Жанр: Любовные романы
Ученик
...сон. Она ненавидит
обстоятельства, которые привели ее в этот жаркий техасский город, совсем не
похожий на ее родную Ирландию.
Но сильнее всего она ненавидит меня. Я это знаю, потому что она демонстрирует свою ненависть самыми
разными способами, но всегда исподтишка. Она никогда не оставляет следов
своего коварства, нет, она слишком умна для этого. Ее ненависть выражается в
злобном шепоте, тихом, словно шипение змеи, с которым она склоняется над
моей кроваткой. Я не понимаю слов, но слышу скрытую в них угрозу, вижу
ярость в ее прищуренных глазах. Она четко исполняет свои обязанности по
уходу за ребенком: мой подгузник всегда свежий, а молоко в бутылочке теплое.
Но я постоянно ощущаю тайные щипки, скручивание кожи, жжение спирта,
вылитого на мою уретру. Естественно, я кричу от боли, но у меня никогда не
остается ни синяков, ни шрамов. Просто я неспокойный ребенок, с неустойчивой
психикой, как объясняет она родителям. Бедная труженица Мэйрид! Ей
приходится иметь дело с этим горластым отродьем, пока моя мама отдает себя
служению обществу. Мама, которая пахнет духами и норковым манто. Вот что я помню. Ослепляющие вспышки боли, звук собственного крика
и надо мной — белая шея Мэйрид, которая наклоняется ко мне, чтобы в
очередной раз ущипнуть или впиться в мою нежную кожу. Не знаю, возможно ли, чтобы такой младенец, каким был тогда я,
испытывал ненависть. Скорее всего наказание может вызвать у ребенка сильное
удивление. Не понимая смысла происходящего, он может лишь связать причину и
следствие. И, должно быть, я уже тогда понял, что причиной моих мучений была
женщина с холодными глазами и белой молочной шеей. Риццоли сидела за рабочим столом, уставившись в письмо Уоррена Хойта,
написанное аккуратным почерком, с четко выдержанными полями и ровными
строчками. Хотя оно было написано чернилами, в нем не было ни единой
помарки, ни одного зачеркнутого слова. Каждое предложение было тщательно
выстроено и только потом перенесено на бумагу. Она представила, как он
склонялся над этой страницей, как его тонкие пальцы сжимали ручку, как
скользила по бумаге его кожа, и ей вдруг нестерпимо захотелось вымыть руки.
В женской комнате отдыха она тщательно намылила руки и принялась скрести их,
пытаясь стереть его следы, но даже и после того как руки были вымыты и
высушены, она все равно чувствовала себя заразной, словно яд его слов
просочился сквозь кожу. А впереди были другие письма, и значит, ей
предстояло впитать еще больше отравы.
В дверь постучали, и она вздрогнула.
— Джейн? Вы здесь? — Это был Дин.
— Да, — отозвалась она.
— Я приготовил видеомагнитофон в зале совещаний.
— Сейчас буду.
Она посмотрела на себя в зеркало и осталась недовольна тем, что увидела:
усталые глаза, затравленное выражение лица.
Не позволяй ему видеть тебя
такой
, — приказала она себе.
Риццоли открыла кран, умылась холодной водой и промокнула лицо бумажным
полотенцем. Потом выпрямилась и сделала глубокий вдох.
Уже лучше, —
подумала она, глядя на свое отражение. — Никогда не показывай
слабость
.
Она вошла в зал совещаний и по-деловому кивнула Дину.
— Ну, готово?
Телевизор был уже включен, и горела красная лампочка видеомагнитофона. Он
взял пакет, который им передала О'Доннелл, и достал оттуда видеокассету.
— Датировано седьмым августа, — сказал он.
Всего три недели тому назад
, — подумала она, чувствуя себя неуютно,
оттого что мысли и образы, которые ей предстояло услышать и увидеть, были
столь свежими.
Она села за стол, приготовила ручку и блокнот для записей.
— Начинайте.
Дин вставил кассету и нажал на кнопку воспроизведения записи.
Первой, кого они увидели, была О'Доннелл с идеальной прической, на фоне
белой стены тюремного пропускного пункта, до неприличия элегантная в своем
голубом трикотажном костюме.
— Сегодня седьмое августа. Я нахожусь у здания тюрьмы
Соуза-
Барановски
в городе Ширли, штат Массачусетс. Цель моего визита — интервью с
мистером Уорреном Д. Хойтом.
Экран погас, и уже через мгновение появился новый образ — лицо настолько
омерзительное, что Риццоли в ужасе отпрянула. Кому-то другому внешность
Хойта могла показаться обычной, ничем не примечательной. Его светло-
коричневые волосы были аккуратно подстрижены, а лицо выражало полное
смирение. Арестантская роба синего цвета мешковато висела на его стройной
фигуре. Те, кто знал Хойта в повседневной жизни, описывали его как вежливого
и услужливого человека; такое же впечатление он производил и на экране:
безобидный и вполне симпатичный молодой мужчина.
Его взгляд сместился в сторону. Они расслышали скрип стула, а вслед за этим
и голос О'Доннелл:
— Тебе удобно, Уоррен?
— Да.
— Тогда начнем?
— Как скажете, доктор О'Доннелл. — Он улыбнулся. — Я никуда
не тороплюсь.
— Хорошо. — Опять скрипнул стул, и О'Доннелл откашлялась. — В
своих письмах ты уже рассказал кое-что о своей семье и детстве.
— Я постарался представить полную картину. Думаю, вам будет важно знать
все аспекты, чтобы понять, кто я такой.
— Да, я ценю твою откровенность. Мне нечасто выпадает возможность взять
интервью у человека с такой отменной памятью и столь заинтересованного в
выяснении причин собственного поведения.
Хойт пожал плечами.
— Ну, познать собственную жизнь всем важно. Иначе и жить не стоит.
— Иногда самоанализ заводит слишком далеко. Это своего рода защитная
реакция. Давай попытаемся отделить интеллект от голых эмоций.
Хойт сделал паузу. А потом с легкой насмешкой в голосе произнес:
— Вы хотите поговорить со мной о чувствах?
— Да.
— О каких-то конкретных чувствах?
— Я хочу знать, что заставляет человека убивать. Что влечет его к
жестокости. Мне интересно, какие мысли посещают тебя в этот момент. Что ты
чувствуешь, когда убиваешь другого человека.
Он какое-то время молчал, словно обдумывая ответ.
— Это не так легко описать.
— Попытайся.
— Во имя науки? — В его голос вернулись насмешливые нотки.
— Да. Во имя науки. Так что ты испытываешь?
Долгая пауза.
— Удовольствие.
— Выходит, убийство доставляет тебе удовольствие?
— Да.
— Опиши это состояние.
— Вам действительно хочется это знать?
— Это ключевой вопрос моего исследования, Уоррен. Я хочу знать, что ты
испытываешь, когда убиваешь. Это не праздное любопытство. Мне необходимо
знать, проявляются ли у тебя симптомы, характерные для неврологических
аномалий. Например, головные боли, странные запахи или вкусовые ощущения.
— Запах крови мне очень нравится. — Он сделал паузу. — О, мне
кажется, я вас шокировал.
— Продолжай. Расскажи мне про кровь.
— Вы знаете, я ведь работал с ней.
— Да, я знаю. Ты был лаборантом-технологом.
— Люди думают, что кровь — это просто красная жидкость, циркулирующая в
наших венах. Как моторное масло. Но на самом деле это сложное вещество, и ее
формула для каждого человека индивидуальна. Кровь уникальна. Так же, как
уникально каждое убийство. И нет такого, которое можно было бы описать как
типичное.
— Но все они доставляли тебе удовольствие?
— Некоторые в большей степени.
— Тогда расскажи о том, которое больше всего запомнилось. Есть такое?
Он кивнул.
— Да, есть одно, о котором я чаще всего думаю.
— Чаще, чем о других?
— Да. Оно не выходит у меня из головы.
— Почему?
— Потому что я его не закончил. Мне не удалось насладиться им в полной
мере. Знаете, это как рана, которая чешется, а почесать ее нельзя.
— Как-то тривиально звучит.
— Разве? Но со временем даже самый тривиальный зуд может свести с ума.
Он занимает все ваши мысли. Знаете, есть такая пытка — щекотать пятки.
Поначалу кажется, что ничего особенного. Но вот щекотка продолжается день за
днем. Она становится самой изощренной формой пытки. Кажется, я упоминал в
своих письмах о том, что мне интересна история человеческой неприязни.
Искусство причинения боли.
— Да. Ты писал об этом... хм... интересе.
— Долгая история пыток доказывает, что даже самый невинный источник
дискомфорта со временем становится невыносимой мукой.
— И что, тот зуд, который ты только что описывал, действительно стал
невыносимым?
— Да, он заставляет меня просыпаться по ночам. Я думаю о том, что могло
бы произойти. Думаю об удовольствии, которого оказался лишен. Всю свою жизнь
я педантично относился к любому начатому делу. Мне обязательно нужно его
завершить. И сейчас меня это очень беспокоит. Я все время думаю об этом.
Зрительные образы постоянно прокручиваются в моем сознании.
— Опиши их. Что ты видишь, что чувствуешь.
— Я вижу ее. Она другая, не такая, как все остальные.
— Почему?
— Она ненавидит меня.
— А другие не испытывали ненависти?
— Другие были голые и испуганные. Покоренные. А эта до сих пор борется
со мной. Я это чувствую, когда касаюсь ее. Ее кожа наэлектризована яростью,
хотя она и знает, что я победил. — Он подался вперед, как будто
собирался поделиться самыми сокровенными мыслями. Его взгляд теперь был
сосредоточен не на О'Доннелл, он был устремлен прямо в объектив камеры,
словно Хойт видел перед собой Риццоли. — Я чувствую ее злость, —
продолжал он. — Я впитываю ее ярость, когда просто касаюсь ее кожи. Она
доводит меня до белого каления. В этот момент я чувствую себя сгустком
энергии, сокрушительной и опасной. Я вновь хочу испытать это чувство.
— Это тебя возбуждает?
— Да. Я думаю о ее шее, очень изящной. У нее прекрасная белая шея.
— О чем еще ты думаешь?
— Я думаю о том, как сорву с нее одежду. Какими тугими окажутся ее
груди. И живот. Красивый плоский живот...
— Итак, твои фантазии о докторе Корделл можно назвать сексуальными?
Он сделал паузу. Моргнул, как будто его вывели из состояния транса.
— Доктор Корделл?
— Мы ведь о ней говорим, не так ли? О жертве, которую тебе так и не
удалось убить, о Кэтрин Корделл.
— О! Да, я и о ней тоже думаю. Но сейчас я имел в виду не ее.
— Так о ком же ты говорил?
— О другой. — Хойт так пристально уставился в объектив, что
Риццоли словно обожгло его взглядом. — Эта женщина служит в полиции.
— Ты имеешь в виду ту, которая тебя нашла? Об этой женщине твои
фантазии?
— Да. Ее зовут Джейн Риццоли.
18
Дин встал и нажал на кнопку СТОП. Экран погас. Последние слова Уоррена Хойта
эхом повисли в тишине. В своих фантазиях он срывал с нее одежды, топтал ее
достоинство, превращал ее тело в обнаженные куски плоти: шею, груди, живот.
Ей вдруг стало интересно, не отпечатались ли фантазии Хойта в сознании Дина,
не смотрит ли он теперь на нее глазами чудовища.
В этот момент он как раз обернулся. Ей всегда было сложно читать по его
лицу, но сейчас его глаза полыхали гневом, и ошибиться в этом было
невозможно.
— Вы все поняли, не так ли? — сказал он. — Эта пленка
предназначалась для вас. Он проложил тропинку, по которой вы должны были
следовать. Конверт с обратным адресом привел к О'Доннелл, к его письмам, к
этой пленке. Он знал, что рано или поздно вы все это увидите.
Риццоли сидела, уставившись на экран телевизора.
— Да. Он говорил со мной.
— Вот именно. О'Доннелл он использует как проводника. Он дает ей
интервью, но на самом деле обращается к вам. Рассказывает вам о своих
фантазиях. Пытается запугать вас, унизить. Послушайте только, что он
говорит.
Дин вновь запустил пленку. И опять на экране возникло лицо Хойта.
— Да, он заставляет меня просыпаться по ночам. Я думаю о том, что могло
бы произойти. Думаю об удовольствии, которого оказался лишен. Всю свою жизнь
я педантично относился к любому начатому делу. И сейчас меня это очень
беспокоит. Я все время думаю об этом...
Дин остановил кассету и посмотрел на нее.
— Ну, и каково вам после этого? Знать, что вы постоянно у него на уме?
— Вы прекрасно знаете, каково мне.
— И он тоже. Вот почему он хотел, чтобы вы это услышали. — Дин
нажал на кнопку быстрой перемотки, а потом снова включил воспроизведение
записи.
Взгляд Хойта был устремлен на несуществующего зрителя.
— Я думаю о том, как сорву с нее одежду. Какими тугими окажутся ее
груди. И живот. Красивый плоский живот...
Дин опять остановил запись. Его взгляд смутил ее, и она вспыхнула румянцем.
— Только не спрашивайте, — сказала она. — Вы ведь хотите
знать, какие чувства это вызывает.
— Вы чувствуете себя раздетой?
— Да.
— Незащищенной?
— Да.
— Изнасилованной?
Она сглотнула слюну и отвернулась. Потом тихо произнесла:
— Да.
— Именно то, чего он и добивается. Вы мне сами говорили, что его влечет
к женщинам с покалеченной психикой. Женщинам, которые подверглись насилию. И
сейчас он добивается, чтобы и вы стали такой. С помощью записанных на пленку
слов вы тоже становитесь его жертвой.
Риццоли твердо посмотрела ему в глаза.
— Нет, — сказала она. — Я не жертва. Хотите знать, что я
чувствую сейчас?
— Что же?
— Я готова разорвать этого мерзавца на куски. — Ее ответ был сущей
бравадой. Но Дин опешил и, нахмурившись, какое-то время изучал ее. Неужели
он догадался, чего ей стоит казаться храброй? Неужели расслышал фальшивые
нотки в ее голосе? А она продолжала, распаляясь все больше, не давая ему
шанса вникнуть в ее блеф. — Вы говорите, он уже тогда знал, что я увижу
это, что эта пленка предназначалась мне?
— А вам разве так не показалось?
— Нет, мне показалось, что это очередной бред психопата.
— Мы имеем дело не с простым психопатом. И не с обыкновенной жертвой.
Он говорит о вас, Джейн. О том, что он хотел бы проделать с вами.
Она почувствовала, как натянулись нервы. Дин вновь переводил разговор на
личное. Может, ему доставляло удовольствие видеть, как она страдает? Или он
преследовал иные цели, желая не просто усилить ее страхи?
— В то время, когда было записано интервью, он уже имел план
побега, — заявил Дин. — Помните, это он был инициатором переписки
с О'Доннелл. Он знал, что она ухватится за идею интервью, не сможет устоять.
Она для него стала открытым микрофоном, рупором, в который он мог сказать
все, что хотел донести людям. Вам в частности. А потом он просто выстроил
логическую цепочку, и вы увидели эту запись.
— Не слишком ли гениальный план?
— А разве Хойту такое не под силу? — Это была еще одна стрела,
выпущенная с целью прорвать ее оборону, заставить признать очевидное. —
Он провел за решеткой целый год. И все это время жил фантазиями, —
сказал Дин. — Фантазиями о вас.
— Нет, он всегда хотел Кэтрин Корделл. Ему нужна была Корделл...
— О'Доннелл он сказал совсем другое.
— Значит, он лжет.
— Зачем?
— Чтобы достать меня. Разозлить...
— Выходит, вы все-таки согласны с тем, что эта пленка предназначалась
вам. Это послание, адресованное именно вам.
Риццоли уставилась на пустой экран телевизора. Ей казалось, будто призрак
Хойта все еще смотрит на нее. Все, что он делал, было направлено на то,
чтобы разрушить ее мир, подорвать ее психику. То же самое он проделал с
Корделл, прежде чем приступил к убийству. Он запугивал свои жертвы, доводил
их до крайнего морального истощения и наносил удар, когда они уже были
истерзаны страхом. И отрицать это было глупо.
Дин сел к столу и посмотрел на нее.
— Я считаю, что вам нужно отойти от этого расследования, — тихо
произнес он.
— Отойти? — опешив, прошептала она.
— Оно приобретает оттенок личного.
— Между мной и преступником всегда присутствует личное. Сведение
счетов.
— Но не до такой степени. Он хочет, чтобы вы вели расследование, ему
нравится играть в эти игры. Нравится быть в курсе всего, что происходит в
вашей жизни. Как детектив, возглавляющий следствие, вы всегда на виду и
уязвимы. Вы находитесь в самой гуще событий. А теперь он начинает
выстраивать сцены преступления с вашим участием. Начинает общаться с вами.
— И это лишний раз доказывает, что мне нужно остаться.
— Нет. Как раз наоборот — что вам нужно отойти в сторону,
дистанцироваться от Хойта.
— Я никогда и ни от чего не отступаюсь, агент Дин, — выпалила она
в ответ.
После паузы он сухо произнес:
— Не сомневаюсь.
Теперь настала ее очередь перейти в наступление. Перегнувшись через стол,
Риццоли бросила:
— В чем вы видите проблему со мной? Вы с самого начала были настроены
против меня. Шептались с Маркеттом за моей спиной. Высказывали сомнения
насчет меня...
— Я никогда не ставил под сомнение ваш профессионализм.
— Тогда в чем проблема?
На ее гневную тираду он ответил спокойно и рассудительно:
— Подумайте, с кем мы имеем дело. С человеком, которого вы однажды
загнали в угол. Который считает вас виновной в том, что его поймали. И он до
сих пор мечтает о расправе. А вы, в свою очередь, весь этот год пытались
забыть, что он сделал с вами. Он жаждет сыграть второй акт, Джейн.
Закладывает фундамент, направляет вас туда, куда ему нужно. Это опасная
игра.
— Вас в самом деле беспокоит исключительно моя безопасность?
— Вы намекаете на то, что есть другие соображения? — спросил Дин.
— Не знаю. Я еще не вычислила.
Он встал и подошел к видеомагнитофону. Вытащил кассету и убрал ее обратно в
конверт. Он явно тянул время, пытаясь придумать правдоподобный ответ. Потом
вернулся к столу и сел.
— По правде говоря, — сказал он, — я вас тоже еще до конца не
вычислил.
Она рассмеялась.
— Меня? Да я вся на виду.
— Вы позволяете видеть в себе лишь полицейского. А как насчет Джейн
Риццоли, женщины?
— Это одно и то же.
— Вы сами знаете, что это неправда. Вы никому не разрешаете заглядывать
за
корочку
.
— А что я должна показать? Что у меня отсутствует пресловутая хромосома
Y? Мое служебное удостоверение — единственное, что я хочу показывать.
Он наклонился к ней, и его лицо оказалось в пугающей близости.
— Это к вопросу о вашей незащищенности. Есть преступник, который знает
ваши слабые места. И однажды ему уже удалось подобраться к вам слишком
близко. Так, что вы этого даже не заметили.
— В следующий раз я буду начеку.
— Откуда такая уверенность?
Они уставились друг на друга, и их лица почти соприкасались, как будто они
были влюбленной парой. Прилив сексуального желания был настолько сильным и
неожиданным, что Риццоли испытала одновременно и боль, и наслаждение. Она
резко встала, чувствуя, как пылает лицо, но даже на безопасном расстоянии
испытывала смущение. Она не умела скрывать свои эмоции, а потому была
безнадежно отсталой во всем, что касалось флирта и прочих нюансов в
отношениях между мужчиной и женщиной. Она отчаянно пыталась сохранить
невозмутимое выражение лица, но поймала себя на том, что под его пристальным
взглядом чувствует себя раздетой.
— Вы ведь понимаете, что следующий раз обязательно наступит, —
сказал он. — Но теперь Хойт будет не один. Их двое. И не пытайтесь
убедить меня в том, что это вас не пугает.
Риццоли бросила взгляд на конверт с видеокассетой, которую прислал ей Хойт.
Игра только начиналась, Хойт вел в счете, и... да, она боялась.
В молчании она собрала свои бумаги.
— Джейн!
— Я выслушала все, что вы хотели сказать.
— И все равно не хотите прислушаться, не так ли?
Она посмотрела на него.
— Знаете что? На улице меня может сбить автобус. Или я могу умереть от
сердечного приступа за рабочим столом. Но я не думаю о таких вещах. Я не
могу допустить, чтобы подобные мысли мешали мне жить. Знаете, я чуть было не
поддалась. Ночные кошмары, не скрою, здорово подкосили меня. Но сейчас я
чувствую, что у меня открылось второе дыхание. А может, я просто привыкла к
боли и уже не ощущаю ее. Поэтому единственный выход для меня — это двигаться
вперед. Только так я смогу преодолеть это — не останавливаясь. Впрочем, как
и любой из нас.
С явным облегчением она услышала сигнал своего пейджера. Это позволило ей
отвести взгляд, сосредоточив его на цифровой панели. Риццоли чувствовала,
что Дин наблюдает за ней, пока она шла к телефонному аппарату и набирала
номер.
— Лаборатория. Волчко слушает, — ответил голос.
— Риццоли. Мне звонили на пейджер.
— Это насчет тех зеленых нейлоновых волокон, которые мы сняли с кожи
Гейл Йигер. Аналогичные волокна мы обнаружили и на коже Каренны Гент.
— Значит, он заворачивает все трупы в одну и ту же ткань. В общем,
никаких сюрпризов.
— Но один маленький сюрприз у меня для тебя все-таки найдется.
— Какой?
— Я знаю, какую ткань он использовал.
Эрин кивнула на микроскоп.
— Я уже приготовила вам все образцы. Смотрите.
Риццоли и Дин устроились друг против друга, уставившись в окуляры двойного
микроскопа. Они рассматривали один и тот же препарат: два волокна,
выложенные рядом для сравнения.
— Волокно слева было снято с Гейл Йигер, правое — с Каренны
Гент, — пояснила Эрин. — Что вы думаете?
— Они выглядят идентичными, — сказала Риццоли.
— Так и есть. Оба волокна — нейлон фирмы
Дюпон
, тип шесть и шесть,
темно-зеленый. Нити чрезвычайно тонкие. — Эрин раскрыла папку и достала
две диаграммы, которые выложила на рабочий стол. — Здесь спектральный
анализ. Номер один — Йигер, номер два — Гент. — Она взглянула на
Дина. — Вы знакомы с техникой полного внутреннего отражения, агент Дин?
— Это инфракрасный метод, не так ли?
— Совершенно верно. Мы используем его, чтобы распознать характер
обработки самого волокна; определить, какие химикаты были нанесены на
волокно после плетения.
— И что обнаружили?
— Да, силиконовую резину. На прошлой неделе мы с детективом Риццоли
прикидывали, с какой целью могла быть произведена такая обработка. Мы не
знали, для чего предназначалась такая ткань. Но нам было точно известно, что
эти волокна жаро- и светоустойчивы. И нити настолько тонкие, что ткань
получается водонепроницаемой.
— Мы подумали, что это могла быть ткань для палаток или брезент, —
пояснила Риццоли.
— А какие свойства придает силикон?
— Антистатические, — сказала Эрин. — Износостойкость,
прочность. Кроме того, как выясняется, он практически до нуля сокращает
проницаемость ткани. Другими словами, она не пропускает даже воздух. —
Эрин взглянула на Риццоли. — Никаких догадок?
— Ты же сказала, что уже знаешь ответ.
— Ну, мне немножко помогли. Лаборатория полицейского управления
Коннектикута. — Эрин выложила на стол третью спектрограмму. — Вот,
прислали сегодня днем. — Это спектрограмма волокон, собранных на месте
убийства в сельском районе Коннектикута. Волокна были сняты с перчаток
подозреваемого и с куртки из овечьей шерсти. Сравните с волокнами Каренны
Гент.
Риццоли вгляделась в разложенные перед ними спектрограммы.
— Спектры сходятся. Волокна идентичны.
— Совершенно верно. Только цвет разный. Волокна с наших двух убийств
темно-зеленого цвета. А волокна с коннектикутского убийства двух цветов:
одни — неонового оранжевого, другие — ярко-зеленого.
— Ты шутишь.
— Ярковато, правда? Но если не считать цвета, коннектикутские волокна в
точности совпадают с нашими. Тот же нейлон марки
Дюпон
, тип шесть и шесть,
нити тридцатого сечения, обработка силиконовой резиной.
— Расскажите нам о коннектикутском деле, — попросил Ди
...Закладка в соц.сетях
