Жанр: Любовные романы
Снова домой
...ольничной
палаты. — Холодное кирпичное здание... желтые диваны, на которых рядами
сидели девицы вроде меня. Помню, когда я услышала свою фамилию, то даже
подскочила от неожиданности. Вошла вместе с медсестрой в кабинет для
осмотра, разделась. Напялила больничную одежду и улеглась на стол
,
покрытый бумажной простыней.
Она опять вздрогнула.
— Я не могла сделать это. Я смотрела, как сестра готовит какие-то
инструменты, и думала о том, что они собираются сделать со мной, с моим
ребенком. И поняла, что не способна на это.
Ее боль передалась вдруг и Энджелу.
— О Господи, Мэд... '
— Я оделась и потихоньку выскользнула оттуда. Лимузин все еще поджидал
меня у поворота. Но я уже ясно осознавала, что назад — домой — мне дороги
нет. Алекс совершенно точно дал мне это пднять. Я могла только подчиняться
ему — великому Александру Хиллиарду, которому невозможно было угодить —
тогда это означало, что мне надо сделать аборт. И я сделала единственное,
что мне оставалось, — пошла к телефону-автомату и позвонила.
Энджел знал, о ком идет речь.
— Фрэнсису. — Произнеся его имя, Мадлен улыбнулась. — Надеюсь, ты
помнишь его в те годы. Ему было восемнадцать лет. Застенчивый, книгочей. Он
только начал учиться в семинарии, хотел стать священником. Когда я
позвонила, он сразу же приехал за мной, чтобы помочь. И так помогал день за
днем. Он спас нас обеих. — Мадлен сдержанно улыбнулась. — Не задавал никаких
вопросов, вообще ничего не говорил, кроме
Привет, Мэдди!
. Он устроил меня
в дом для беременных малолеток, и там мне даже понравилось. У меня никогда
не было подруг или друзей моего возраста, вообще, кроме тебя, у меня не было
друзей, а там я очень многое узнала. Я получила раньше обычного
свидетельство об окончании школы и поэтому уже в шестнадцать лет смогла
поступить в колледж. Слава Богу, что мать оставила мне денег, на которые я
могла жить. Я из сил выбивалась: старалась как можно скорее окончить
медицинский колледж.
Энджел прикрыл глаза. Перед его глазами отчетливо вставал каждый эпизод из
тех, о которых рассказала Мадлен. Он отлично представлял себе, как ей
помогал Фрэнсис, оказавшийся щитом от житейских бурь. Он не то что Энджел,
который никогда и пальцем не пошевельнул бы ради блага ближнего.
— Ее зовут Анжелина Франческа Хиллиард. Я называю ее просто Лина.
Я называю ее Лина
. Внезапно она стала из плоти и крови — эта девушка на
фотографии, лицом так напоминающая Энджела. Настоящая его дочь, живой
человек. И она наверняка ждет чего-то от своего отца. Может быть, даже
многого.
Его охватила паника.
— Черт побери, она знает хоть что-нибудь обо мне?
— Нет.
Энджел облегченно вздохнул.
— Слава Богу.
Мадлен внезапно испуганно на него посмотрела.
— Но ты же говорил, что мечтал о мальчике...
— Мечты... — со скукой в голосе произнес Энджел, глядя в потолок. Он
чувствовал, что опять его куда-то не туда несет, но остановиться не мог. Да
и не хотел. От слов Мадлен и собственного страха в душе его образовалась
пустота. — Я сказал, что подумывал о ребенке, но... — Секунду он не мог
продолжать из-за комка в горле. Но справился с собой и посмотрел на Мадлен.
Он отчетливо видел в ее глазах боль, он хорошо понимал, что с ней сейчас
делается и как он ее разочаровывает, но сделать ничего не мог. — Впрочем,
что говорить об этом с умирающим человеком, Мэд. Наверно, я не мечтал, я
скорее жалел себя, жалел о своей даром прожитой жизни. Притворялся, одним
словом. Это все равно что принять католичество перед самой смертью. На
всякий случай. Не верь пустым словам.
Она побледнела.
— Что ты говоришь?!
Господи, как же ей было больно слышать все это! Ведь он самого себя унижал
этими словами! Он был недостоин считаться отцом. Не заслужил такого подарка
от судьбы.
— Зачем только ты мне рассказала о ней? Зачем, Мэд?!
— Мне казалось, тебе нужен повод, чтобы захотеть жить и дальше. Я
думала, что когда ты узнаешь о Лине, это изменит многое в твоей жизни.
— Нет! — Энджел сам не заметил, как перешел на крик. — Что мне
прикажешь делать, Мэд? Умирая, изображать перед шестнадцатилетней девчонкой
этакого заботливого папочку? Я же не видел ее ни разу в жизни! Или ты на
самом деле хотела привести ее сюда, в палату, рассчитывая, что я со слезами
обниму ее и после этого умру счастливым? Думаешь, если она увидит, как я
испускаю последний вздох, то будет чувствовать себя
лучше
от одной лишь мысли, что все-таки узнала своего папочку?!
— Нет, — всхлипнула Мадлен. — Просто... просто я подумала... — Она в
растерянности качала головой. — Не знаю, как это пришло мне в голову.
— Ты правильно делала, что не пыталась все эти годы разыскать меня. —
Энджел вздохнул, понимая и одновременно ненавидя ту правду о самом себе,
которая сделалась сейчас очевидной для него. — Она ничего бы не изменила,
Мэд. Я оставил бы ее точно так же, как оставил тебя. Вот к чему это привело
бы.
— Да, но сейчас...
— И сейчас я тоже не хочу ее видеть. Мадлен резко вдохнула.
— Не нужно так говорить. Ты ведь ей очень нужен.
— Как раз поэтому я и не хочу с ней встречаться... — Энджел взглядом
умолял ее понять. — Ты же знаешь меня, Мэд. Даже если я и выживу — что почти
невозможно, — даже тогда мне нечего будет предложить ребенку. Несколько дней
я буду морочить ей голову, может быть, месяц, а потом мне это быстро
надоест: я потянусь к бутылке, буду ненавидеть девушку хотя бы за то, что
она удерживает меня на одном месте. — В его голосе звучала горечь. — И в
один прекрасный день я не выдержу — и сбегу.
— Да, но...
Он протянул руку и взял Мадлен, совсем растерявшуюся, за подбородок. И сказал те единственные слова:
— Я разобью ей сердце, Мэд. Выживу я или умру, это не имеет значения. Я
все равно не смог бы оправдать надежд девушки. Если ты любишь дочь, то
огради ее от меня.
Мадлен внимательно смотрела на Энджела проникновенным, глубоким взглядом. В
нем было что-то, чего Энджел никак не мог понять. Мадлен, не отрываясь,
смотрела и молчала, минута проходила за минутой. Энджелу становилось сильно
не по себе под этим испытующим взглядом, в котором было и ожидание, и
надежда, под взглядом, который обезоруживал его, разрушая броню привычной
самоуверенности.
— Не смотри так на меня, — попросил он.
— Как?
— Словно ты пытаешься заставить меня переменить решение.
— Ты обязательно переменишь его сам. — Голос Мадлен дрожал, добавляя
убедительности ее словам. Чуть погодя, уже мягче и спокойнее, она добавила:
— Непременно.
Мадлен сидела за столом, разглядывая фотографию Лины. Настольные часы в
хрустальном корпусе тикали, отсчитывая минуты.
Она прикрыла глаза и вздохнула. Хотя после разговора с Энджелом прошел целый
час, Мадлен все еще не верилось, что она рассказала ему про Лину.
Господи, Фрэнсис, — подумала она. — Где ты? Ты мне сейчас так нужен!
Она раскачивалась в кресле, уставясь в окно, за которым виднелись
наплывающие друг на друга кроны деревьев. Ее удивил рассказанный Энджелом
сон о том, как он играет в мяч с маленьким сыном. Она была потрясена
откровениями, прозвучавшими во время разговора. Но где-то в глубине души, в
тех ее закоулках, которые были скрыты от самой Мадлен, она радовалась, что
Энджел хотя бы однажды думал об их возможном ребенке и что иногда, может
быть, думал и о ней самой. И внезапно Мадлен
захотела
рассказать ему все о Лине, захотела сорвать печать с тайны,
которую хранила столько долгих лет. Ей захотелось протянуть руку человеку,
которого она прежде так сильно любила, и увести его отсюда... уйти с ним далеко-
далеко, вспоминая прежние добрые времена.
Она играла этими мыслями, двигаясь все дальше и дальше в прошлое, в то самое
прошлое, которое так отчаянно пыталась когда-то забыть.
Это было в августе, душным вечером, когда Мадлен осознала наконец, что
забеременела. Поначалу она почувствовала себя счастливой. Они с Энджелом
столько раз мечтали лунными ночами о том, что поженятся, что у них будут
дети и что ни один из них никогда не будет больше страдать от одиночества.
Но когда она рассказала о будущем ребенке Энджелу, все произошло совсем не
так, как Мадлен себе представляла. Она хорошо помнила, как сидела в том
мрачном, грязном трейлере, дышала табачным дымом от сигареты его матери и
шепотом поверяла ему свой секрет.
Да, он говорил разные слова, убеждал ее в своей любви, в том, что всегда
будет с ней рядом, но Мадлен видела выражение его глаз, наполненных страхом
и неуверенностью. Энджел не хотел, не был готов к появлению ребенка, и,
прочитав это в его взгляде, Мадлен уже не могла больше верить его словам.
Мадлен даже не знала хорошенько, что ей теперь делать. Ей было шестнадцать,
ему — семнадцать, обоим казалось, что они бессмертны, оба думали, что своей
любовью смогут заслониться от окружающей их жестокости жизни.
Но от этой жестокости и грязи некуда было деться.
Как только Александр Хиллиард разузнал, что его безупречная дочь беременна,
он чуть с ума не сошел. Запер ее в комнате, повесил на окна решетки. Все
слезы, все мольбы Мадлен не возымели на него никакого действия. Он
категорически заявил, что она обязана сделать аборт и что после этого они
навсегда забудут о случившемся. Он не позволит, чтобы это разрушило ее
будущее...
Она томилась в своей холодной, безупречно обставленной комнате несколько
дней, почти все время проводя у окна, все ожидая, когда наконец появится
Энджел.
И он пришел. Она увидела стройную тень, стоявшую возле границы их участка.
Мадлен прилипла к оконному стеклу, выкрикивая во весь голос его имя, однако
Энджел ничего не услышал.
Мадлен видела, как он двинулся по выложенной кирпичом дорожке, как потом
скрылся в доме. Она припала ухом к двери, ловя шум приближающихся шагов.
Но за дверью было тихо.
Через пятнадцать минут — самых долгих и томительных в ее жизни — Энджел
покинул дом. Мадлен опять приникла к окну. У самых ворот Энджел обернулся и
оглядел фасад дома.
Их взгляды наконец встретились. Он медленно, очень медленно покачал головой
и отправился прочь. Ей казалось, что она смогла даже разглядеть слезы в его
глазах. Но возможно, это был дождь. Мадлен так никогда и не узнала это
наверняка.
Когда же он ушел, она все надеялась, что пройдет сколько-то времени и Энджел
вернется. Но это были напрасные ожидания.
На следующий вечер, услышав на улице тарахтение мотора, Мадлен отдернула
шторы и приникла к стеклу. У обочины дороги, глядя на ее окно, на новеньком,
отделанном хромированным металлом мотоцикле
харлей-дэвидсон
сидел Энджел.
В эту минуту Мадлен поняла: он взял деньги у ее отца.
Теперь сомнений не оставалось — он и вправду плакал. Устало и равнодушно
махнув рукой на прощание, Энджел укатил прочь.
Это был последний раз, когда Мадлен видела Энджела Демарко. Последний — до
той самой минуты, пока они не встретились в палате интенсивной терапии. Ему
требовалось спасать жизнь.
Она знала, что Энджел был уверен: она непременно сделает аборт. Алекс
наверняка сказал ему, что ни о каком ребенке и речи быть не может.
Так зачем же сейчас она опять разворошила старое, которое столько лет никто
не вспоминал? Ведь, говоря по совести, она ровным счетом ничего не знала о
том человеке, который лежал сейчас в палате в конце коридора. Другое дело,
что ей было известно, кем он некогда был. Мальчишкой, умчавшимся от
ответственности на новеньком
харлей-дэвидсоне
.
Люди совершенно не меняются. Мадлен ничуть не сомневалась, что дикий
необузданный семнадцатилетний парень все еще живет в этом уставшем и больном
тридцатичетырехлетнем пациенте кардиоотделения.
Живы взгляд и улыбка. И этого будет вполне достаточно, чтобы Лина растаяла —
как некогда растаяла сама Мадлен.
Она вздрогнула. Прикрыв на секунду глаза, Мадлен представила, как Лина
убегает от холодной и безупречной матери, которая все всегда делает
неправильно. Убегает, очарованная улыбкой Энджела. И никогда не вернется.
Такие картины могли бы, пожалуй, испугать прежнюю Мадлен, но не нынешнюю.
Мадлен устала скрытничать и лгать, у нее больше не было сил наблюдать за
тем, как дочь скатывается в какую-то бездну. Мадлен знала — всегда знала, —
что ей не удастся всю жизнь простоять на обочине дороги. Ей надоело бояться.
Энджел может разбить Лине сердце, может принести девочке много горя — но
возможно также, что ничего подобного не произойдет. Именно эта надежда
поддерживала Мадлен еще недавно.
Может, и не произойдет...
Может, прошлое — это совсем не то. что она думала, не какое-то
монументальное, мертвое скопление событий.
Пожалуй, прошлое было не только расплывчатым, но и могло навевать мысли о
прощении. Может, Лина и Энджел сумеют разбудить все лучшее в душах друг
друга, спасти друг друга от тоски и одиночества.
Мадлен очень верила в это.
Он опаздывал — как всегда.
Фрэнсис с силой давил на педаль газа, ожидая, когда же автомобиль наконец
повинуется ему. Машина была старенькой: ее трясло, мотор натужно урчал.
Стоявшая у Фрэнсиса внизу между ног чашка кофе того и гляди могла
расплескаться.
Покрытая гравием, петляющая дорога сделала поворот влево, затем вправо,
потом опять влево, змеясь между высоких деревьев.
Фрэнсис взбирался по склону, постоянно поворачивая, и взгляду его то и дело
открывалась река, протекавшая в долине. Наконец, с опозданием почти на целый
час, он увидел написанную от руки табличку местного курорта. Фрэнсис выехал
на широкую дорогу с двумя полосами движения и смог наконец дать передышку
утомленному акселератору.
Малтома-Лодж напоминал высеченную из дерева тиару, стоявшую посреди рощи
пихтовых деревьев. Плавный круговой подъезд позволял гостям курорта
подруливать к самому входу. В окнах горел свет, на клумбе у входа цвели
последние осенние цветы: хризантемы, поздние сорта роз, маргаритки.
Фрэнсис ловко вписался на своем стареньком
фольксвагене
в поворот. Из
дверей выскочил привратник и приготовился помочь, если возникнет такая
необходимость.
Фрэнсис заглушил двигатель и недовольно наморщил лоб, услышав, как, прежде
чем заглохнуть, мотор долго еще кашляет и скрипит, сотрясая автомобиль.
Взявшись за холодную дверную ручку, он распахнул дверцу и вылез из машины.
Вытащив из багажника рюкзак, Фрэнсис перебросил его через плечо, отдал
привратнику ключи от автомобиля и направился внутрь здания.
Интерьер его был выполнен из дерева, стекла и камня. Затянутые шкурами ниши
были украшены разными поделками, стулья и диваны были обтянуты шерстяной
тканью с крупным грубоватым рисунком.
— О, отец Фрэнсис! — послышался женский голос, едва только он вошел в
отделанное камнем фойе.
Фрэнсис остановился и огляделся по сторонам.
Люди, ожидавшие его, сидели в маленькой комнате, стены которой были
выполнены из стекла. Комнатка примыкала к главному холлу. Он сразу понял,
что они ждут его уже около часа, священника, который вечно опаздывает.
Он быстро пошел к ним: ему улыбались, и Фрэнсис в ответ также улыбнулся,
оглядев всех по очереди. Старый Джозеф и Мария Сантьяго, которые вот уже
тридцать лет состояли в браке, хотя не были уверены, что проживут до
тридцать первой годовщины свадьбы. Сара и Леви Абрамсон, чей брак,
основанный на взаимном доверии, время от времени все же давал трещины. Томас
и Хоуп Фитцджеральд, переживавшие как раз такой момент в своих семейных
отношениях, когда, образно говоря, биологические часы Хоуп начали тикать
громче прежнего — но, к сожалению, это тиканье слышала лишь она одна. Тед и
Дженни Кэнфилд, у которых были трудности в создании новой семьи — из-за
детей от прежних браков.
Все они были очень хорошими, добрыми людьми. Они искренне любили друг друга,
любили Бога, любили семью. Они старались придерживаться старых традиций,
которые все больше обесценивались в современном мире.
И все эти люди обратились к отцу Фрэнсису Ксавьеру Демарко с одним вопросом
— как им жить дальше?
В глубине души он чувствовал себя не вправе поучать этих людей. Ему
казалось, что он их обманет. Что он, человек с таким ограниченным жизненным
опытом, мог предложить этим пожилым людям? Ведь сам Фрэнсис понятия не имел
о том, что значит быть членом семьи, в которой царят любовь и согласие: он
никогда не занимался любовью с женщиной, не воспитывал детей, не метался в
поисках денег, чтобы прокормить семью. Не знал, что такое тяжелая монотонная
работа с утра до вечера.
Вообще Фрэнсис многого не знал...
Он тяжело вздохнул. Поправив нейлоновый ремень своего рюкзака, чтобы тот
поудобнее лежал на плече, Фрэнсис быстрым шагом пересек холл и подошел к
ожидавшим его четырем супружеским парам, удобно расположившимся на стульях и
диванах. Джо Сантьяго играл в шахматы с Дженни Кэнфилд, сидя за угловым
столиком. Хоуп Фитцджеральд сидела у камина, обхватив руками колени и
неотрывно глядя на своего мужа, сидевшего на диване возле Сары Абрамсон.
Как только Фрэнсис вошел в комнату, они все заулыбались, чуть не хором
приветствуя его, но почти сразу после этого наступила тишина. В воздухе были
разлиты самые разные эмоции — грусть, злоба, скорбь, любовь.
Потирая подбородок кончиками пальцев, Фрэнсис оглядел собравшихся. В глазах
у всех читалось откровенное ожидание — и оно тяжким бременем ложилось на его
плечи. И все же он искренне хотел помочь этим людям.
Самое же ужасное заключалось в том, что в глубине души Фрэнсис понимал: он
не может оказать им какую-либо реальную помощь. Много лет тому назад он,
наверно, мог бы войти в это помещение, излучая искренний оптимизм, уверенно
чувствуя себя под защитой сутаны и крахмального белого воротничка, плотно
облегавшего шею. Но тогда, много лет назад, этот воротничок не давил так шею
и не затруднял дыхание... Сейчас он ощущал себя так, как будто с каждым
годом воротник его облачения делается все теснее, отгораживая Фрэнсиса от
окружающих.
Наступали иногда такие минуты, когда ему хотелось сорвать с себя этот
душивший его воротник и вместо того, чтобы отвечать на вопросы других людей,
самому спросить о чем-нибудь знающего человека. Фрэнсису хотелось попросить
миссис Сантьяго, чтобы она рассказала ему, как она чувствует себя, каждый
вечер, вот уже четвертый десяток лет ложась с одним и тем же мужчиной в
постель; как это — пробуждаться по утрам и видеть рядом лицо любимого
человека. Он хотел спросить: что такое любовь? Тихая уютная заводь или
бушующее море?
Фрэнсис отдавал себе отчет в том, что переживает сейчас сильный духовный
кризис, как, впрочем, понимал, что тысячи священников и до него испытывали
подобные искушения. Но это знание отнюдь не успокаивало. В нем постепенно
почти совсем угас жаркий огонь веры, которая всегда раньше руководила его
поступками и придавала ему сил.
Едва ли не впервые в своей жизни Фрэнсис почувствовал, что он плохой слуга
Господа. Воспоминание о том, как он обошелся с Линой, терзало его душу, как
незаживающая рана.
— Отец Фрэнсис? — скрипучий голос Леви Абрамсона прервал размышления
Фрэнсиса.
Фрэнсис выдавил на лице улыбку.
— Прошу простить меня, я немного устал сегодня. Как вы смотрите, если
мы сразу начнем разговор о том, что каждого из нас волнует?
Все закивали головами, послышался одобрительный шепот — все шло как обычно.
Он увидел надежду, загоревшуюся в глазах этих людей, увидел на их лицах
неуверенные улыбки. И почувствовал удовлетворение от мысли, что он все же в
состоянии хоть что-нибудь сделать для этих людей.
— Отлично, — сказал он и впервые за вечер улыбнулся легко и
естественно. — Тогда начнем с молитвы.
Глава 13
Энджел внезапно проснулся оттого, что сильная боль, как широким ремнем,
сдавила грудь. Влажная простыня липла к ногам, сковывала руки. Наволочки,
подушки тоже превратились в смятые, пахнущие потом жесткие комки.
Кардиомонитор отчаянно пищал. Энджел ждал, что он вот-вот даст
контролирующему его состояние компьютеру сигнал тревоги. Однако пока
никакого сигнала не было. Энджел медленно выдохнул, потом еще раз и еще,
прислушиваясь к работе собственного сердца.
Одиножды один, шел гражданин...
Дважды два, шла его жена...
Эта детская присказка сейчас вдруг вспомнилась
сама собой, и Энджел мысленно ухватился за простые слова, стараясь
припомнить, как там дальше. Он старался думать сейчас о чем угодно, только
не о том, как ему больно.
Сердце отчаянно колотилось. Энджел протянул руку и надавил на красную
кнопку.
Дверь в палату открылась, и ночная медсестра Сара подошла к его постели.
— Нужно спать, — с тихой укоризной в голосе произнесла она, взглянула
на показания приборов, поправила постель, проверила висевшие над головой
емкости, подсоединенные к трубкам капельниц.
— Мне нужны еще лекарства, — с трудом выговорил Энджел.
— Ваша, следующая доза будет в шесть утра. — Она взяла ленту
кардиографа и принялась внимательно изучать вычерченную прибором кривую.
Глаза ее сощурились. Губы издали тихий цокающий звук.
— Как ваша дочь? — тихим шепотом поинтересовался Энджел.
Сара ответила не сразу, сначала внимательно посмотрела на него. Затем на
лице появилась улыбка.
— Ей уже гораздо лучше, благодарю.
— Я... — Он скривился от боли. Господи, даже говорить ему больно. — Я
связался с моим агентом. Он пришлет ей фото с подписью.
Сара просто расплылась от удовольствия. Затем отвела с его лба намокшую от
пота прядь волос.
— Спасибо вам, мистер Демарко.
— Мне не трудно, — шепотом ответил он.
Она проверила последнюю емкость и вышла из палаты. Дверь закрылась, в палате
вновь воцарилась тишина, нарушаемая сейчас только попискиванием
кардиомонитора.
Энджел вздохнул. Ему очень хотелось бы закрыть глаза и забыться глубоким
спасительным сном, но он понимал, что сейчас ему это не удастся.
Он повернулся в сторону двери и уставился на стеклянную стену палаты. В
отделении интенсивной терапии царило безмолвие, по ту сторону стекла
виднелись неясные тени, свет был приглушен. В самом светлом углу, где
располагался медицинский пост, можно было различить две белые фигуры.
Энджел так внимательно старался разглядеть что-нибудь из того, что
происходит в больничном коридоре, что от напряжения у него даже в глазах
зарябило. Расплывчатые силуэты начали двоиться, множиться.
Я буду называть ее Лина
.
Он закрыл глаза. На душе у него кошки скребли: его не покидало чувство
сожаления. Энджел сейчас не мог думать ни о ком, кроме этой девушки, своей
дочери, которую видел на фотографии. Ее лицо, так похожее на его
собственное, но с такими красивыми ярко-голубыми глазами... Ее темные
волосы, родинка на белой шее...
Энджел задумался о том, какая же она — его дочь, девушка-подросток, у
которой его улыбка и такое же, как у него, заостренное книзу лицо... Но
прежде чем Энджел успел додумать до конца, мысли спутались и унеслись.
Он понимал, что еще не готов к тому, чтобы сделаться отцом. Он и раньше мало
подходил для этой роли, когда был здоров, — что уж говорить о нынешнем его
положении, когда он практически умирал. Энджелу нестерпимо грустно было
осознавать, что все так страшно обернулось. Человек не должен так пристально
вглядываться внутрь себя, в свою далеко не самую светлую часть души. Но
Энджел относился к тем людям, которые не склонны лгать сами себе — разве что
другим. Он хорошо знал собственные слабости и еще знал, что не в силах что-
либо изменить в своем характере. Тем более что всякое изменение требует
больших усилий, а каков будет результат — неизвестно. Поэтому Энджел и
принимал себя таким как есть.
И так было всегда. Он не заблуждался на свой счет, а все свои горести,
сожаления, разочарования пытался как можно дальше отбросить от себя, и через
какое-то время ему удавалось как бы вовсе забыть об их существовании. До
сегодняшнего дня.
Мысли вновь начали метаться в голове, возвращая Энджела к давно прошедшим
годам.
Была восхитительная тихая летняя ночь — происходило это за неделю до того,
как Энджел предал Мадлен. Он отчетливо помнил голубоватую яркую луну,
ослепительно сверкавшую на бархатном ночном небе; помнил доносившиеся
издалека звуки праздника, шуршавшие над головой кленовые листья...
Слушай, Энджел, прокати меня на карусели, я никогда еще не каталась
...
Он отчетливо слышал слова, произнесенные ее мягким голосом: Мадлен шептала
прямо
...Закладка в соц.сетях
