Жанр: Любовные романы
Снова домой
...ногда ты ведешь себя совершенно несносно. Совсем как хулиган-
подросток.
— Я и есть подросток.
— Знаю, знаю, но позволь мне чуточку пофантазировать. Мне так приятно
вспоминать то время, когда тебе было... ну, словом, когда ты еще не носила
военных ботинок, а твоим любимым словом из четырех букв было слово
мама
. —
Он засмеялся, Лина улыбнулась ему в ответ, и они пошли по тротуару в сторону
автомобильной стоянки.
Возле машины Лина остановилась и посмотрела на отца Фрэнсиса.
— А какой я была... в общем, когда была совсем маленькая? Я тогда
отличалась от нее?
По голосу Лины Фрэнсис угадал, что девочка волнуется и испытывает
неуверенность. Он подвел ее к деревянной скамье, стоявшей неподалеку; они
уселись. Лина прижалась к Фрэнсису, и внезапно всю ее заносчивость как
ветром сдуло. Она стала обыкновенной худенькой девочкой-подростком, одетой в
слишком просторную для себя одежду. Девочкой, которой отчаянно хочется
скорее повзрослеть, стать настоящей женщиной.
Фрэнсис обнял ее одной рукой, притянул к себе поближе. Они сидели,
откинувшись на спинку скамьи, и смотрели в чистое осеннее небо.
— Я помню, как ты впервые пошла в школу. Помню так ясно, как если бы
это было вчера. Ты и твоя мать жили тогда в большом доме в районе
Ю
. Как
раз в те дни твоя мама пыталась получить постоянное место в клинике, и ей
приходилось работать сутки напролет. Ты целыми днями ждала ее в
педиатрическом отделении — играла в послеоперационной комнате с детишками,
которые уже выздоравливали. Твоя мама не успевала даже спать. Она работала и
училась, училась и работала — на сон просто не оставалось времени. А всякую
свободную минуту она проводила с тобой: читала тебе вслух, играла с тобой.
Она так тебя любила. Я не знаю ни одной другой женщины, которая так же
любила собственного ребенка.
— Сказки, — пробормотала Лина. — Да, она часто читала мне разные
сказки.
— Уже тогда ты была независимым, своевольным ребенком. В тот день,
когда ты первый раз пошла в детский сад, твоя мать взяла выходной. Она
нарядила тебя как куколку. На тебе были лаковые черные туфельки, в волосах —
розовые банты. В руке ты несла детскую корзинку с завтраком. Так было
заведено, что в первый день родителям разрешалось сопровождать детей в
школьном автобусе. Мэдди была очень взволнована. Ей ведь никогда прежде не
доводилось ездить в школьном автобусе. Но когда вы с ней подошли к
остановке, ты вдруг заявила, что дальше намерена ехать одна. Лина
нахмурилась.
— Что-то не припомню такого.
— Зато я отлично все помню. Твоя мама чуть не расплакалась. Но она не
хотела, чтобы ты увидела, как сильно это ее задело. Она выпустила твою руку
и позволила тебе Самостоятельно забраться в автобус. Ты даже не помахала ей
на прощание, просто нашла свободное место и уселась, как ни в чем не бывало.
Когда двери автобуса закрылись, Мэдди помчалась домой, влезла в развалюху
машину, которая была у нее тогда, и бросилась вдогонку за школьным
автобусом. Она ревела всю дорогу. — Фрэнсис обернулся к Лине и погладил ее
по щеке. — Она так гордилась тобой... была так напугана.
— Я знаю, она любит меня. — Лина устремила взгляд куда-то вдаль. — И я
тоже ее люблю. Просто... иногда очень трудно бывает... Возникает такое
ощущение, что мы с ней совершенно разные люди. Будто я с какой-то другой
планеты, что ли...
Он крепче обнял ее.
— Просто ты растешь, дорогая, взрослеешь. Никто из нас не знает, кому
или чему он принадлежит в действительности. Порой вся жизнь уходит на то,
чтобы узнать это.
— Вам легко говорить. Вы любите маму, а принадлежите Богу.
Он почувствовал, что не может ничего ответить ей на это. Он мог только
искренне желать, чтобы все и вправду было так просто.
— Да, — сказал он, помолчав. — Можно считать, что ты, в общем,
правильно определила сущность моей жизни.
— А вы знаете, что мать пообещала связаться с моим отцом?
Несколько секунд Фрэнсис не мог даже дышать как следует. Наконец, взяв себя
в руки, сказал:
— Нет, этого я не знал.
Лина улыбнулась ему светлой улыбкой.
— Да. Я даже волнуюсь немного. Но в основном от нетерпения. Ведь я могу
увидеться с ним уже очень скоро.
Фрэнсис почувствовал, как в душу к нему снова закрадывается страх. Страх и
стыд. Господи, прости ему, но он совершенно не хочет, чтобы Лина узнала, кто
ее отец.
— Все это очень хорошо, — после паузы весело сказал он. — Но все-таки,
как насчет того, чтобы съесть пиццу?
— Вы хотите угостить пиццей ребенка врача-кардиолога?! Он рассмеялся и
сразу же почувствовал себя гораздо лучше, как будто на мгновение все в мире
сделалось прекрасным, таким, что лучше не бывает.
— Если ты маме ничего не расскажешь, то и я буду держать язык за
зубами.
Прошло немало времени после того, как Мадлен оставила Энджела одного в
палате. Немало времени с тех пор, как медицинские сестры подсоединили его к
разным контролирующим системам. Уже и Хильда закончила инструктировать его о
том, как следует вести себя теперь в ожидании операции, и вышла из палаты.
Он остался один, но все-таки не мог уснуть. Он попросил еще снотворного,
однако ему в этом было отказано. Теперь он лежал на кровати, тупо глядя в
потолок.
Меньше всего Энджелу сейчас хотелось предаваться размышлениям. Однако он был
не в силах отогнать прочь возникающие в мозгу яркие картины.
...Фрэнсис и Мадлен занимаются любовью на широкой супружеской постели...
Рядом, за соседней дверью, посапывают двенадцать детишек... Уютная, теплая
спальня в большом доме со множеством комнат...
Он закрыл глаза, в глубине души зная, что ошибается. В памяти с удивительной
четкостью и яркостью вставали лица, события...
Был солнечный летний день, а Энджел был вынужден лежать на больничной койке.
Фрэнсис сидел рядом, разговаривая с братом. Энджелу было тогда семнадцать
лет. Он чувствовал в себе злость, злость настолько сильную, что не мог даже
слушать, что ему говорит Фрэнсис. Он сердился на самого себя за то, что
заболел, сердился на бестолкового врача, заявившего, что ему, Энджелу,
видите ли, нужно серьезно изменить свой образ жизни. Что он, мол, запросто
может умереть, если не будет следить за своим здоровьем. Энджел не
представлял себе, что значит миокардит — но, впрочем, ему было на это
наплевать. Он лишь знал, что чувствует себя вполне хорошо и что глупо ему,
здоровому парню, валяться в больнице. Он вовсе не желал лежать в кровати,
тем более что мать сразу, без обиняков, сказала Энджелу, что платить за
больничную койку им не по силам.
Впереди было только что начавшееся лето, долгое и скучное, и диагноз —
вирусное заболевание, сопровождаемое поражением сердечной функции, — не
вселял в Энджела оптимизма. Идиоты доктора без конца повторяли ему, что если
он не будет предельно осторожен, если не бросит пить и курить, то вполне
может умереть. Однако сам Энджел чувствовал себя на удивление здоровым. С
его сердцем, как ему казалось, все было в порядке.
Дверь в палату открылась, но Энджел даже не шевельнулся. Он был так поглощен
жалостью к самому себе, что ни о чем другом не мог и думать. И тут Энджел
услышал восхищенный шепот Фрэнсиса: — Вот это да!..
В первое мгновение Энджел не понял, о чем это он. Затем, повернув голову,
Энджел увидел
ее. Это была очень худенькая девушка в
форме добровольной медсестры. Она стояла в дверях палаты и широко раскрытыми
глазами смотрела на Энджела, слегка покусывая свою полноватую нижнюю губку.
У нее была бледная кожа цвета слоновой кости и такие темные брови, что
казалось, она их нарисовала. К груди у нее была прижата кипа журналов
Хартбит
и
Тайгербит
.
Энджел тогда еще подумал, что она очень даже хорошенькая, похожа на ученицу
частной школы. Тут он обратил внимание на выражение глаз смотревшего на нее
Фрэнсиса и внезапно почувствовал, что девушка не на шутку нравится брату.
Это, пожалуй, была первая девушка, на которую Фрэнсис взглянул дважды.
— Боже мой... — вновь прошептал Фрэнсис. Энджел не успел даже подумать,
что сделает в следующий момент: он повернул голову и одарил девушку самой
своей обаятельной улыбкой, какой обычно пользовался, желая понравиться
девчонке в своем нищем районе. Он знал, что нравится им, — загорелый,
черноволосый, смесь итальянца и ирландца, молодой парень с независимым и
нахальным взглядом.
Девушка также улыбнулась ему в ответ: сначала осторожно и не очень уверенно,
затем, правда, более открыто и доверчиво. Улыбка преобразила ее: внешние
уголки глаз чуточку приподнялись, и лицо ее сразу сделалось каким-то
экзотическим, немного похожим на цыганское. Светло-каштановые волосы красиво
переливались в свете лампы.
— Я совсем не против, если вы составите мне компанию, — сказал Энджел.
Глаза девушки удивленно расширились, .и он впервые обратил внимание на то,
что они серебристо-зеленого цвета.
— Вот как, не против?
Фрэнсис вздохнул. Это был глубокий, безнадежный вздох, означавший, что
Фрэнсис признал очередное свое поражение. Он отъехал от кровати вместе со
стулом и поднялся: высокий сутулый парень с копной светлых волос. Он смотрел
на девушку глазами преданной собаки, взглядом умоляя ее хоть взглянуть в его
сторону.
Энджел почувствовал легкое сожаление, однако уже было поздно что-либо
исправлять — да, в общем, и не хотелось. Едва ли не впервые в своей жизни
Энджел сумел заполучить что-то такое, чего очень хотелось брату. Это
доставило Энджелу особенное удовлетворение.
Девушка — позднее он узнал, что ее звали Мадлен Хиллиард, — проводила
взглядом выходившего из палаты Фрэнсиса, одарив его напоследок улыбкой и
прошептав
до свидания
. Больше на Фрэнсиса она не глядела: ни в тот день,
ни в те волшебные месяцы, которые последовали затем. Месяцы, которые
перевернули их жизни.
Поначалу Энджел хотел быть с Мадлен только потому, что с ней хотел быть
Фрэнсис. Такое начало их отношений отчасти и привело к столь тяжелой и
болезненной развязке.
Совершенно естественным образом Энджел влюбился в Мадлен. Он полюбил ее
душой и телом, наверное, впервые в жизни полюбил кого-то еще, кроме себя. В
то лето спокойная, лишенная притворства девушка с удивительными глазами
сделалась для Энджела самым главным, что было в мире. Она сумела разглядеть
в нем что-то такое, чего никто прежде не видел. Она
поверила
в него. А когда он держал ее в своих объятиях, он и сам начинал
верить в себя.
Потом Энджел бросил ее, но ему так никогда и не удалось стереть из памяти ее
образ. В этом и заключалась его трагедия: он покинул ее, разбил ей сердце —
и все это ради чего? Ради того, чтобы всю остальную жизнь мотаться от
грязной барной стойки в грязный номер какого-нибудь отеля? Чтобы раз за
разом повторять одни и те же истории, глядя в восторженные, ярко накрашенные
женские глаза? Чтобы снова и снова в разных местах и в разное время целовать
множество женских губ, нашептывая одни и те же лживые слова? Но это были не
те глаза, губы и лица, и слова были совсем не те.
И вот он опять лежит на больничной койке.
Только на этот раз, похоже, Фрэнсису повезло больше, чем ему. Не исключено,
что именно он спал этой ночью с Мадлен, ласкал ее нежную грудь и целовал ее
полные губы.
От этих мыслей Энджел содрогнулся.
Его душил гнев, мучила ревность. Он даже думать не мог спокойно о том, что
Мадлен досталась Фрэнсису.
— Черт побери... — прошептал он. Ему хотелось произнести какую-нибудь
подходящую к случаю молитву, но он понимал, что уже слишком поздно молиться.
Впрочем, молитвы произносить всегда поздно...
Глава 8
Мадлен сидела на самом краешке кушетки, прижав босые ноги друг к дружке и
спрятав меж колен озябшие ладони. Было субботнее утро, и она специально
поднялась пораньше, чтобы приготовить вкусный завтрак. На ней был надет
свитер, под которым была еще майка, слишком большая для Мадлен. В такой
одежде она выглядела очень по-домашнему.
Мадлен нервничала и боялась.
Обещаю, что я свяжусь с твоим отцом...
Внезапно она услышала, как в туалете зашумела вода, и, вскочив с места,
бросилась на кухню. Там она деловито принялась нарезать ломтиками морковь.
И, только нарезав уже третью морковину, она сообразила, что делает совсем не
то, что нужно.
Она отложила нож в сторону и уставилась на закрытую дверь. Волнение ее все
усиливалось. Что, если ей не удастся достаточно ловко солгать, солгать во
спасение собственной дочери?!
Дверь ванной резко распахнулась, и на пороге появилась Лина. На ней был
плотно облегающий тело свитер и брюки с пузырями на коленях, в которых
запросто уместились бы два-три игрока в рэгби.
— Привет, мам, — сказала Лина и ногой захлопнула дверь кухни. Держа в
руке свой школьный рюкзачок, Лина прошла через холл в гостиную. — Пойду
прогуляюсь.
У Мадлен пересохло в горле.
— Постой, сначала нужно съесть что-нибудь. Лина остановилась как
вкопанная.
— Да ты никак
готовишь?! — Ну... в общем, да. Решила сделать яичницу с ветчиной и тосты.
— Небось с индюшачьей ветчиной?
— Ты когда-то с удовольствием ела ветчину из индейки. Лина с видом
крайнего потрясения закатила глаза к потолку.
— Вспомнила! Я ведь тогда была еще ребенком, мам! Никакой разницы не
понимала.
— Ну... тогда можешь поесть тостов.
Лина швырнула свой рюкзачок на софу и пожала плечами.
— Ну, не знаю... — И она направилась в свою комнату. Мадлен хотела уже
облегченно вздохнуть (слава Богу! кажется, пронесло...), однако не тут-то
было. Лина отличалась особенным коварством, которое немало напортило в
отношениях между матерью и дочерью.
Правила поведения... Она нормально реагирует, если ее наказывают...
— Я хочу, чтобы ты накрыла на стол, — крикнула Мадлен вслед уходящей
дочери.
Лина медленно обернулась.
— Ты хочешь, чтобы я —
что? Мадлен облизнула губы.
— Чтобы ты накрыла на стол.
Лина внимательно посмотрела на мать. Затем, сунув руки в безразмерные
карманы штанов, подошла к Мадлен.
— Мам...
Мадлен заставила себя сделать неприступное лицо.
— Что?
— Мы что, переехали в Степфорд? Мадлен рассмеялась.
— Давай-давай, садись.
Лина даже не шевельнулась: так и стояла, продолжая смотреть на мать. Наконец
Мадлен не выдержала и нахмурилась. Конечно, это было ошибкой с ее стороны,
подумать, что субботнее утро и совместный завтрак способны за час наладить
отношения между нею и Линой. Отношения, в которых что-то разладилось уже
давно.
— Ты вчера позвонила моему папе?!
Вот он. Тот самый вопрос, которого Мадлен так отчаянно хотела избежать. И
задан он был так, что уйти от ответа было невозможно.
—
Отцу, — с нажимом
произнесла Мадлен. — Он твой
отец. А
папа
— это совсем другое.
— Это не важно. Так позвонила или нет?
Мадлен не выдержала, опустила глаза и принялась рассматривать морковку и
дольки апельсина, лежавшие на кафеле кухонного стола.
— Мама?
Мадлен заставила себя взглянуть в глаза дочери, смотревшие на нее с
подозрением.
— Что?
— Ты ему позвонила?
—
Позвонила ли я ему?
Лина нервно закусила нижнюю губу.
— Только не превращай разговор в балаган, умоляю тебя. — Голос ее
сорвался, и на мгновение Мадлен увидела другое выражение глаз Лины — полное
душевной муки и отчаяния.
Дело было не в том,
кто он
, а скорее в желании Лины понять, кто
она сама. Она отложила нож, который рассеянно вертела в руках, обошла угол стола и
внимательно посмотрела на Лину, затем коснулась ее руки. Лина взглянула
сперва на руку матери, затем подняла глаза на мать.
У Мадлен в мгновение ока захватило дух от волнения. Они уже так давно не
смотрели
в глаза друг другу. Бывали месяцы, когда они
избегали даже мельком взглянуть одна на другую.
В глазах Мадлен была немая просьба дать ей еще один шанс. Говорить она была
просто не в силах.
— Значит, ты не говорила с ним, так? — спросила Лина строгим сухим
тоном. — А почему?
Мадлен еще некоторое время смотрела дочери в глаза, затем почувствовала, что
от стыда и вины ей трудно стало дышать.
— У меня был очень тяжелый день на работе. Новый пациент, он, знаешь,
оказался таким...
Лина согнулась, закрыв лицо руками, и принялась хохотать. Или, может, это
был не смех, а рыдания? Мадлен не могла этого определить, пока дочь не
повернулась к ней лицом. Тогда мать увидела, что дочь смеется, хотя в глазах
у нее стоят слезы.
— О драгоценнейшая мамуля! Ты была, оказывается, слишком занята и
потому не смогла позвонить моему папе. — Взяв рюкзачок, Лина перебросила его
через плечо. Шмыгнув громко носом, она направилась к выходу, но у дверей
задержалась и, обернувшись, окинула Мадлен долгим обиженным взглядом. — Не
знаю даже, как это мне взбрело в голову, что тебе можно верить.
И она выбежала из дома.
Фрэнсис откинулся на спинку стула, прикрыл глаза. Вскоре его ждала встреча с
Илией Фиорелли, однако сейчас он не желал думать об этом. И потому сидел,
слушая
Фантом оперы
.
Музыка заполняла комнату, звуки пульсировали, выстраивались в сложный
рисунок — затем настала тишина. После паузы началась следующая композиция.
Музыка ночи
.
Он вздохнул, переполняемый предчувствиями. Мелодия начиналась неторопливо,
искусно обволакивая слушателя, втягивая его в свой особенный призрачный мир.
В царство одиночества, наполненное сердечной болью, страстью и безответной
любовью.
Он припомнил — так всегда с ним бывало в этот момент, — как услышал впервые
эту мелодию. Они с Мадлен однажды отправились в театр. Сидя рядом с ней,
чувствуя исходящее от нее тепло, видя в ее глазах блики света, он
почувствовал, как медленно поднимается к небесам.
Дай волю твоей фантазии, невзирая на темноту вокруг, рассеять которую ты не
в силах...
Фрэнсис вслух произнес эти слова, на мгновение вообразив себя талантливым
человеком, способным на бесконечное множество различных вещей. Музыка
завораживала Фрэнсиса, наполняя его душу силой.
Только тогда сможешь ты принадлежать мне...
Высокие чистые звуки мелодии
были подобны пению птиц, но затем мелодия постепенно стала грустной,
меланхоличной.
Теперь Фрэнсис, как обычно при слушании этой композиции, ощущал горечь и
сладость одновременно: ему было сейчас и хорошо, и невыносимо. Фрэнсис
отлично понимал, что хочет сказать музыка: как невыносимо жить в тени
женщины, которую любишь больше жизни.
Ах, Мадлен
, — произнес он с тяжелым вздохом.
— Фрэнсис?
Он так и подпрыгнул от неожиданности, обернулся и сощурился от яркого
солнечного света, проникавшего в дом через распахнутую входную дверь.
В дверях стояла Лина, и золотистые лучи били ей в спину. Она выглядела очень
хрупкой и маленькой в своих мешковатых брюках и армейской куртке. Однако в
глазах было что-то такое, что сразу отвлекло Фрэнсиса от его собственных
переживаний.
— Лина, дорогая, что случилось?! Она не ответила.
— Лина?! — Он подошел к ней поближе, и тогда, с близкого расстояния,
увидел то, что мешал заметить солнечный свет. Что стоит Лина как-то криво:
частью внутри дома, частью — снаружи, что глаза у нее покраснели, словно от
усталости, щеки выпачканы расплывшейся от слез тушью для ресниц.
Он сразу понял. О Господи, помоги!.. Он сразу догадался, почему она пришла
именно сюда, к нему, почему она такая расстроенная. Значит, Мадлен
рассказала ей всю правду.
О Боже... Он чувствовал себя так отвратительно, как будто его сейчас
стошнит. Дрожащей рукой Фрэнсис выключил проигрыватель и подошел к девушке.
Лина по-прежнему стояла в дверях, не делая никаких попыток войти. Она была
очень бледной, просто белой, и на этом фоне еще заметнее были ее
заплаканные, покрасневшие глаза, в которых застыла безысходная тоска. Он
вспомнил, как она раньше приходила к нему. Являлась с улыбкой и сразу
бросалась ему на шею.
— Я не знала, куда еще могу прийти, — сказала Лина, покусывая ноготь
большого пальца и следя за ним грустным, невыразимо грустным взглядом.
Фрэнсис протянул руку, и Лина тотчас же схватилась за нее и сильно сжала. В
глазах девушки сверкнули слезы.
Закрыв входную дверь, Фрэнсис подвел Лину к дивану. Они сели рядом. Фрэнсис
обнял ее за плечи, и она, совсем расплакавшись, уткнулась лицом ему в грудь.
— Ш-ш-ш, тихо... — шептал он успокаивающе.
Он хотел сделать так, чтобы ей стало легче, хотел утешить ее, как когда-то в
детстве: обнять, поцеловать в мокрые от слез щеки, чтобы она сразу
успокоилась и развеселилась.
Внезапно Лина, упершись руками в грудь Фрэнсису, отстранилась и посмотрела
на него.
— Ма-а-ма так и не позвонила отцу. Пообеща-а-ла, а сама так и не
позвонила...
(У Фрэнсиса камень свалился с души.) Слезы побежали одна за одной из ее
глаз, оставляя влажные дорожки на бледных щеках.
— И что это я вдруг поверила, что она и вправду позвонит ему...
Никогда в жизни Фрэнсису еще не приходилось делать такой трудный выбор. Он
как будто шел по лезвию бритвы: выбирал между Линой и Мадлен.
— Он так плохо обошелся с вами. Может, будет даже лучше, если ты
перестанешь о нем думать.
— Кто он, скажите же мне! — попросила она.
Вот и все: больше отступать ему уже было нельзя. Страх и чувство
обреченности сжали ему грудь. Он вздохнул и весь как-то сник.
— Ох, Лина ты Лина, Лина-балерина...
— Фрэнсис, не подводите хоть вы меня, не надо так со мной говорить.
Ему стало стыдно.
— Видишь ли, назвать его имя я не могу.
— Не можете?! — беззвучно прошептала она. — И не скажете?
— Лина, послушай...
— Нет, хватит.
Она так посмотрела на Фрэнсиса, что он понял: в эту минуту она его просто
ненавидит, ненавидит всеми силами души. И эта ненависть отозвалась в нем
острой болью.
— Я смотрела
Брейди банч
, когда была еще совсем девчонкой. — Она
глядела на Фрэнсиса, кусая губы, чтобы снова не расплакаться. Прошла целая
минута, прежде чем Лина смогла продолжать. — Тогда я смотрела и ревела в три
ручья. Ведь ничего особенного, глупость, в сущности, а я сидела и заливалась
слезами, как дура.
Фрэнсис понял, что она хочет сказать. Когда Лина была ребенком, ей очень
хотелось, чтобы у нее была семья, чтобы она чувствовала себя частицей
единого целого. Но ни он, ни Мадлен не давали ей этого ощущения. Они
пытались своим молчанием уберечь девушку, а вместо этого только причиняли ей
боль.
— Поверь, мне очень жаль, Лина. Она с горечью усмехнулась.
— Верю. Мне тоже очень жаль.
Лина поднялась со своего места, взяла рюкзачок. Забросив его на плечо, она
пошла к двери. Фрэнсис вскочил.
— Лина, подожди! — Он понимал, что говорит и делает совсем не то, что
нужно. Фрэнсис вообще не понимал, что сейчас можно сказать и сделать.
Она обернулась и холодно посмотрела на Фрэнсиса.
— Зачем еще?
Фрэнсис подошел к стоявшей на месте Лине, нежно взял ее лицо в руки и
большим пальцем стер невысохшие слезы со щек.
— Лина, я очень тебя люблю. Всегда помни, пожалуйста, об этом.
— Ну еще бы, как можно забыть! — Голос ее пресекся. — И вы, и мать —
все вокруг только и делают, что любят меня. Но никто почему-то не говорит
мне правды.
Лина торопливым шагом дошла до остановки, расположенной напротив аптеки
Сэйвмор
. Большая, ярко освещенная витрина так и заманивала внутрь. Лина
поставила свой велосипед в кусты.
На смену былому раздражению пришло возбуждение. И она радовалась этому — ей
крайне необходимы были новые эмоции. Вытирая остатки слез со щек, Лина
заметила, что они стали совсем черными от туши, стекшей с ресниц.
Хорошенький у нее, должно быть, сейчас видок: черная тушь и синие тени
перемешаны и размазаны по всему лицу.
Взглянешь — испугаешься!
Шмыгнув носом, Лина подняла голову и прищурилась. Но пусть кто]нибудь
попробует ей хоть слово сказать! Впрочем, на душе у нее было так паршиво,
что Лине, пожалуй, даже хотелось, чтобы с ней кто-нибудь заговорил.
Ей все настолько безразлично, что она даже не позвонила ему! Не могла
набрать паршивые семь цифр! Потратила бы пятнадцать минут своего
драгоценного времени!..
И Фрэнсис тоже хорош, нечего сказать! Она считала его почти своим отцом, а
он просто предал ее!
Я не могу сказать тебе его имя...<...
Закладка в соц.сетях
