Ученик

страница №17

...тер вашей переписки?
— Раз уж вам известно о ней, то, я полагаю, вы читали письма.
— Каков был характер вашей переписки? — Риццоли невозмутимо
повторила вопрос.
О'Доннелл на мгновение уставилась на нее, словно оценивая противника. Она
уже поняла, что Риццоли противник, и повела себя соответствующим образом,
настроившись на оборону.
— Для начала я должна задать вам вопрос, детектив, — парировала
О'Доннелл. — С чего вдруг моя переписка с мистером Хойтом
заинтересовала полицию?
— Вам известно, что он бежал из тюрьмы?
— Да, конечно. Это передавали в выпуске новостей. И потом, полиция
штата связывалась со мной на предмет того, не пытался ли он искать встречи
со мной. Они опрашивали всех, кто переписывался с Уорреном.
Уоррен. Выходит, они называли друг друга по имени.
Риццоли открыла большой почтовый конверт, который принесла с собой, достала
оттуда застегнутый на молнию пластиковый мешок с тремя поляроидными снимками
и протянула его О'Доннелл.
— Вы посылали эти фотографии мистеру Хойту?
О'Доннелл едва взглянула на снимки.
— Нет. А почему вы спрашиваете?
— Вы ведь их даже не разглядели.
— В этом нет необходимости. Я никогда не посылала мистеру Хойту никаких
фотографий.
— Они были обнаружены в его камере. В конверте с вашим обратным
адресом.
— Должно быть, он использовал мой конверт для хранения
фотографий. — Она вернула снимки Риццоли.
— А что именно посылали ему вы?
— Письма, документы, которые он должен был подписать и вернуть.
— Что за документы?
— Его школьная характеристика, выписка из педиатрической истории
болезни. Мне важна любая информация, которая помогла бы осмыслить его
личность.
— И сколько раз вы ему писали?
— Кажется, четыре-пять раз.
— И он ответил?
— Да. Я подшила его письма в дело. Можете взять копии.
— Он не пытался связаться с вами после побега?
— Неужели вы всерьез полагаете, что я бы призналась в этом властям?
— Не знаю, доктор О'Доннелл. Я не знаю характера ваших отношений с
мистером Хойтом.
— Это была переписка. Никаких отношений не было.
— И все-таки вы писали ему. Четыре или пять раз.
— Я еще и ездила к нему. Интервью записано на видеопленку, можете
взглянуть.
— Почему вы решили взять у него интервью?
— Ему есть что рассказать. У него есть чему поучиться всем нам.
— Например, тому, как кромсать женские тела? — Слова сорвались с
губ, прежде чем Риццоли успела подумать. Ее горечь устала биться о броню
равнодушия этой женщины.
Даже не дрогнув, О'Доннелл ответила:
— Как служитель закона вы видите лишь конечный результат: жестокость,
насилие — ужасные преступления, которые являются естественным результатом
пережитых этими людьми страданий.
— А что видите вы?
— То, что этому предшествовало. Историю их жизни.
— Сейчас вы станете убеждать меня в том, что во всем виновато тяжелое
детство.
— А что вы знаете о детстве Уоррена?
Риццоли почувствовала, как у нее поднялось кровяное давление. У нее не было
ни малейшего желания копаться в истоках навязчивых идей Хойта.
— Его жертвам было наплевать на его детство. Так же, как и мне.
— Но вы о нем знаете?
— Насколько мне известно, оно было абсолютно нормальным. Во всяком
случае гораздо лучше, чем у многих других мужчин, которые не вспарывают
женщинам животы.
— Нормальным. — Казалось, О'Доннелл находила это слово забавным.
Она перевела взгляд на Дина, причем впервые за все время разговора. —
Агент Дин, почему бы вам не поделиться с нами своим определением
нормального?
В глазах обоих промелькнула враждебная искорка — эхо давних споров, так до
конца и не разрешенных. Но, какие бы эмоции Дин сейчас ни испытывал, это
ничуть не отразилось на его интонации. Совершенно спокойно он ответил:
— Детектив Риццоли задает вопросы. Я советую вам отвечать на них,
доктор.

Риццоли удивило, что до сих пор он не взял бразды правления в свои руки. Дин
всегда казался ей человеком, привыкшим контролировать любую ситуацию, а
сегодня он явно уступил ей ведущую роль, а сам предпочел остаться
наблюдателем.
Она позволила эмоциям внести некоторую сумятицу в разговор. Теперь пришло
время продемонстрировать свою силу, а для этого нужно было взять себя в
руки, действовать четко и методично.
— Когда вы начали переписываться? — продолжила она.
О'Доннелл ответила, причем весьма деловито:
— Примерно три месяца назад.
— А почему вы решили написать ему?
— Минуточку. — О'Доннелл усмехнулась. — У вас неверная
информация. Не я была инициатором переписки.
— Вы хотите сказать, что это был Хойт?
— Да. Он первым написал мне. Сообщил, что много слышал о моих работах в
области психологии насилия. Он знал, что я неоднократно выступала в суде в
качестве свидетеля защиты.
— Он хотел нанять вас?
— Нет. Он знал, что его приговор не может быть изменен. Во всяком
случае в обозримом будущем. Но он думал, что меня может заинтересовать его
случай. Так оно и вышло.
— Почему?
— Вы хотите знать, почему он меня заинтересовал?
— Почему вы решили тратить время на переписку с таким, как Хойт?
— Он как раз тот человек, о котором мне интересно узнать как можно
больше.
— Его обследовали десятки психиатров. У него нет никаких отклонений. Он
абсолютно нормальный, если не считать того, что ему нравится убивать женщин.
Связывать их, а потом вспарывать животы. Он заводится от того, что играет в
хирурга. Правда, режет он своих жертв без наркоза. Чтобы они знали и видели,
что он с ними делает.
— И вы называете его нормальным...
— Его нельзя назвать сумасшедшим. Он прекрасно сознавал, что делал, и
ему это нравилось.
— Так вы полагаете, что он просто родился злодеем?
— Так бы я и выразилась, — сказала Риццоли.
О'Доннелл устремила на нее взгляд, который, казалось, проникал прямо в душу.
Насколько глубоко она видела? Вдруг профессиональные навыки позволили ей
заглянуть сквозь маску полицейского и увидеть скрывающуюся под ней
искалеченную душу?
О'Доннелл вдруг резко поднялась.
— Почему бы вам не пройти в мой кабинет? — предложила она. —
Вам нужно кое-что увидеть.
Риццоли и Дин последовали за ней по коридору; их шаги мягко утопали в винно-
красной ковровой дорожке. Комната, в которую она их привела, резко
контрастировала с богато декорированной гостиной. Офис О'Доннелл был сугубо
деловым: белые стены, книжные полки со специализированной литературой,
типовые металлические шкафы с картотекой. Риццоли подумала, что, входя в
кабинет, сразу настраиваешься на рабочий лад. И казалось, для О'Доннелл это
именно так и было. С мрачной решимостью во взгляде она подошла к своему
столу, схватила лежавший на нем конверт с рентгеновскими снимками и поднесла
его к проектору, смонтированному на стене. Вставив снимок, она включила
аппарат.
Вспыхнул экран, и на нем появились контуры человеческого черепа.
— Фронтальный вид, — пояснила О'Доннелл. — Рабочий-строитель,
белый мужчина, двадцать восемь лет. Он был законопослушным гражданином,
внимательным и добрым мужем, любящим отцом своей шестилетней дочери. Потом
на стройке получил черепно-мозговую травму. — Она посмотрела на своих
гостей. — Агент Дин, вероятно, уже видит ее. А вы, детектив?
Риццоли подошла ближе к экрану. Ей не часто доводилось изучать рентгеновские
снимки, и она по привычке видела лишь общую картину: свод черепа, полые
отверстия глазниц, частокол зубов.
— Я поставлю боковой вид, — сказала О'Доннелл и вставила в аппарат
второй снимок. — Теперь видите?
Второй снимок показывал череп в профиль. Риццоли увидела тончайшую паутину
трещин, покрывавшую лобную часть черепа. Она ткнула в нее пальцем.
О'Доннелл кивнула.
— Он был без сознания, когда его привезли в операционную. Томография
показала кровоизлияние с обширной субдюральной гематомой — скопление
крови, — которая давила на фронтальные доли мозга. Хирургическим путем
кровь откачали, и он пошел на поправку. Или, во всяком случае, так казалось.
Он выписался из больницы и вскоре приступил к работе. Но он уже был другим.
Все чаще он стал срываться на работе, и в конце концов его уволили. Он начал
сексуально домогаться собственной дочери. Потом, после очередного скандала с
женой, он так жестоко избил ее, что тело невозможно было узнать. Он бил ее и
не мог остановиться. Даже после того, как выбил ей все зубы. И после того,
как ее лицо превратилось в лохмотья кожи и фрагменты костей.

— Вы хотите сказать, что виновато во всем это? — произнесла
Риццоли, указывая на трещины в черепе.
— Да.
— Да перестаньте.
— Взгляните на этот снимок, детектив. Видите, где прошла трещина? И
вспомните, какой участок мозга находится прямо под ней. — Она
обернулась и посмотрела на Дина.
Он невозмутимо встретил ее взгляд и произнес:
— Лобные доли.
Легкая улыбка пробежала по губам О'Доннелл. Ей явно доставляло удовольствие
сразиться с давним оппонентом.
— А какой смысл был в этом снимке? — спросила Риццоли.
— Меня пригласил адвокат обвиняемого и попросил сделать
нейропсихиатрическое заключение. Я провела так называемый Висконсинский тест
по сортировке карточек и тест из батареи Холстеда-Рейтана, сделала
магниторезонансное сканирование его мозга. И все эти исследования
подтвердили один и тот же диагноз: человек получил серьезнейшую травму обеих
лобных долей головного мозга.
— Но вы же сказали, что он совершенно оправился от травмы.
— Так казалось.
— И все же он был психически ненормальный или нет?
— Даже при сильном повреждении фронтальных долей вы можете спокойно
ходить, говорить, выполнять свои ежедневные обязанности. Вы можете
побеседовать с тем, кто перенес фронтальную лоботомию, и не заметить никаких
отклонений. Но на самом деле мозг серьезно поврежден. — Она опять
указала на снимок. — У этого человека так называемый синдром
растормаживания. Лобные доли мозга отвечают за предусмотрительность и
адекватность поступков. За способность контролировать импульсы. Если доли
повреждены, вы становитесь социально опасным. Вы демонстрируете неадекватное
поведение, не испытывая при этом ни чувства вины, ни душевной боли. Вы
теряете способность контролировать вспышки жестокости. А мы все подвержены
таким импульсам, когда нас охватывает ярость и мы готовы ударить. Скажем,
кто-то подрезал вас на машине, и вам уже хочется протаранить обидчика. Я
уверена, что вам знакомы такие чувства, детектив. Когда от злости хочется
кого-то убить.
Риццоли ничего не ответила, да и что было говорить, если она сознавала
правоту О'Доннелл.
— Общество полагает, что акты насилия и жестокости есть проявление зла
или порока. Нас уверяют в том, что мы способны контролировать собственное
поведение, что каждый из нас волен выбирать, ударить или не ударить другого
человека. Но нашими поступками руководит не только мораль. Есть еще и
биология. Лобные доли мозга помогают нам интегрировать мысли и действия,
просчитывать их последствия. Не будь такого контроля, мы бы поддавались
каждой эмоции. То же самое случилось и с этим человеком. Он утратил
способность контролировать собственное поведение. Он испытывал сексуальное
влечение к дочери, и он стал ее домогаться. Жена разозлила его, и он забил
ее до смерти. Время от времени у каждого из нас появляются порочные мысли,
пусть даже мимолетные. Мы видим привлекательного незнакомца, и вот уже нас
неудержимо тянет заняться с ним сексом. Это всего лишь мгновение мысли. Но
что, если мы уступим ей? Что, если не сможем остановиться? Этот сексуальный
импульс может привести к насилию. Или хуже того.
— И на этом строилась его защита? Мой мозг приказал мне сделать это?
Во взгляде О'Доннелл промелькнуло недовольство.
— Синдром растормаживания является официальным неврологическим
диагнозом.
— Я понимаю, но в суде он принимался в расчет?
Последовала ледяная пауза.
— Наша судебная система до сих пор оперирует понятиями, принятыми еще в
девятнадцатом веке. Неудивительно, что суды игнорируют заключения
неврологов. В общем, тот человек ожидает сейчас исполнения смертного
приговора в Оклахоме. — Помрачнев, О'Доннелл вытащила рентгеновские
снимки из проектора и убрала их в конверт.
— И какое это имеет отношение к Уоррену Хойту?
О'Доннелл подошла к столу, взяла другой конверт и извлекла из него следующую
партию рентгеновских снимков. На экране появились новые изображения черепа,
фронтальный и боковой виды, но уже меньших размеров. Это был череп ребенка.
— Этот мальчик упал, взбираясь на забор, — сказала
О'Доннелл. — Упал лицом вниз и ударился головой о мостовую. Взгляните
на фронтальный снимок. Видите крохотную трещину, которая тянется вверх над
левой бровью?
— Вижу, — кивнула Риццоли.
— А теперь посмотрите на имя пациента.
Риццоли вгляделась в надпись, сделанную по краю снимка, и оцепенела.
— Ему тогда было десять лет, — продолжила О'Доннелл. —
Нормальный активный мальчик, росший в богатом пригороде Хьюстона. По крайней
мере так записано в его педиатрической карте и характеристике из начальной
школы. Здоровый ребенок, умственное развитие на уровне выше среднего. Хорошо
ладил со сверстниками.

— Пока не вырос и не начал их убивать.
— Да, но почему Уоррен стал убивать? — О'Доннелл вновь обратилась
к снимкам. — Эта травма могла быть причиной.
— Ну, знаете, я тоже упала с перекладины, когда мне было семь лет.
Занималась на домашнем турнике. Сильно ударилась головой. Но я же не режу
людей.
— И все равно вы охотитесь на них. Так же, как и он. Что ни говори, а
вы — профессиональный охотник.
Риццоли почувствовала, как ее обдало жаром ярости.
— Как вы смеете сравнивать меня с ним?
— Я и не сравниваю, детектив. Но только подумайте, какие чувства вы
сейчас испытываете. Вы ведь с радостью ударили бы меня, не так ли? Так что
вас останавливает? Что сдерживает? Мораль? Хорошие манеры? Или просто
холодная логика, которая подсказывает, какие могут быть последствия? Боязнь
того, что вас арестуют? Все эти перечисленные факторы удерживают вас от
нападения на меня. И этот мыслительный процесс проходит как раз в лобных
долях головного мозга. Благодаря этим нейронам вы способны контролировать
свои деструктивные импульсы. — О'Доннелл сделала паузу. И
многозначительно добавила: — Хотя и не всегда.
Последняя фраза, словно отравленная стрела, достигла своей цели, впившись в
болевую точку. Всего лишь год назад, во время расследования дела Хирурга,
Риццоли совершила ужасную ошибку, которая останется в памяти вечным позором:
в азарте погони она выстрелила и убила невооруженного человека. Сейчас она
взглянула в глаза О'Доннелл и увидела в них удовлетворение.
— Вы сказали, что Хойт первым связался с вами, — нарушил молчание
Дин. — На что он надеялся? На внимание? Сочувствие?
— А может, на простое человеческое понимание? — предположила
О'Доннелл.
— Он просил у вас только этого?
— Уоррен пытается найти ответы. Он не знает, что заставляет его
убивать. Но чувствует, что он не такой, как все. И хочет понять, почему.
— Он сам вам об этом сказал?
О'Доннелл подошла к столу и взяла папку.
— Здесь его письма. И видеокассета с записью интервью.
— Вы ездили в Соуза-Барановски? — спросил Дин.
— Да.
— А чья это была идея?
О'Доннелл замялась.
— Мы оба посчитали, что это будет полезно.
— Но кто первый подал идею встречи?
За О'Доннелл ответила Риццоли:
— Конечно, Хойт. Разве нет? Это он попросил о встрече.
— Возможно, это было его предложение. Но мы оба хотели встретиться.
— У вас нет ни малейшей догадки, зачем на самом деле он попросил вас
приехать? — спросила Риццоли.
— Мы должны были встретиться. Я не могу оценивать пациента, до тех пор
пока не встречусь с ним лицом к лицу.
— И, пока вы там сидели лицом к лицу, о чем он думал, как вы считаете?
О'Доннелл усмехнулась:
— А вы умеете читать чужие мысли?
— О да. Я очень хорошо знаю, что у Хирурга на уме. — Риццоли вновь
обрела уверенность, и слова ее звучали холодно, уверенно,
безапелляционно. — Он попросил вас приехать, потому что хотел вас
изучить. Он это проделывает со всеми женщинами. Улыбается, говорит приятные
вещи. Это ведь отмечено в его школьной характеристике, не так ли? Вежливый
юноша, — говорили учителя. Бьюсь об заклад, он и на вас произвел такое
впечатление при первой встрече.
— Да, он был...
— ...обыкновенный парень, открытый к сотрудничеству...
— Детектив, я не настолько наивна, чтобы считать его абсолютно
нормальным человеком. Но он действительно был готов сотрудничать. Его самого
беспокоили собственные поступки. Он хотел понять, в чем причины такого его
поведения.
— И вы сказали ему, что все дело в той давней травме...
— Я сказала, что травма была одним из факторов.
— Представляю, как он был счастлив это услышать. Получить оправдание
своим зверствам!
— Я честно поделилась с ним своим мнением.
— А знаете, от чего еще он был счастлив?
— От чего?
— От того, что находился в одной комнате с вами. Вы ведь были с ним
наедине?
— Мы встречались в комнате для интервью. И там велось постоянное
видеонаблюдение.
— Но между вами не было никаких барьеров. Ни стеклянного окна, ни
плексигласа.

— Он ни разу не угрожал мне.
— Он мог наклоняться к вам, рассматривать ваши волосы, нюхать вашу
кожу. Он очень любит вдыхать женские запахи. Это его заводит. Но больше
всего его возбуждает запах страха. Собаки чуют страх, вам это известно?
Когда нам страшно, наш организм вырабатывает гормоны, которые улавливают
собаки. Уоррен Хойт тоже способен их улавливать. В этом смысле он ничем не
отличается от любого зверя, который охотится. Он чует запах страха, запах
незащищенности. Это питает его фантазии. И я могу представить, что он
воображал, пока сидел с вами в одной комнате. Я видела, к чему приводят
такие фантазии.
О'Доннелл попыталась рассмеяться, но смех получился натянутым.
— Если вы пытаетесь запугать меня...
— У вас длинная шея, доктор О'Доннелл. Наверное, такую называют
лебединой. Он наверняка обратил на это внимание. Вы ни разу не заметили, как
он смотрит на ваше горло?
— О, прошу вас...
— Разве вы не видели, как скользит его взгляд сверху вниз? Может, вы
подумали, что он смотрит на ваши груди, как это делают другие мужчины. Но
только не Уоррен. Груди его не волнуют. Его влекут шеи. Женское горло для
него вроде десерта, в который ему не терпится впиться. Но он оставляет его
на потом, когда будет покончено с другими частями тела.
Вспыхнув, О'Доннелл повернулась к Дину:
— Ваша коллега ведет себя недостойно.
— Нет, я так не считаю, — тихо произнес Дин. — Детектив
Риццоли действует в рамках закона.
— Она пытается меня запугать.
Риццоли рассмеялась.
— Вы находились в одной комнате с Уорреном Хойтом. Разве это вас не
пугало?
О'Доннелл смерила ее ледяным взглядом.
— Это было чисто клиническое интервью.
— Вы так думали. Но он вкладывал в это совсем другой смысл. —
Риццоли двинулась к ней, и в ее позе затаилась тихая агрессия, которая не
ускользнула от О'Доннелл. Хотя О'Доннелл была выше и мощнее, она явно
проигрывала Риццоли в темпераменте и все глубже заливалась краской, пока
слова Риццоли продолжали хлестать ее по щекам. — Вы сказали, он был
вежлив, открыт диалогу. Ну, разумеется. Он получил в точности то, что хотел:
с ним в комнате оказалась женщина. Причем совсем рядом, и это его
возбуждало. Но он умело скрывал свое волнение — в этом он мастак. Ведет
совершенно безобидную беседу, хотя думает в этот момент только о том, как бы
перерезать вам горло.
— Вы выходите за рамки, — оборвала ее О'Доннелл.
— Все еще думаете, что я пытаюсь запугать вас?
— А разве это не так?
— Я вам сейчас скажу кое-что, от чего вы действительно испугаетесь до
смерти: Уоррен Хойт завелся от вас, вы его возбудили. И вот теперь он снова
на свободе и вышел на охоту. И знаете что? Он никогда не забывает запах
женщины.
О'Доннелл отшатнулась от нее, и в глазах ее наконец промелькнул ужас.
Риццоли невольно испытала удовлетворение, заметив этот страх. Ей почему-то
хотелось, чтобы О'Доннелл ощутила хотя бы привкус того, что ей пришлось
испытать год назад.
— Привыкайте к страху, — сказала Риццоли. — Это вам теперь
пригодится.
— Я уже работала с такими пациентами, как он, — сказала
О'Доннелл. — Я знаю, когда стоит бояться.
— Хойт не похож ни на одного из тех, с кем вам доводилось встречаться.
О'Доннелл расхохоталась. К ней вернулась прежняя бравада, подхлестываемая
гордостью.
— Все они не похожи друг на друга. Все уникальны. И я никогда не
отворачиваюсь от них.

17

Дорогая доктор О'Доннелл!
Вы просили поделиться с вами воспоминаниями о моем раннем детстве.
Я слышал, что мало кто помнит первые три года своей жизни, поскольку
незрелый мозг еще не способен усваивать язык, который необходим, чтобы
воспроизводить образы и звуки. Впрочем, каким бы ни было объяснение детской
амнезии, ко мне оно не относится, поскольку я отчетливо помню многое из
моего младенчества. Я даже могу вызвать в памяти образы, которые относятся к
периоду, когда мне было всего одиннадцать месяцев. Вы наверняка не поверите
и сочтете, что они выстроены на рассказах родителей. Уверяю вас, они
реальны, и, если бы мои родители были живы, они бы подтвердили вам, что мои
воспоминания точны и не могут основываться на чьих-то рассказах, тем более
что относятся к событиям, о которых в нашей семье говорить не
принято.
Я помню свою детскую кроватку с белыми деревянными прутьями, на
которых остались отметины от моих зубов. Голубое одеяльце с нарисованными на
нем крохотными существами — птичками, пчелками или медвежатами. А над
кроваткой висела эдакая хитрая штуковина — теперь-то я знаю, что ее называют
мобайл, а тогда она мне казалась совершенным волшебством. Блестящие
звезды, месяцы, планеты — что там еще подвешивал отец — медленно проплывали
над моей головой. Мой отец был авиакосмическим инженером и полагал, что
можно сделать из ребенка гения, если просто стимулировать работу его мозга —
будь то мобайлом, картинками или записанным на пленку голосом, твердящим
таблицу умножения.
Я всегда был первым в математике.
Но вам вряд ли интересны эти воспоминания. Я знаю, вы ждете
мрачных подробностей, а не умильных картинок с колыбельками и мобайлами. Вы
хотите знать, почему я такой, какой я есть.
Тогда мне придется рассказать вам про Мэйрид Донохью.
Я узнал ее имя гораздо позже, когда поделился с тетушкой своими
ранними воспоминаниями, и она воскликнула: О, Боже! Так ты, выходит,
помнишь Мэйрид? Да, конечно, я помню ее. Когда я вызываю в памяти
воспоминания о первых месяцах своей жизни, то передо мной встает женское
лицо — но не моей матери, а Мэйрид, склонившейся над колыбелью. Ее белая
кожа с родинкой, которая черной мушкой выделяется на щеке. Зеленые глаза,
которые одновременно прекрасны и холодны. И улыбка — я, младенец, смог
увидеть в ней то, чего не замечали взрослые: в той улыбке была ненависть.