Жанр: Любовные романы
Семейный стриптиз
...ски и об исчез—нувшей
свидетельнице. Да, кстати: Билл до нее таки до—брался. Ее собаку сбила
машина.
— Лучше бы меня! — простонала Энджи. — И не сбила, а
переехала. Чтоб уж точно насмерть.
— Прекрати ныть! Мы все уладим. Время, конечно, по—надобится, и
средства, но мы все уладим. Вопиющий слу—чай, просто вопиющий! Мы подадим
прошение о...
— Потом, мам, ладно? — Энджи прижала ладонь к жи—воту.
— Хочешь, я приеду? — помолчав, спросила Натали. — Захвачу
парочку сандвичей с сардинами — и приеду. По—мнишь, как ты любила сандвичи с
сардинами?
Энджи достаточно было представить себе мутное масло в банке, чтобы проблема
утренней тошноты перестала быть такой уж утренней.
— Сейчас мне нужно немножко отдохнуть, мам. Лад—но? — произнесла
она тихим, но не допускающим возра—жений голосом.
— Ладно. Я только хочу, чтобы ты знала — тебя никто не винит.
Тяжело вздохнув, Энджи положила трубку и тут же снова прижала ладонь к
животу.
Дела делами, но пора бы уж и решить, что делать с этим. А что делать? Есть
только один ответ. Противно даже думать о нем, но альтернативы просто не
существует.
А ведь она так любит детей! И так любит... любила Рэйда. В годы учебы в
юридической школе, и после по—молвки, и на свадьбе она смотрела на Рэйда и
думала:
Да, да, да! Хочу, чтобы он был отцом моих детей
. Ей хотелось
слиться с ним воедино, а разве не в общих детях воплоща—ется эта мечта? Но
теперь...
Энджи вздохнула. Ничего не поделаешь, ее собствен—ная жизнь разрушена, но
как же тяжко осознавать, какую роль она сыграла в жизненной трагедии Джады
Джексон.
Когда судья Снид испарился из зала, Энджи в угрюмом молчании прошла вслед за
Джадой, Майклом и Мишель по длинным темным коридорам здания суда к выходу и
к автостоянке. Только там Мишель первой из всех четверых подала голос:
— И что дальше?
— Ничего, — безжизненно отозвалась Джада. — Даль—ше— ничего.
Мишель оставила их, чтобы встретить детей из школы, а Майкл пригласил двух
женщин в бар, где с его помощью Джада несколько часов топила горе в вине.
Сама Энджи не взяла в рот ни капли, но готова была слушать Джаду, пока та не
выговорится.
Ей же пришлось отвезти Джаду домой. Впрочем, Майкл тоже не мог сесть за
руль, и Энджи спросила у него адрес.
— Тот же, что у тебя, — хохотнул он, неприятно удивив Энджи. То ли
напился до чертиков, то ли — какой ужас! — пытается за ней приударить?
Как выяснилось, все было гораздо проще: Майкл дей—ствительно поселился в том
же жилом комплексе, что и Энджи.
— А зачем, по-твоему, я подсунул тебе своего агента? — невнятно
пробормотал он.
Словом, будучи единственным трезвым участником скорбной попойки, Энджи
приняла на себя обязанности таксиста и отвезла сначала Джаду, высадив ее у
пустого, без единого огонька, дома, а затем Майкла — в свой квар—тал.
Проследив, как он неуверенно петляет по дорожке к соседнему входу, Энджи со
вздохом побрела к себе и сразу нырнула в постель. Вымотанная, абсолютно
трезвая, она провела долгую ночь без сна, но с надеждой на то, что утром ей
станет лучше.
Но вот уж и утро прошло, а лучше не стало. И все же... Если ей плохо, то
каково должно быть Джаде? Нужно к ней съездить, отвезти на стоянку у суда,
где осталась, ее
Вольво
.
Сделав над собой усилие, Энджи выползла из постели, приняла душ и оделась.
Пояс когда-то свободных брюк те—перь едва застегнулся, и резинка врезалась в
живот.
Удивительно все же, — думала Энджи. — Внутри у меня
зародилась новая жизнь; крохотное существо, мое собственное дитя упорно
растет, не желая считаться с проблемами мамы...
Она поспешно натянула
свитер, схватила сумочку и с непросохшими волосами выскочила за дверь.
Путь к дому Джады мог бы быть и подлиннее. Жела—тельно, чтобы он тянулся до
бесконечности, и ей не при—шлось бы звонить в дверь и лицом к лицу
встречаться со своей клиенткой. Но она не могла, не имела права остав—лять
Джаду одну в этом проклятом, теперь утраченном доме. Энджи сделала несколько
глубоких вдохов. Боже, как все несправедливо! Почему выкидыши, например,
слу—чаются только у тех, кто мечтает о ребенке? Нет, не нужен ей выкидыш.
Она просто не хочет быть беременной сейчас. А когда? Сама-то она уже далеко
не ребенок, и после пре—дательства Рэйда понадобятся годы, чтобы вновь кому-
ни—будь поверить. И что? Да ничего. Скорее всего, ничего уже не будет.
Тебе плохо, дорогая, но Джаде гораздо, гораздо хуже
, — напомнила себе
Энджи. Самое ужасное, что с мужчиной ничего подобного не случилось бы.
Подобные зверства общество — и жизнь — позволяет себе исключи—тельно по
отношению к женщинам. Будь ты семи пядей во лбу, работай не покладая рук,
посвяти всю себя семье и мужу — тебя все равно распнут. Этот мир создан
мужчина—ми для мужчин, в нем властвуют мужчины, и все блага здесь отданы
мужчинам. Успех женщины — это либо счас—тливая случайность, либо торжество
силы воли и энтузиаз—ма, которых хватило бы на покорение Эвереста.
Энджи припарковалась на подъездной дорожке Джа—ды, обошла дом и остановилась
у задней двери. Вот когда она поняла, до какой степени трусит! Но для чего
еще нужны друзья, если не для того, чтобы помочь в беде? Энд—жи была готова
помочь.
Сначала отвезу Джаду к маши—не, — решила она, — а потом
вместе соберем вещи
.
Набрав для храбрости полные легкие воздуха, Энджи позвонила. За дверью — ни
звука. Она снова нажала кноп—ку звонка, подождала еще пару минут и что было
мочи затарабанила в дверь.
— Слышу, слышу! — Щелкнув замком, Джада появи—лась на пороге, и у
Энджи отлегло от сердца. — Ни один чертов звонок не работает. У него
руки не дошли, как и до всего остального. Теперь небось дойдут! — Резко
повер—нувшись, она зашагала через кухню в гостиную.
Пол в гостиной был заставлен коробками, а журналь—ный столик едва виден из-
под обрезков цветной бумаги, фломастеров, карандашей, ножниц и скотча. Если
бы Энджи не знала наверняка, что дети не вернутся в дом, пока здесь Джада,
то решила бы, что кто-то из ее старших гото—вится к уроку домоводства.
— Давно встала?
— Я не ложилась, — ответила Джада. — Два пальца в рот,
контрастный душ — и за дело. — Она кивнула на жур—нальный столик: — Сил
моих нет уезжать, ничего им не оставив. Хочу засунуть записочки, куда только
можно — в карманы их одежды, в туфельки и ботиночки, в ящики сто—лов,
прилепить скотчем внутри шкафов... Как по-твоему, Клинтон все найдет и
повышвыривает?
Энджи качнула головой:
— Не думаю.
— Все детские я убрала и приготовила к их возвраще—нию еще неделю
назад. Вот только думала, что они вернут—ся ко мне. — Джада со вздохом
взяла со стола сердечко из красной бумаги, обвела пальцем флуоресцентную
каем—ку. — Шерили обожает все яркое. Читать она, конечно, не умеет...
Может быть, Тоня ей прочтет, а? — Она закусила губу.
Энджи смотрела на бумажное сердце, а ее собственное готово было разорваться
от жалости.
Я люблю тебя и всег—да о тебе думаю, крошка моя
, —
написала своей малень—кой дочке Джада.
— Боже, боже! Как мне стыдно! Как жаль, что все так вышло! — со
слезами на глазах простонала Энджи. — Я одна во всем виновата!
Джада подняла на нее глаза.
— Ничего подобного. Но и я не виновата. Не забыть бы об этом, пока не
сошла с ума.
Энджи сморгнула слезы. Сейчас плакать была вправе только Джада.
— Кое-что еще можно сделать, — сказала она. — По—мнишь, что
вчера предлагал Майкл?
Джада мотнула головой.
— Все кончено. И ты это знаешь, и я это знаю. У меня больше нет дома. У
меня нет больше семьи. — Она подняла руку, недоуменно взглянула на
растопыренные пальцы, стащила кольцо и швырнула его в сторону одной из
откры—тых коробок.
— Куда ты решила ехать?
— Понятия не имею. Плевать.
— А что, если... — У Энджи возникла отличная идея. — Что, если
тебе пожить у меня?
ГЛАВА 37
Мишель плелась по длинному коридору с ведром воды, таким тяжелым и таким
полным, что вода постоянно вы—плескивалась на каменные плиты пола. Ей
непременно нужно было добраться до конца коридора, чтобы отмыть пятна со
стен, но к середине коридора ведро всегда оказы—валось пустым. Ей
приходилось вновь и вновь возвращаться за водой, наполнять ведро и тащиться
по коридору. Вко—нец измотанная, Мишель расплакалась, и слезы ее напол—нили
металлическую посудину до краев. Только добрав—шись до цели, она поняла, что
попала в тюрьму. За толстой ржавой решеткой маячила фигура в черном. Пятна
были везде — на полу, на стенах и даже на прутьях решетки. Кровь, —
догадалась Мишель, с бешено колотящимся серд—цем всматриваясь в бурые
разводы. Когда она подняла глаза, леденящий ужас сковал ее тело: в черной
фигуре она узнала Фрэнка — окровавленного, в отрепьях, прикован—ного цепью к
сырой тюремной стене. Мишель завизжала... и проснулась, хватая ртом воздух.
Ночной кошмар на время забылся, но за кофе Мишель с дрожью вспомнила этот
дикий сон, наверняка навеян—ный вчерашним неправедным судом над Джадой.
Поду—мать только, никого не тронули любовь Джады к детям, ее жертвенность,
ее порядочность и скромность! Где справед—ливость? Детей отняли у
единственного человека, который действительно заботился о них, у матери!
Вспоминая, как суд коверкал людские судьбы, Мишель поневоле задумалась о
предстоящем процессе Фрэнка, и ее прошиб холодный пот.
Но все это будет потом, а сейчас надо думать о Джаде. Вечером она звонила
два раза, но никто не снял трубку. Господи, только бы она не задумала чего-
нибудь с собой сотворить... Быстро прибравшись, Мишель отвезла Дженну в
бассейн, поцеловала Фрэнки, который собирался с отцом в поход по
компьютерным магазинам, набросила пальто и отправилась к Джаде.
Мишель думала, что ее встретит мертвая тишина, но уже с порога кухонной
двери до нее донеслись оживлен—ные голоса из глубины дома. Удивленная, она
прошла в гостиную.
Джада стояла на коленях, что-то укладывая в коробку, а Энджи заматывала
другую упаковочной клейкой лентой. Когда это, интересно, они успели так
подружиться? Может быть, Энджи здесь и ночевала?.. Укол ревности был
ощу—тим, но Мишель справилась с недостойным чувством.
Пора повзрослеть,
дорогая
, — сказала она себе.
Джада подняла глаза от коробки:
— О, салют, Золушка! Ты-то мне и нужна! Слушай-ка, я обнаружила в своем
крахе одну положительную штуку: долой ТПР!
— Что еще за ТПР?
— Тревоги по поводу репутации, — расшифровала Джада. — Уж теперь-
то я могу встречаться с тобой столько и когда захочу. Какое-никакое, а
преимущество.
Мишель изумлялась, глядя на подругу. Откуда у нее силы еще и шутить? Жизнь
Джады разрушена, а ее собст—венная жизнь... Как ей теперь жить, если ее
соседями будут Клинтон и эта вульгарная особа? Прощайте, воскресные барбекю
во дворе. Фрэнки, наверное, будет по-прежнему играть с Кевоном, возможно, и
Шавонна как-нибудь за—глянет к Дженне... Но никогда, никогда Мишель не
позво—лит своим детям переступить порог этого дома! Нет у нее больше
подруги. Не с кем будет гулять, некому пожало—ваться. Она останется один на
один со всеми своими кош—марами...
Внезапно Джада поднялась с колен и обняла Мишель.
— Всю ночь проплакала, а теперь вот делаю то, что все равно когда-
нибудь придется сделать. У тебя все будет хо—рошо, Золушка, — добавила
она, словно прочитав мысли Мишель. — Фрэнк выпутается из этой
передряги, и вы за—живете как раньше.
Мишель встретилась взглядом с подругой и вдруг по—няла, что миг настал. Она
больше не в силах хранить свою тайну. Джада, такая добрая, такая сильная,
пытается ее поддержать, хотя у самой ужасное горе, а Фрэнк...
— Он... Ничего не будет хорошо! Он виновен! — почти выкрикнула
Мишель и, упав на один из разномастных сту—льев Джады, спрятала лицо в
ладонях. Какой стыд! Как ей теперь смотреть в глаза людям? Но в то же время
у нее будто камень с душа свалился.
В комнате повисло молчание. Мишель слышала только стук собственного сердца и
прерывистое дыхание, Джады.
— Я боюсь, — простонала она наконец. — Как же я боюсь!
Честное слово, я не знала... не догадывалась... пред—ставить себе не могла,
что он способен сделать что-нибудь плохое! Ну... не настолько плохое. После
обыска я думала, что это месть ему за какую-то сделку. Даже когда его
обви—нили... — Мишель подняла голову, но быстро отвела глаза, поднялась и
прошла к окну, чтобы хоть куда-нибудь смот—реть. — Знаю, вы думаете,
что я дура. Доверчивая дура, да? Но откуда мне было знать? Никаких звонков
не было странных, никто не приходил... Откуда мне было знать?! — в
отчаянии повторила она и повернулась к ним лицом. — Фрэнк нас любит, я
знаю. Он поклялся мне, что невино—вен, заставил меня поверить, а потом я
нашла...
Мишель замолчала. Нет, даже Энджи и Джаде, самым близким людям, она не могла
рассказать о находке. И вовсе не потому, конечно, что намеревалась когда-
ни—будь воспользоваться этими бумажками, будь они прокля—ты. Лучше умереть,
чем прикоснуться к убийственной улике!
— Давно ты знаешь? — мягко спросила Джада. — Я за—метила, что
с тобой что-то не так, но думала, дело в шумихе вокруг вас, в соседских
сплетнях... — Помолчав, она добавила: — Мне очень, очень жаль, Мишель.
Энджи подошла к окну, и Мишель в первый раз обра—тила внимание, какая она
маленькая в сравнении с нею и Джадой.
— Тебе необходим адвокат, Мишель, — сказала Энд—жи. — Свой
собственный и очень хороший. Лучше, чем я.
— И на что я буду его содержать? Работы у меня нет... Да и вообще, как
вы не понимаете?! Фрэнк — отец моих детей, он их любит! И меня любит...
— Да ладно тебе, Мишель! — возмущенным и началь—ственным тоном,
словно забыла, что находится не у себя в кабинете, воскликнула Джада. —
Он тебя избил! От боль—шой любви, по-твоему? Клинтон — бездельник и лгун, он
поломал мне жизнь, но даже он ни разу не поднял на меня руку!
Мишель нахмурилась:
— Фрэнк всего лишь толкнул меня, я упала и ударилась об угол стола. У
него сейчас тяжелые времена, его можно понять. Он меня просто толкнул. Один
раз такое может случиться с любой.
— Ударил один раз — ударит и во второй, — возразила Энджи.
Мишель резко отвернулась.
— Нет! Больше Фрэнк такого не сделает! Он никогда меня не бил, ему было
очень стыдно...
— Ну, еще бы! — процедила Джада. — А за вранье ему не стыдно?
А за то дерьмо, в которое он тебя втянул, — не стыдно?
Мишель не хватило духа рассказать подругам, что она до сих пор не
объяснилась с мужем. Да после этого они и не взглянут в ее сторону!
— Ладно... — пробормотала она. — Все будет хорошо. Мне, слава
богу, не нужно свидетельствовать против Фрэнка, а врать ради него я сама не
стану. Буду держаться в стороне и... и... может быть, все обойдется. —
Она повернулась к Джаде: — Лучше скажи, что ты будешь делать? Куда ты
поедешь?
— Брать мне отсюда особенно нечего... Здесь практи—чески все куплено
для детей, кроме разве что инструмен—тов Клинтона, которые он и в руки-то не
берет. Мы с Энджи решили, что я какое-то время поживу у нее.
— Здорово! Рада за тебя! — Мишель очень старалась, чтобы ее голос
звучал искренне. — Как это мило с твоей стороны, — она повернулась
к Энджи, — пригласить Джаду к себе.
Вот когда проснулось зеленоглазое чудовище, а вслед за ним пришло и чувство
одиночества. Да что это с тобой? Совсем сума сошла? У тебя прекрасный дом,
дети с тобой, и муж — что бы он ни натворил — тебя любит. И у тебя хва—тает
совести завидовать двум одиноким женщинам, стра—дающим от предательства
мужей?
Джада слышала, что именно такой бывает смерть. Только свет в конце тоннеля
ее не ожидает. Тело ее жило само по себе, механически двигалось, что-то
делало... а душа наблюдала за всем происходящим откуда-то из пол—ного мрака.
Ни злости, ни обиды, ни грусти. Все ушло. Она превратилась в робота, в
управляемый автомат, способный укладывать вещи, жать на газ и на тормоз,
руководить от—делением в банке, но начисто лишенный чувств. Пожалуй, это
даже к лучшему, потому что вернись к ней чувства, они были бы ужасающими:
бессильная ярость, сокрушающая тоска и желание раз и навсегда покончить с
нестерпимой болью. На автопилоте двигаясь по дому, Джада поняла, что не
способна даже молиться. Господь отдалился от нее больше, чем ее собственная
душа от тела.
Они с Мишель съездили за
Вольво
; к их возвраще—нию Энджи уже набила
коробками свою машину. Втроем и в полном молчании женщины составили
остальные короб—ки в
Вольво
; потом принесли и, не снимая с распялок,
уложили одежду Джады на заднее сиденье
Лексуса
Ми—шель.
— Постараюсь не измять, — пообещала Мишель. Мини-колонна двинулась
в путь по мокрым от дождя, сумрачным улицам пригорода. Джада Джексон,
тридцати четырех лет от роду, направлялась в неизвестность со всеми своими
пожитками, вместившимися в три легковые машины. Не много же она получила от
жизни. Ради чего работала? Ради десятка коробок и пакетов? Впрочем,
ве—щизмом она никогда не страдала. Мечтала лишь о благополучии детей, уютном
доме и надежном человеке рядом. Каким же образом это естественное
человеческое желание обернулось жизненной трагедией? За что ее наказывает
господь? За какой иной грех, который она еще не осозна—ла? В том, что
господь ее наказывает, Джада теперь не со—мневалась, потому что ада страшнее
ее нынешней жизни придумать невозможно.
Энджи остановила машину у пешеходной дорожки к своему жилому комплексу и
вышла.
— Извините, девочки, — сказала она. — Ближе подъ—ехать не
получится. Придется таскать коробки на себе. Я уже эту головную боль
пережила, когда въезжала.
— Не так уж и далеко, — бодро отозвалась Джада. — Куда мне
спешить-то? Не надо помогать, я сама.
— Глупости! — возмутилась Энджи. — Втроем веселее. Справимся.
И справились. Курсируя взад-вперед под дождем, по—степенно перетащили в
квартиру Энджи все до единого об—ломки разбитой жизни Джады. Шагая по
дорожке с оче—редной коробкой в руках, Джада решила, что куда проще было бы
вывалить барахло на землю и подпалить. Разуме—ется, она этого не сделала.
Разумеется, продолжала таскать вещи, потому что так нужно. Всю свою
злосчастную иско—верканную жизнь она поступала так, как нужно.
Дождь прекратился, едва они внесли последние коробки.
— Здорово, — буркнула Мишель. — Нет чтобы на пол—часа раньше!
— Дождь во время переезда — к счастью, — сообщила Энджи. — Если, конечно, мама права.
Джада повела бровью:
— А она хоть в чем-нибудь ошибалась?
— Да так... по мелочам. В выборе мужа, например. — Попытка Энджи
сострить никого не вдохновила.
— Н-да... — Джада обвела взглядом комнату. Они по—старались
складировать все коробки во второй крохотной спальне, а одежду аккуратистка
Мишель немедленно пове—сила в шкаф, но кое-что из вещей все же пришлось пока
оставить в гостиной.
— Хочешь, матрац твой сразу положим? — предложила хозяйка. —
Правда, он слегка подмок...
Джада пожала плечами. Какая разница, где и на чем спать. Да хоть на голом
полу — ей плевать. Но не скажешь же такое Энджи. Она волнуется, и это очень
мило с ее сто—роны, хотя и напрасный труд.
Энджи подняла одну из оставшихся в прихожей коро—бок и шагнула было в
сторону спальни, как вдруг побелела, оступилась и выронила свою ношу. От
удара мокрый кар—тон лопнул, и на пол посыпались носки, нижнее белье и почему-
то одна черная лодочка. Энджи застыла в неудоб—ной позе, согнувшись почти
пополам; над верхней губой заблестели бисеринки пота.
— Что с тобой? — вскинулась Мишель.
Боже! Три идиотки, вот кто они такие! Джада готова была пристукнуть себя на
месте.
— Беременным нельзя поднимать тяжести. Прости, я совсем забыла.
— У тебя есть заботы поважнее, — с трудом выдавила Энджи и сползла
по стене на пол. Мишель упала на колени рядом с ней:
— Чаю хочешь?
— Нет, спасибо, я просто посижу. Уже проходит.
Джада тоже опустилась на пол. Все трое молча смотре—ли друг на друга, и
впервые за последние бесконечные двадцать четыре часа Джада почувствовала,
что приходит... нет, возвращается в себя.
Она покачала головой. Что за странное ощущение, когда душа твоя возвращается
в тело!
— Картинка та еще, — усмехнулась она. — Кто бы со стороны
увидел. Жалкие мы с вами, одураченные просто—фили, девочки! Ну-ка, как по-
вашему, кто из нас самый увечный? Чей муженек расстарался лучше всех?
— Твой, — хором ответили Энджи и Мишель. Неизвестно почему Джаду
разобрал смех. Горловое бульканье постепенно превратилось в самый настоящий
хохот. Мишель изумленно округлила глаза, но в конце концов не выдержала и
захихикала. Последней присоеди—нилась Энджи. Они заливались, держась за
животы, пры—скали, стонали и снова покатывались со смеху, пока Джада не
выдавила, утирая слезы:
— А вот и нет! По-моему, Фрэнк моего переплюнул. Улыбка Мишель сразу
растаяла, и Джада решила, что та опять кинется защищать подлеца.
— Может, ты и права, — неожиданно согласилась Ми—шель и перевела
взгляд на Энджи.
— Сколько уже? — спросила она, кивнув на ее живот.
— Два с половиной месяца. Кажется.
— Я один раз делала аборт, — после долгой паузы при—зналась
Мишель. — Забеременела от Фрэнка еще в школе и... Никак нельзя было
рожать.
Джада заморгала. Надо же! Семь лет они дружат — и Мишель не обмолвилась ни
словом.
— И я, когда забеременела в третий раз, пошла в боль—ницу и
договорилась насчет... чтобы прервать. С Клинто—ном все уже было плохо,
денег не было, — говорила Джада и не верила собственным ушам. Неужели
она делится та—кими подробностями с двумя белыми, обеспеченными женщинами, с
детства не знавшими ни моральных, ни ма—териальных проблем? Но у тебя ведь
никого нет ближе их. Мы женщины, а это сближает сильнее, чем цвет кожи
разъ—единяет. Может быть, всем женщинам стоило бы спло—титься — и послать
так называемый сильный пол подальше?
— Я боялась, меня выставят из банка. Мы бы не выжи—ли без моей работы.
А потом... потом я поняла, что хочу этого ребенка. Но, уж конечно, я не для
того рожала Шерили, чтобы ее воспитывал кто-то другой! — Она
посмот—рела на Энджи. — Что думаешь делать?
— Думаю, нужно позвонить в больницу. Только мне страшно туда
идти. — Энджи отвела взгляд. — А не идти еще страшнее. — Она
уронила голову на колени.
— Мы тебе поможем, — сказала Мишель.
— Какого черта! — добавила Джада. — Мы тебя отве—дем.
— Это совсем не больно. — Мишель запнулась. — То есть...
физически не больно.
Если бы дела сами собой испарялись, когда тебе плохо!
— думала Энджи,
обводя взглядом горы папок и ворох сообщений на своем столе. Дело Джады она
завалила, завтра ей предстоит аборт, но это не дает права на пере—дышку от
тех драм, что приводят несчастных жен
...Закладка в соц.сетях
