Жанр: Любовные романы
Снова домой
...аза...
Он попытался еще раз. Наконец обнаружил, что она сидит рядом, и лицо ее почему-
то скрыто под маской. На мгновение он вновь почувствовал себя
семнадцатилетним,
а рядом была его Мадлен.
Он попытался вспомнить, где сейчас находится и почему
она рядом с ним.
И тут Энджел ощутил сердцебиение, сильное и четкое. Та-там, та-там, та-
там...
Он крепко зажмурился. Все звуки теперь отступили, и он только слышал, как в
груди стучит то ли его собственное, то ли чье-то чужое сердце. Ему хотелось
протянуть руку и вырвать из тела все эти трубки и иголки. Но руки были
слабыми и дрожали.
Никогда раньше ему не доводилось испытывать такого сильного чувства потери,
такого полного опустошения. Сердце билось в груди, но было совершенно чужим,
не принадлежало ему. Он чувствовал это: оно колотилось слишком сильно, раня
обезображенную грудную клетку. И где же его собственное сердце? Оно было
слабое, больное, но оно было его
собственное,
и вот сейчас его не стало. Лежит, наверное, теперь в каком-нибудь
помойном ведре...
Его сердце, в котором жили такие грандиозные замыслы, такие фантастические
мечты...
— Господи Боже, — прошептал он хрипло и сам не узнал своего голоса. На
него напал страх.
Господи, даже и голос у него изменился. От прежнего Энджела ничего не осталось, совершенно ничего...
И тут в сознании у него всплыло одно лишь слово, и Энджел внутренне
содрогнулся, у него перехватило дыхание от испуга.
Донор. Он заставил себя открыть глаза и посмотрел прямо в глаза Мадлен. Он
чувствовал, что слезы текут у него по щекам. Но сейчас это было ему
решительно все равно.
— Кто?!
Она вздрогнула, словно ее ударили.
— Энджел, — сказала она таким тихим, завораживающим голосом, что у него
на минуту закружилась голова. Хотелось бесконечно слушать ее голос, смотреть
ей в глаза. — Не нужно сейчас об этом думать. Лежи и отдыхай. Операция
прошла успешно. Ты выздоровеешь. Все будет хорошо.
Операция. Энджел вновь вспомнил о собственном сердце, о
своем бедном никчемном сердце, и к глазам подступили слезы. Он как будто
скорбел, только не вполне понимал, по кому или чему именно. Он просто
чувствовал, что в его груди бьется чужое сердце. Оно так быстро гоняло
кровь, что рукам и ногам стало жарко. Удивительно, но он подумал, что
недавний холод в груди был все-таки лучше этого подозрительного тепла. Этого
невыносимо сильного биения внутри тела. Но вопрос продолжал мучить его. Чье
именно это сердце? Он хотел снова потребовать ответ, но ему не хватало сил,
не хватало дыхания, чтобы произнести подряд так много слов. Боже, кто же
это, кто сидит теперь внутри него, поддерживая в нем жизнь, согревая руки и
ноги.
Мадлен погладила его по щеке, и Энджел даже закрыл глаза от удовольствия.
Хотелось сказать ей что-то, но
что? Что? На Энджела опять навалилась темнота, обступая его со всех сторон, мешая
сосредоточиться.
— Энджел, у тебя все будет хорошо, — послышался нежный успокаивающий
голос Мадлен, — как только пройдут последствия анестезии, сразу почувствуешь
себя лучше. Поверь мне. Ты не можешь сейчас собраться с мыслями, но в твоем
состоянии это совершенно естественно. Так и должно быть. Не переживай так.
Он чуть повернул голову, и она соскользнула с подушки. Из стоящего рядом с
кроватью кардиомонитора медленно ползла длинная бумажная лента кардиограммы:
на зеленом поле розовой линией отмечалась работа сердца. Какое-то время
Энджел никак не мог разглядеть, что перед ним находится. Но когда понял
наконец, то страшно испугался: на экране компьютера одна рядом с другой
пульсировали две розовые кривые: раньше там была только одна.
Энджел зажмурился от страха, а когда снова взглянул на монитор, там
осталась, как и полагается, только одна кривая, отмечавшая работу одного
сердца. Мысль о том, что в первый раз его просто подвело зрение, должна была
успокоить Энджела, но этого не случилось.
Он начал чувствовать, как кровь разносит по телу лекарства, перед глазами
все поплыло, но это уже было не важно. Чужое сердце по-прежнему билось,
билось, билось в груди...
— О Боже, — прошептал он. Никогда он еще не чувствовал себя так ужасно.
— Лучше бы я умер...
— Расслабься, Энджел. Поговорим потом...
Он почувствовал успокаивающее пожатие ее руки, почувствовал, как она вытерла
слезы с его щек. Ему очень хотелось выбросить все мысли из головы и заснуть.
Но ничего не выходило. Не имело никакого значения то, что она говорила ему,
ее уверения, что все будет хорошо, все пройдет. Ничего не пройдет, он знал,
чувствовал это.
Кто-то другой поселился внутри него.
Там, в тени дерева, где одиноко стояла Лина, было прохладно. Она стояла и
ждала, когда ее друзья придут на набережную. Наконец они появились, один за
другим, четко выделяясь на фоне голубого осеннего неба. Руки у всех были
засунуты в карманы, все дымили сигаретами. Издали слышались громкие голоса.
От их разговоров и взрывов смеха в ее сердце всегда рождалась какая-то
тоска. Она поднялась и повернулась в их сторону, чтобы услышать вместо
приветствия обычное:
Эй, Лина! Местечко для меня придержи...
Всякий раз, когда они приближались к ней, шаркая подошвами кроссовок о
пожухлую листву, с подпрыгивающими за спиной при каждом шаге рюкзачками, у
нее появлялось чувство, что она с ними — одно целое.
Их компания каждое утро встречалась перед школьными занятиями. Их заблудшие
души тянуло друг к другу. Они встречались, чтобы вместе подымить сигаретой,
выпить, покурить травки. Словом, чтобы не чувствовать себя одинокими.
Они считались трудными подростками. Все, от рядовых учителей и до директора,
знали это, и время от времени кто-нибудь из них обязательно приходил сюда,
на набережную, и пробовал читать им нотации. Однако учителям очень скоро
становилась ясна бессмысленность собственных действий, и подростков опять
оставляли в покое. И те потешались над беспомощностью взрослых, кичились
собственной отвагой, упивались своей независимостью.
Однако теперь Лина больше не чувствовала себя такой независимой. Ей очень
хотелось курить, но она боялась, что если затянется и выпустит дым, то
заплачет.
Сунув руки в карманы джинсов, она уселась на покрытый мхом камень. По обеим
сторонам от нее росли величественные кедры. Их куполообразные кроны
напоминали не совсем закрытые зонты.
— Эй, Лина! — крикнул ей Джетт, первым взобравшийся на вершину холма.
Он был одет во все черное, даже волосы перекрасил в черный цвет. Широко
расставив руки, он спрыгнул с камня вниз, громко ударившись о грунт
подошвами, и, ловко лавируя, сбежал вниз по склону с победным кличем. Тяжело
дыша, он остановился рядом с Линой.
Она смотрела на этого парня, по которому сходила с ума целых два года. И у
нее было такое чувство, словно она видит его впервые. У Лины даже ноги
ослабели, и неприятно заныло в желудке.
Джетт улыбнулся, сверкнув великолепными белыми зубами.
— Может, закурим?
Он всегда сначала говорил одно и то же.
— Конечно, — сказал она, запуская руку в карман. Вытаскивая пачку, Лина
сообразила, что давно выкурила все сигареты. Досадно, когда же это она
успела?!
Но тут в памяти всплыла прошедшая ночь, когда они прилетели в аэропорт
Ситэк. Мать сразу же отправила ее на такси домой...
В дом, где повсюду стояли и висели фотографии Фрэнсиса. Куда бы Лина ни
посмотрела, всюду встречалась с ним взглядом, чувствовала его присутствие,
слышала голос. Лина тогда не выдержала и, выскочив из своей комнаты на
крыльцо, села на качели, те самые, что подарил им на Рождество Фрэнсис. Она
плакала и курила без передышки, пока не вернулась из клиники мать.
— Извини, — посмотрев на Джетта, сказала Лина. — Кончились, ни одной не
осталось.
Он был явно расстроен этими словами.
— Да ладно, проехали...
Они некоторое время молчали, поджидая остальных. Еще вчера она непременно
попыталась бы заговорить с ним, привлечь к себе его внимание, но сегодня у
нее не было ни сил, ни желания делать это.
Услышав приближающийся шум голосов, Лина подняла голову и увидела нескольких
парней, которые показались на вершине холма. Через несколько мгновений все
собрались вместе, нашлись сигареты, подростки громко заговорили, раздался
чей-то хохот.
Лина смотрела на них, переводя взгляд с одного лица на другое, и ощущала
нарастающее отчуждение и неловкость. Странно, но сейчас, стоя в окружении
друзей, она чувствовала себя такой бесконечно одинокой, что опять хотелось
реветь.
Лине понадобилось несколько секунд, чтобы осознать: с ней никто не
разговаривает. Но еще через секунду Лина поняла, что ей это безразлично.
Вытащив из своего рюкзака термос, Джетт открыл крышку. Ухмыляясь, он
предложил:
— Кто хочет хлебнуть
Калуа
с кокой?
Все потянулись к термосу. Но прежде чем Джетт успел сам сделать первый
глоток, на холме появилась новая фигура.
— Эй, парни, вы что, звонка не слышали?! А ну, быстро в школу!
Все вскинули головы и увидели Вики Оуэн, новую директрису, стоявшую на
вершине холма. Возле нее вырос Симпсон, старший воспитатель, казавшийся
рядом с ней плохо одетым и уставшим. У него было странное выражение лица,
ничуть, впрочем, не удивившее Лину. Симпсон приходил сюда уже далеко не
первый раз: он отлично понимал всю бессмысленность таких появлений.
Поняв, что их накрыли, подростки весело загоготали и побросали в воду
окурки. Лина задумчиво наблюдала, как их течением понесло по воде вместе с
опавшими листьями.
Она вдруг представила себе, что какая-нибудь глупая птица может спикировать
и проглотить еще тлеющий окурок, а потом не сообразит, отчего это так горячо
стало в желудке.
— Эй, Лина Хиллиард. Я хочу поговорить с тобой. Голос мисс Оуэн вывел
Лину из задумчивости. Только сейчас Лина огляделась по сторонам и поняла,
что все ушли и она осталась одна.
Пожав плечами, Лина перепрыгнула через ручей и взобралась на берег.
Наверху ее поджидала мисс Оуэн, а в нескольких шагах от нее стояла Мадлен.
Лина со вздохом подняла глаза к небу.
— О Господи...
Мисс Оуэн отошла от Мадлен и Лины, подумала секунду и, не говоря ни слова,
ушла совсем. Лина следила взглядом, как директриса пересекла быстрым шагом
футбольное поле и скрылась в здании школы.
Только тогда Лина посмотрела на мать. Мадлен стояла от нее в каких-нибудь
десяти футах: волосы ее были в беспорядке, глаза покраснели и опухли от
слез. Вообще и мать, и дочь, узнав о гибели Фрэнсиса, совсем перестали
следить за собой.
— Чего тебе надо? — резко спросила Лина, прекрасно зная, чего хочется
матери. Она и сама хотела того же. Хотела, чтобы наконец наступило
облегчение от этого огромного, так неожиданно свалившегося на них горя. Но
рана была еще слишком свежа. Непросто было Лине окончательно осознать всю
тяжесть потери: каждый раз, когда звонил телефон, она инстинктивно думала,
что это Фрэнсис. Внезапное понимание того, что он больше никогда не
позвонит, причиняло нестерпимую боль...
Обе долго молчали, наконец мать заговорила первая негромким ровным голосом:
— Утром мне позвонила Вики Оуэн, сказала, где тебя можно искать. И я
подумала... решила, что нам нужно поговорить.
Лина проглотила комок в горле.
— Разве это вернет его нам? Мадлен горестно покачала головой:
— Пойдем, малыш, прогуляемся немного.
Лина посмотрела на мать, которая, повернувшись, медленно побрела через
футбольное поле. В голове у Лины мелькнула мысль, что можно никуда не идти,
просто исчезнуть куда-нибудь. Куда угодно. Но ей вдруг не захотелось
оставаться в одиночестве, а мать все-таки была единственным человеком,
понимавшим, что Лина сейчас чувствует.
И Лина двинулась следом. Они уселись под тентом, достаточно далеко друг от
друга. Но было такое чувство, что они — совсем рядом и главное — вместе...
Оглядевшись по сторонам, Лина обратила внимание на большое табло, где еще с
прошлой футбольной игры оставались надписи —
наши
и
гости
. По
деревянному забору ловко двигалась черная кошка, хлеща себя по бокам
хвостом, словно пантера.
Лина бывала тут не раз, но ни разу не посещала матч. Ей никогда не
доводилось слышать безумного рева зрителей на трибунах, стука шлемов, когда
игроки сталкиваются друг с другом. Ни разу вместе с друзьями она не болела
за школьную команду.
Когда-то, много лет назад, Лине очень всего этого хотелось. Тогда она
училась в седьмом классе и дружила с Карой Милсон — лучшей подруги у Лины
никогда не было. Лина тогда несколько раз пробовала затащить на игру свою
мать, но у Мадлен как раз были
жаркие деньки
— дни и ночи напролет она
сидела на больничных дежурствах. В тот год на школьном поле состоялось
несколько игр, но Мадлен так и не увидела ни одной. А уже на следующий год у
Лины появились приятели, которым до футбола не было никакого дела. Вечера
они часто проводили на берегу ручья, потягивая спиртное и пуская косячок по
кругу, если удавалось раздобыть травку.
Будь у Лины брат или хотя бы парень, оставайся ее подругой Кара — все,
наверное, было бы по-другому. Все, может быть, и сложилось бы иначе, знай ее
мать побольше о жизни подростков в обычной школе.
— Ты больше не приглашаешь меня на ваши футбольные встречи, — после
некоторого молчания заметила мать.
— Да, знаешь, я как-то уже отошла от всего этого, другие дела...
— Вроде того, чтобы смолить сигарету у ручья? Лина пожала плечами,
глядя на соседние тенты, земля под которыми была усеяна обрывками пакетов
из-под попкорна, оставшихся с прошлого футбольного матча.
— Мне послышалось, ты хотела со мной поговорить? Возникла долгая пауза.
Наконец Мадлен заговорила:
— Мне было шесть лет, когда умерла моя мать. Однажды вечером я пришла к
ней, пожелала
спокойной ночи
и отправилась к себе в комнату... А когда
проснулась, то ее уже не стало. Мне никто не говорил, насколько серьезно она
больна. Отец вообще не считал нужным рассказывать мне подобные вещи.
Наверное, готовил таким образом маленькую девочку к неизбежной смерти
матери. Вообще он много о чем не позволял мне говорить. — В голосе Мадлен
звучал удививший Лину сарказм. Она чуть нахмурилась. — И вот когда мама
умерла, я начала видеть мир совершенно по-иному. Поняла, что это вовсе не
безопасное для людей место.
Лина почувствовала, что на глаза опять возвращаются слезы, жгучие,
неудержимые. Она хотела вытереть их, но на нее напала такая апатия, что лень
было даже пошевелить рукой.
— Я всегда о нем думаю, мам. Он был и будет с нами. Лина чуть
всхлипнула и сморгнула слезы с ресниц.
— И не нужно сейчас говорить про рай и вообще все эти церковные штучки.
Это лишнее.
— Называй это, как хочешь, не важно. А вот что действительно важно, так
это попытаться заглянуть себе в душу и понять, во что именно веришь. Ведь
если нет никакой веры, вся жизнь твоя распадется на мелкие кусочки. Можешь
мне поверить, я знаю.
— И думать сейчас не хочу ни о чем таком, — усталым охрипшим голосом
сказала Лина. — А то я только и буду размышлять о том, что он ушел от нас и
больше никогда не вернется, о том, как сильно мне его не хватает.
— Как думаешь, что бы сказал тебе Фрэнсис, окажись он сейчас рядом?
На мгновение Лина как бы почувствовала присутствие Фрэнсиса, ей показалось,
что он шепчет ей что-то на ухо. Робкая улыбка скользнула у нее по губам.
— Посоветовал бы выбросить всех нынешних приятелей и спокойно пойти
домой.
— Вот, видишь. Значит, эта мысль уже приходила тебе в голову! Да,
именно так он и сказал бы.
Лина хотела было улыбнуться, но не смогла.
— Он терпеть не мог моих приятелей. Думал, мне от них ничего хорошего
не будет.
Мадлен молчала. Но это молчание было красноречивее слов.
— Я знаю, что он был прав, — призналась Лина. — Но я не знаю, как мне
быть. Что делать. И никогда прежде не знала.
— Даже самое большое путешествие всегда начинается с первого маленького
шага. Может, ты на Рождество пойдешь куда-нибудь развлечься, встретишься там
с совсем другими ребятами. Такая хорошенькая девушка, как ты, наверняка не
будет скучать без кавалеров.
Лина недоуменно пожала плечами.
— Да Джетт Родхэм сдохнет от скуки, если ему предложить пойти в школу
на танцы.
— Ну он — это ладно. А ты сама? Хотела бы пойти?
Едва ли Фрэнсис предложил бы ей подобное развлечение. Подумав, Лина решила,
что и ей самой эта идея не кажется блестящей. Хотя, если поразмыслить...
можно разок сходить на танцы, есть в этом что-то заманчивое... Лина
представила себе, как она в нарядном платье спускается по лестнице, и ее
фотографирует парень, смущенно улыбающийся из-за камеры. Подумала о матери и
мысленно улыбнулась, представив, как та стоит рядом с Фрэнсисом, обнимая его
за талию...
Впрочем, Фрэнсиса рядом с ней быть уже не может...
Лина резко поднялась.
— Не нужно заговаривать мне зубы глупой болтовней о балах, — сквозь
зубы процедила она. В душе вновь пробудилась боль утраты. Раньше Лина и
представления не имела, что бывает такая боль. — Это все мне не подходит. Не
в моем стиле, черт побери, все эти дурацкие танцы. Лучше уж оставаться
одной.
— Ох, девочка моя... — Мадлен вздохнула и протянула руку к дочери.
Лина
чувствовала, как от матери
исходит горячая волна любви. Перед глазами еще стояла картина: она
отправляется с парнем на танцы, и ее провожают стоящие рядом Фрэнсис и мать.
При воспоминании о Фрэнсисе у Лины все внутри сжалось. Ни слова не говоря,
она отвернулась, чтобы не видеть печального лица матери, и побежала от нее
через все футбольное поле. Она и сама не знала, куда бежит. Да это было и не
важно.
Ей просто хотелось оказаться где-нибудь подальше отсюда.
Глава 18
Мадлен надела на лицо маску, поверх обуви бумажные тапочки и направилась в
палату Энджела. Взглянув внутрь через окошко рядом с дверью, она увидела
стоящую около кровати и наблюдающую за показаниями кардиографа медсестру.
Быстро войдя в палату, Мадлен остановилась рядом с ней. Энджел неподвижно
лежал на кровати, лицо его было пепельного оттенка, он весь был опутан сетью
проводов и трубок. Две отводные трубки откачивали кровь из раны, через
которую трансплантировалось новое сердце. Кровь бежала по пластиковым
трубкам, собираясь в большой емкости, установленной в изножье кровати.
Вид у Энджела был сейчас на удивление безмятежный. Но Мадлен понимала, что
это кажущийся покой. Каждые полчаса специальные медсестры переворачивали его
с бока на бок, чтобы легкие могли нормально функционировать, чтобы в груди
не застаивалась кровь. Он и дышал через трубку, чтобы легкие получали
минимальную нагрузку. Огромные дозы иммунодепрессантов, которые вводились
Энджелу в первые сутки после операции, теперь были снижены, но одновременно
увеличились дозы антибиотиков.
Мадлен внимательно изучала показания приборов, стараясь не пропустить признаки возможных осложнений.
— Ну, как вам наш пациент?
Даже под маской было заметно, как медсестра улыбнулась.
— Нельзя сказать, что он всем доволен. Но физически он чувствует себя
хорошо: сердце работает четко, организм прекрасно реагирует на лекарства.
— Я тут немного посижу с ним. Вы можете пока передохнуть.
Как только медсестра вышла из палаты, Мадлен пододвинула стул к кровати и
села, взяв Энджела за руку.
— Что-то ты не очень спешишь нас порадовать, Энджел.
Он продолжал тихо лежать, дыша медленно и ровно.
Глядя на него, Мадлен никак не могла забыть страх в глазах Энджела,
появившийся после того, как он очнулся от наркоза. Сейчас Мадлен понимала,
какой ужас он должен был тогда испытывать, чувствуя ровное, сильное биение
чужого сердца в своей груди. Как страшно ему было при мысли, что кому-то
пришлось умереть для того, чтобы он выжил.
Впрочем, она-то знала, кому именно —
Фрэнсису. Что бы Энджел сказал, если бы знал правду?!
Она нахмурилась. С некоторых пор она уже не могла сказать себе, что хорошо
знает Энджела. Может быть, она никогда хорошо его не знала. Но в одном
Мадлен была уверена: узнай он правду, начнется что-то невообразимое... Тем
более если Энджелу станет известно, кто именно принял окончательное решение.
Хотя вряд ли кто-то с точностью может сказать, как он поведет себя. Как
вообще следует вести себя в такой ситуации? Мадлен, во всяком случае, этого
не знала. Возможно, Энджел испытал бы сильнейший приступ ненависти к самому
себе, пытался бы выяснить, действительно ли Фрэнсис был совершенно мертв уже
накануне операции или Мадлен вместе с хирургами позволили себе поторопить
события, слишком поспешно объявив брата умершим.
Но Мадлен совершенно точно знала, что будет гораздо лучше, если Энджел не
узнает правду о происхождении своего нового сердца, пока идет процесс
выздоровления. Это согласовывалось и с принятой в клинике политикой
относительно раскрытия личности донора.
Ее сомнения касались только того, что все-таки это была не совсем
стандартная медицинская процедура. На самом деле Мадлен боялась сказать
Энджелу правду, боялась взглянуть ему в глаза, услышать те слова, которые он
скажет ей. Она просто не знала, удастся ли ей жить по-прежнему после того,
как Энджел их произнесет. Вдобавок дело осложнялось еще и той неожиданной
истиной, которая недавно пришла к ней: Энджел появился и опять завладел
всеми ее чувствами и мыслями. Такая уж у него была особенность: привлекать к
себе души людей. И она вновь влюбилась в него, влюбилась как девчонка, как
будто они и не расставались, как будто не стали старше на целых шестнадцать
лет.
Насколько же сильней ее был Энджел, и как это притягательно действовало на
Мадлен. Даже сейчас, в этой палате, где он лежал, находясь между жизнью и
смертью, Мадлен видела перед собой удивительного, выдающегося человека.
За спиной Мадлен открылась дверь. Она обернулась как раз в ту минуту, когда
Крис входил в палату. Глаза над маской весело улыбались.
— Ну, как тут наш пациент?
Мадлен тоже не могла не улыбнуться в ответ.
— Лучше, чем многие в его положении. Отлично реагирует на вводимые
препараты.
Крис пододвинул для себя стул и уселся рядом. С минуту он проглядывал
показания контролирующих приборов, затем положил все бумаги обратно в
специальный кармашек, висевший на спинке кровати. После этого он посмотрел
на Мадлен.
— И что теперь? Что думаешь делать дальше?
Она не стала делать вид, будто бы не поняла его вопроса.
— Хочу заняться другими больными. Только не им. После того, как я... я
приняла решение о донорстве, у меня практически нет иного выбора. Оставаться
его кардиологом я уже не могу.
— Мы могли бы обсудить это на комиссии по этическим вопросам. Такие
решения с ходу не принимаются, ты это сама знаешь не хуже меня.
Она покачала головой:
— Попрошу Маркуса Сарандона, он все сделает, как надо.
Крис посмотрел на Энджела.
— А пациенту нашему что скажешь? Мадлен тяжело вздохнула.
— Я сама пока не знаю.
Как и все похороны вообще, эти были невыносимы.
Крематорий представлял собой великолепное здание из белого кирпича,
опирающееся на колонны. Здесь были и безукоризненно подстриженные лужайки, и
молодые дубки, обещавшие когда-нибудь сделаться мощными высокими дубами и
придать новым строениям респектабельность и величие. Этот крематорий был
сооружен с учетом симпатий американцев — их приверженности к стилю
безукоризненного семейного особняка, построенного в южном стиле,
свойственном давно ушедшей эпохе. Тогда под одной крышей сменялись одно за
другим многие поколения одной большой семьи, а жизнь была удобной и более
простой. Глядя на крематорий с фасада, можно было без особого труда
представить себе расположенное на заднем дворике тщательно ухоженное
семейное кладбище, окруженное невысоким аккуратным заборчиком.
Разумеется, все это было призвано именно производить впечатление. На самом
деле за зданием из белого кирпича простирались многие акры зеленой лужайки —
с откосами и холмиками, похожей на лужайку для игры в гольф. Клены и ольхи
стояли тут и там, роняя свои многоцветные листья на ровный зеленый ковер.
Мадлен и Лина стояли совсем близко друг к другу вместе с остальными людьми,
пришедшими почтить память умершего. Машины одна за другой подъезжали,
образуя длинную вереницу вдоль обочины дороги. Женщины то и дело подносили
платки к глазам, беседуя об отце Фрэнсисе. Мужчины горестно качали головами,
поглядывая на могилу и успокаивающе обнимая за плечи жен и матерей.
Пришедшие подходили к тому месту, где должна была проходить заупокойная
служба. Мадле
...Закладка в соц.сетях
