маячило у него перед глазами, то расплывалось и исчезало.
— Энджел, не спи!
Веки стали неподъемно тяжелыми, Энджелу хотелось ей что-то сказать, но
мысль, едва возникнув в мозгу, тотчас куда-то исчезла.
— Отек легких, — свистящим шепотом обратилась Мадлен к медсестрам. —
Журнал записей мне, быстро. Да пошевеливайтесь же вы, Господи Боже.
Казалось, Энджела должны были напугать эти слова, но он уже не способен был
что-либо чувствовать, в том числе страх.
Глава 14
Осеннее вечернее свежее небо окрашивалось у горизонта в различные оттенки
розового, бледно-лилового и голубого.
Фрэнсис сидел в позе йога на жестком полу Килсенс-рум и не отрываясь смотрел
в огромное, от пола до потолка, окно, до краев заполненное ночной тьмой. На
ближайшем дереве время от времени хрипло переговаривались вороны. Фрэнсис
отчетливо слышал доносившийся скрежет их когтей о ветки. Только-только
закончился день, наступило как раз то время, когда лошади и коровы на
соседних фермах уже получили и съели свою порцию сена, когда олени
выбирались из леса, надеясь до наступления холодов полакомиться еще кое-где
оставшейся свежей травой.
Плотные серые тучи наплывали друг на друга, роняя на землю крупные скупые
капли дождя. Ветер изредка бросал в стекло пригоршни пожухлых листьев.
Сосновые иголки густо усыпали землю, лепились к стеклу, собирались на белом
карнизе.
— Отец Фрэнсис?
Фрэнсис отвел взгляд от окна и посмотрел через всю комнату на собравшуюся у
камина группу людей. Яркие языки пламени отбрасывали на сосредоточенные лица
рыжие неровные отблески. Все смотрели сейчас на отца Фрэнсиса.
Шла шестая их совместная ночь, последняя перед тем, как каждая супружеская
пара на целых двое суток будет предоставлена самим себе и сможет заняться
тем, чем считает нужным. Фрэнсис оглядел собравшихся и улыбнулся.
Выполняя обязанности священника, Фрэнсис, как обычно, восстановил веру в
Бога и веру в человека. Конечно, его не оставляли серьезные сомнения, когда
приходилось давать людям с куда более богатым жизненным опытом какие-либо
советы. Но за эти несколько дней и ночей, проведенных здесь, он сумел
увидеть вполне ощутимый результат своих усилий. Скажем, чего стоил один тот
факт, что Джо Сантьяго, направляясь в обеденную залу, как бы невзначай, взял
под руку свою жену. Или, например, с каким удовлетворением Фрэнсис отметил
робкую улыбку Леви Абрамсона, адресованную его невесте, когда та заговорила
об их детях. В глазах подопечных отца Фрэнсиса постепенно засияла надежда,
обещавшая превратиться со временем в нечто большее.
И это, в свою очередь, укрепляло веру самого Фрэнсиса.
— Святой отец, — обратился к нему Томас Фитцджеральд, стараясь вновь
вовлечь его в общий разговор.
Фрэнсис ответил улыбкой.
— Простите, я немного задумался...
— Может быть, на вас снизошло божественное откровение? — с улыбкой
поинтересовался Леви.
Фрэнсис хотел было ответить, однако вовремя остановил себя. Что-то не вполне
определенное, трудно распознаваемое обнаруживало свое присутствие в комнате.
Фрэнсис чувствовал, как будто к нему кто-то тихо обращается.
Неужели это так просто?
— Видите ли, Леви, — задумчиво произнес он, тщательно подбирая слова. —
Возможно, что именно так. Потому что, может статься, божественное откровение
приходит вовсе не так, как мы обычно себе представляем.
Томас подошел поближе.
— Что вы имеете в виду, святой отец?
Фрэнсис некоторое время задумчиво смотрел на язьжи пламени в камине,
наслаждаясь идущим оттуда теплом, видом красноватых отблесков и уютным
потрескиванием объятых пламенем поленьев. Внезапно Фрэнсис ощутил
присутствие Бога необычайно близко: уже много лет он не испытывал ничего
подобного.
— Не исключено, что мы все собрались сейчас здесь именно по Божьей
воле. Возможно, Господь тем самым хочет указать нам путь и посмотреть,
поймем ли мы, что именно нужно делать. А путь всегда непрост: через дождь,
ветер, снег.
В комнате стало тихо-тихо. Все старались почти не дышать. Оглядевшись вокруг
себя, Фрэнсис почувствовал, как сильно эти люди верят его слову, верят в
Господа, в самих себя и все человечество.
Доброта. Надежда. Вера.
Все это он чувствовал в атмосфере комнаты.
— Вот взять в качестве примера вас, Джозеф, — мягко продолжил он, глядя
в глаза своего собеседника. — Вы любите Марию, и она тоже любит вас. Но как-
то случилось так, что за годы совместной жизни вы потеряли некогда
обретенный путь. И все-таки вы поняли, что должны приехать сюда, — и вот вы
уже идете с Марией под руку, понимая, что это она — та самая женщина, с
которой вам суждено и дальше идти по жизни. Может быть, вам стоит оторвать
взгляд от земли, не тратить все усилия на поиск верного пути? Просто
возьмите Марию под руку и идите, веря, что почва под ногами тверда. Господь
наградил вас и вашу жену даром любви, а это уже само по себе немало.
— Ну едва ли все так уж просто, — возразил Томас. Он тяжело вздохнул, и
Фрэнсис почувствовал, сколь глубокие сомнения испытывает его собеседник. — Я
люблю свою жену всей душой, но дело в том, что она хочет того, чего я не
хочу.
— Вы уверены? — спросил Фрэнсис.
На секунду Томас прикрыл глаза, как бы обдумывая свой ответ. Затем сказал:
— Мне двадцать семь лет. И я еще не готов стать отцом.
— Вы говорили ей об этом? — поинтересовался Леви. И опять Томас тяжело
вздохнул.
— Тысячу раз. Я постоянно говорю ей, что не хочу ребенка.
Фрэнсис дружески улыбнулся Томасу.
— Это совсем другое дело, Томас. Томас изобразил на лице удивление.
— Что вы имеете в виду?
—
Я не готов стать отцом
— это вовсе не то же самое, что
я не хочу
ребенка
.
— Но я тысячу раз ей говорил, что я не готов стать отцом.
— В самом деле? — мягко переспросил Фрэнсис. — Вы именно так ей
говорили? Или перемешивали эти слова с другими, жесткими и грубыми, которые
могли вызвать у вашей жены чувство отвращения?
Томас отвернулся к камину, некоторое время смотрел па огонь.
— Может быть, — выдавил он наконец И чуть погодя добавил: — Вполне
возможно.
— Помню, когда мне было столько же, сколько вам сейчас, — сказал
Джозеф, — я тоже дико боялся сделаться отцом. У нас в семье не было тогда
денег, я не мог устроиться на работу. Но в один прекрасный день Мария
встретила меня в дверях с бокалом вина и объявила, что у нас будет ребенок.
Я рассмеялся, обнял ее, мы вместе выпили вина, а затем вместе пошли под душ
и там расплакались. — Глаза его увлажнились, он слабо улыбнулся. — А когда
появилась на свет Мэгги и я впервые взял ее на руки... я в мгновение
изменился... Словно сразу повзрослел, сделался опытнее. И вот, кажется,
секунда прошла. Моя Мэгги стала зубным врачом, сейчас живет в Нью-Джерси.
Иногда мне так сильно ее не хватает, что даже страшно делается.
— Ни один мужчина не чувствует, как правило, что готов стать отцом, —
кивнув, сказал Тэд Кэнфилд. — Это похоже на тот путь, о котором нам говорил
сейчас святой отец. Она беременеет, и тебе только остается молить Бога,
чтобы под ногой оказалась твердая земля.
Томас посмотрел на священника.
— Скажите, а вам когда-нибудь хотелось иметь детей?
Вопрос прозвучал совершенно неожиданно для Фрэнсиса. Он оглядел мужчин,
одного за другим, понимая, что ему следует как можно скорее переменить тему
разговора. Ведь он был священником, их духовным наставником и потому должен
был скрывать от паствы свои затруднения и сомнения. Но сейчас ему претила
необходимость скрытничать. Хоть раз в жизни Фрэнсису захотелось сделаться
таким же, как и все эти люди. Захотелось быть равным среди равных, открыто
говорить о том, что ему далеко не безразлично. Смущенный собственной
откровенностью, он заговорил медленно, подбирая слова:
— Я всегда хотел быть священником. Моя мать говорила, что это — мое
призвание. Но все, что я хотел от церкви, — это успокоения. Я был совсем еще
молодым, когда поступил в духовную семинарию. И там мне сразу же очень
понравилось.
Он посмотрел на свои руки, сложенные на коленях, и подумал обо всех
молитвах, которые обращал к Господу, вспомнил все сны, которые видел за
много лет. В серые годы детства церковь сделалась для Фрэнсиса отдушиной,
убежищем от всех бед. Там никто не напивался, никто не орал на него, не
пытался его ударить. Там были тишина и покой, и Фрэнсис знал, что именно с
церковью он свяжет свою жизнь.
Но даже много позднее, когда он осознал, как это непросто — быть
священником, когда он понял, что во имя Господа нужно уметь жертвовать
буквально всем на свете, — даже тогда Фрэнсис не отступился. Сейчас, став
много старше и имея возможность издалека взглянуть на свое прошлое, он мог
уверенно сказать себе, что тогда, давным-давно, когда он просил Мадлен выйти
за него замуж, на самом деле ему надо было вовсе не это. В его сердце в то
время ярко пылал огонь веры, и сама Мадлен прекрасно понимала, что движет
им.
— Вы сожалели когда-нибудь? — спросил Джозеф. — Я имею в виду, обо всем
том, от чего пришлось отказаться в жизни?
Сожаление. Такое сильное слово, и с ним рядом всегда
идут грусть и боль.
— Нет, — тихо ответил Фрэнсис, понимая, что не лжет. Никогда не сожалел
он о выбранном в жизни пути. Быть священником значило для него жить
полнокровной духовной жизнью, обладать достаточными душевными силами, чтобы
сострадать, сочувствовать, служить людям. И только через много лет Фрэнсис
начал не то чтобы сожалеть, а...
Хотеть... Да,
хотеть
— верное слово. Ведь и вправду
ему пришлось отказаться слишком от многого.
И бывали моменты, когда Фрэнсис, возвращаясь к себе, в тихую, темную,
холодную спальню, плакал обо всем том, чего в его жизни так недоставало. Обо
всех порывах души и сердца, осуществить которые он не имел права. Каким
потрясением было для Фрэнсиса, когда он, впервые взяв на руки кричащую Лину,
понял, что это не его дочь и что она никогда ею не будет. Или когда он,
глядя в глаза Мадлен и видя в них любовь, должен был сохранять
невозмутимость и бесстрастие.
— Случается, — продолжил наконец Фрэнсис, — что я тоже хочу многого,
чего мне недостает: жену, детей, семью. Но я не могу также жить и без моей
веры. Человеку не дано иметь все, что он хочет. И потому всегда нужно уметь
чем-то жертвовать.
— А я думаю, что мы
можем получить в жизни все,
чего хотим, — возразил Леви. — Вопрос только в том, хватит ли у нас на все
это времени.
— Точно, — поддержал его Джозеф. — Иногда приходится перевернуть свою
жизнь кверху дном, чтобы понять, как все есть на самом деле.
— Но святой отец правильно сказал, — заметил Томас, — любовь есть дар
Господа. А уж как мы сумеем распорядиться этим даром — дело каждого из нас.
Фрэнсис не желал думать об этом. О том, что могло бы произойти, если бы у
него хватило мужества резко переменить свою жизнь. Он посмотрел на часы.
Было семь часов вечера.
— Итак, у нас осталось полчаса. — Он вытащил пачку желтых листов и
несколько авторучек. — Я хочу, чтобы каждый из вас сейчас написал письмо
собственной жене. Описал бы свои чувства, страхи, надежды, мечты, если это
возможно.
Томас вопросительно приподнял бровь.
— И для этой цели вы, святой отец, взяли эти желтые официальные бланки?
Чтобы на них мы писали романтические признания? — Он рассмеялся. — Сразу
могу сказать, что вам никогда прежде не доводилось писать любовных посланий.
Разбирая бланки и авторучки, все заулыбались. Затем каждый нашел для себя
удобное местечко и начал писать. В наступившей тишине слышно было, как ручки
шуршат по бумаге.
А вам, святой отец, хотелось когда-нибудь иметь детей?
Хотелосьхотелосьхотелосьхотелось... Слово это звучало в душе вновь и вновь,
проникая в самую глубину сердца Фрэнсиса. О, если бы они знали, как ему
этого хотелось! Как хотелось всего остального, чего он никак не мог себе
позволить.
Он представил Мадлен и Лину и мысленно произнес их имена. На мгновение ему
даже показалось, что любимые образы предстали перед ним, и Фрэнсис робко
протянул руку, желая коснуться их, прижать к себе.
Любовь —
дар Господа Бога... А ведь Мадлен любит его, Фрэнсис знает это, всегда знал.
Он тихо вздохнул. Сколько раз, обращаясь ко многим людям, он говорил о
любви, как о божественном даре, но только, пожалуй, в эту самую минуту понял
глубинный смысл этой фразы:
Любовь
—
дар Господа Бога. Фрэнсис знал, что любовь к Мадлен по канонам его религии греховна, сердцем
отказывалс
...Закладка в соц.сетях
