Жанр: Любовные романы
Ученик
...е движение
фиксируется на мониторе. Простым нажатием кнопки на клавиатуре компьютера
охранники, не покидая своего рабочего места, могли заблокировать любой
проход, любую камеру.
На входе в блок С голос по интеркому дал им команду приложить свои пропуска
к окошку для считывания. Они опять повторили свои имена и звания, и офицер
Кертис подтвердил:
— Двое посетителей для осмотра камеры заключенного Хойта.
Открылась стальная дверь, и они вошли в комнату отдыха блока С, общую для
заключенных. Стены здесь были выкрашены в больничный тускло-зеленый цвет.
Риццоли увидела вмонтированный в стену телевизор, диван и стулья, стол для
пинг-понга, где двое зэков гоняли шарик. Вся мебель была привинчена к полу.
Десяток уголовников в синих робах мгновенно повернули к ним головы и
вытаращили глаза.
Смотрели, конечно, на Риццоли, единственную женщину.
Игравшие в пинг-понг тотчас прекратили игру. Какое-то мгновение единственным
источником звука оставался телевизор, настроенный на канал CNN. Риццоли
смело встретила взгляды заключенных, не выказывая и тени смущения, хотя и
знала, о чем думает сейчас каждый из этих мужчин, о чем мечтает. Она даже не
заметила, как Дин встал рядом, пока не почувствовала, что он твердо держит
ее за руку.
Голос по интеркому скомандовал:
— Посетители, вы можете пройти в камеру С-восемь.
— Это сюда, — подсказал офицер Кертис. — Этажом выше.
Они поднялись по лестнице, звонко клацая подошвами по металлическим
ступеням. С верхней галереи, которая вела к одиночным камерам, можно было
заглянуть в колодец общей комнаты. Кертис довел их до камеры под номером 8.
— Вот она, камера заключенного Хойта.
Риццоли остановилась на пороге и уставилась в клетку. Ничего особенного в
этой камере не было — такая же, как и все остальные. Ни фотографии, ни
личные вещи не напоминали о том, что когда-то здесь обитал Уоррен Хойт, и
тем не менее ей стало не по себе. Как будто воздух был отравлен его
присутствием. Если бы существовал вирус зла, это место вполне можно было бы
считать заразным.
— Вы можете зайти, если хотите, — предложил Кертис.
Она вошла в камеру. Увидела три голые стены, нары и матрас, умывальник и
унитаз. Полый куб. Вполне во вкусе Уоррена. Он был аккуратистом, педантом,
ведь когда-то работал в стерильном мире медицинской лаборатории, где
единственными цветными пятнами были пробирки с кровью. Ему не нужно было
окружать себя мрачными картинками: в тех, что он рисовал в своем сознании,
жути хватало.
— В эту камеру новенького еще не посадили? — спросил Дин.
— Пока нет, сэр.
— И со времени побега Хойта здесь никого не было?
— Нет, сэр.
Риццоли подошла к матрасу и приподняла уголок. Дин схватился с другого края,
и вместе они подняли матрас и заглянули под него. Ничего. Перевернув матрас,
они тщательно проверили, нет ли прорезей в ткани, тайников, куда он мог бы
спрятать контрабанду. Сбоку обнаружилась крохотная дырка, куда Риццоли
сунула палец, но так ничего и не нашла.
Она выпрямилась и окинула взглядом камеру, пытаясь представить, как это
выглядело при Хойте. Как он лежал на этом матрасе, уставившись в голый
потолок, предаваясь фантазиям, которые повергли бы в ужас любого нормального
человека. Но Хойта они лишь раззадоривали. Он покрывался потом, возбуждаясь
от воображаемых криков женщин.
Она обернулась к офицеру Кертису.
— Где его личные вещи? Корреспонденция?
— В кабинете суперинтенданта. Сейчас мы туда отправимся.
— Сразу же после вашего звонка сегодня утром я распорядился принести
сюда для осмотра все личные вещи заключенного, — сказал суперинтендант
Окстон, указывая на большую картонную коробку на столе. — Мы сами уже
все осмотрели. И не нашли никакой контрабанды. — Он так выразительно
произнес последнюю фразу, словно это снимало с него всю ответственность за
случившееся.
Окстон показался Риццоли человеком, не терпящим никаких отступлений от
правил и безжалостно насаждающим бесконечные указы и распоряжения.
Разумеется, при нем не могло быть никакой контрабанды, нарушители
внутреннего распорядка подвергались изоляции, а свет в камерах выключался в
строго назначенное время и ни секундой позже. Ей достаточно было одного
взгляда на кабинет, украшенный фотографиями молодого рьяного Окстона в
армейской форме, чтобы понять, что здесь была вотчина человека, привыкшего к
порядку и дисциплине. И все же, несмотря на его старания, заключенному
удалось бежать, и теперь Окстону приходилось защищаться. Он встретил их
сухим рукопожатием и холодным взглядом голубых глаз.
Он открыл коробку и достал оттуда застегнутый на молнию пластиковый мешок, который передал Риццоли.
— Туалетные принадлежности заключенного, — прокомментировал
Окстон. — Обычный набор для личной гигиены.
Риццоли увидела зубную щетку, расческу, мочалку и мыло. Лосьон. Она поспешно
отложила пакет в сторону, испытав отвращение при мысли о том, что Хойт
каждый день пользовался этими предметами, ухаживая за собой. На расческе
оставались мелкие светлые волоски.
Окстон продолжил выкладывать на стол содержимое коробки. Нижнее белье,
стопка журналов
Нэшнл джеографик
, несколько номеров газеты
Бостон глоуб
;
два батончика
Сникерс
, блокнот желтой почтовой бумаги, белые конверты, три
пластмассовые шариковые ручки.
— Вот его корреспонденция, — сказал Окстон и достал еще один
застегнутый на молнию пластиковый пакет с пачкой писем. — Мы
просмотрели каждое письмо, — сообщил он. — Полиция штата
переписала имена и адреса всех его корреспондентов. — Он передал связку
писем Дину. — Разумеется, здесь только та почта, которую он хранил.
Возможно, что-то он и выбросил.
Дин открыл пакет и вытащил письма. Их было с десяток, и все они были в
конвертах.
— А вы разве не просматриваете почту? — спросил Дин. — Прежде
чем отдавать ее заключенным?
— У нас есть такое право. В зависимости от типа почтовых отправлений.
— В каком смысле?
— Если корреспонденция под грифом
привилегированная
, надзирателям
разрешается просматривать лишь конверты на предмет обнаружения контрабанды.
Но читать письма им не дозволяется.
— Выходит, вы понятия не имеете, о чем ему писали.
— Если это была привилегированная почта.
— А какая разница между привилегированной и непривилегированной
почтой? — поинтересовалась Риццоли.
Судя по взгляду, который метнул на нее Окстон, вопрос Риццоли пришелся ему
не по душе.
— Непривилегированная почта приходит от друзей, семьи или знакомых.
Например, многие из наших подопечных имеют друзей по переписке, которые
выполняют благотворительную миссию.
— Переписываясь с убийцами? Они что, сумасшедшие?
— Многие из них — наивные и одинокие женщины. Идеальные объекты для
жуликов и мошенников. Такие письма считаются непривилегированными, и
надзиратели имеют право читать их. Но у нас не всегда хватает времени
прочитать их все. К нам приходят мешки писем. Если говорить конкретно о
Хойте, так он получал много почты.
— От кого? Насколько мне известно, родных у него практически не
было, — заметил Дин.
— В прошлом году о нем столько говорили. Он стал прямо-таки популярным.
И его буквально заваливали письмами.
Риццоли пришла в ужас.
— Вы хотите сказать, что он получал письма от поклонников?
— Да.
— Боже! Люди сошли с ума.
— Разговор с убийцей будоражит кровь. Люди мечтают хотя бы как-то
прикоснуться к славе. Мансон, Дамер, Гейси — все эти отъявленные мерзавцы
получали письма от своих фанатов. Наши заключенные получают даже предложения
о женитьбе. Женщины присылают им наличность, свои фотографии в бикини.
Мужчины спрашивают, каково это — совершить убийство. В мире полно
психопатов, которые заводятся от одной только мысли, что они знакомы с
настоящим убийцей.
Но один из них пошел дальше. Ему мало было переписки, он по-настоящему
вступил в эксклюзивный клуб последователей Хойта. Риццоли со злостью
смотрела на связку писем — свидетельство бешеной популярности Хирурга.
Убийца в роли рок-звезды. Она вспомнила о шрамах на своих ладонях и подумала
о том, что каждое из этих писем ранит ее так же больно, как некогда его
скальпель.
— Ну а что с привилегированной почтой? — спросил Дин. — Вы
сказали, что она не подвергается цензуре. И что к ней относится?
— Это конфиденциальная почта, которая поступает от должностных лиц
штата или федерального уровня. Скажем, от окружного судьи или адвоката.
Почта от президента, губернатора, из органов судебной власти.
— А что, Хойт получал и такую почту?
— Вполне возможно. Мы не ведем учет всей входящей корреспонденции.
— А как вы узнаете, что письмо относится к привилегированной
почте? — спросила Риццоли.
Окстон раздраженно посмотрел на нее.
— Я же вам только что сказал. Если это письмо от федерального или иного
официального...
— Нет. Я имею в виду, откуда вы знаете, что оно не написано на
фальшивом или украденном бланке? Предположим, я составлю для кого-то из
заключенных подробный план побега и отправлю его в конверте из офиса ну,
скажем, сенатора Конвея. — Пример, который она привела, был не
случайным. Она наблюдала за Дином и увидела, как при упоминании имени Конвея
у него дернулся подбородок.
Окстон замялся.
— Это невозможно. Это же наказуемо...
— Выходит, такое все-таки случалось?
Окстон неохотно кивнул.
— Было несколько случаев. Криминальную информацию пересылали под видом
официальной корреспонденции. Мы стараемся проявлять бдительность, но иногда
что-то проскальзывает.
— А что с исходящей почтой? С письмами, которые отсылал Хойт? Вы их
просматривали?
— Нет.
— Что, ни одного?
— Мы не видели необходимости в этом. Он не считался проблемным
заключенным. Всегда охотно сотрудничал с администрацией. Был очень тихим и
вежливым.
— Примерный заключенный, — съязвила Риццоли. — Все верно.
Окстон устремил на нее ледяной взгляд.
— У нас здесь содержатся такие отморозки, что вырвут вам руки и только
посмеются. А могут запросто сломать охраннику шею только за то, что еда не
понравилась. Хойт в этом смысле нас совсем не беспокоил.
Дин спокойно вернул разговор в прежнее русло:
— Итак, мы не знаем, кому он мог писать?
Этот непринужденный вопрос, казалось, снял напряженность. Окстон отвернулся
от Риццоли и сосредоточил свое внимание на Дине. Тем более что тот был
мужчиной.
— Нет, не знаем, — сказал он. — Заключенный Хойт мог писать
кому угодно.
В комнате для совещаний, куда они прошли из кабинета Окстона, Риццоли и Дин
надели латексные перчатки и выложили на стол письма, адресованные Уоррену
Хойту. Каких только конвертов здесь не было — и в пастельных тонах, и в
цветочек, и даже с вензелем
Спаси и сохрани
. Самым нелепым показался
конверт, декорированный резвящимися котятами. Да, именно такие образы стоило
посылать Хирургу. Риццоли представила, как он умилялся, получая их.
Она открыла конверт с котятами и обнаружила в нем фотографию улыбающейся
женщины с глазами, полными надежды. И еще было письмо, написанное девичьим
почерком, со смешными загогулинами:
Мистеру Уоррену Хойту, заключенному.
Исправительное учреждение штата Массачусетс
Уважаемый мистер Хойт!
Сегодня я видела вас по телевизору, когда вас вели к зданию суда. Мне
кажется, я очень хорошо умею читать по лицам. Так вот в вашем лице я увидела
столько грусти и боли. Господи, сколько же в нем боли! Но я знаю, что в вас
много доброты. Если бы только рядом с вами оказался человек, который помог
бы вам открыть ее в себе...
В ярости, Риццоли едва не скомкала письмо. Ей захотелось найти эту дуреху и
устроить ей хорошую взбучку. Ткнуть ее носом в фотографии изуродованных
жертв Хойта, заставить прочитать отчеты патологоанатомов с описанием агонии,
через которую пришлось пройти этим бедным женщинам, прежде чем они дождались
страшного конца. Она с трудом заставила себя дочитать до конца письмо с его
сахарными призывами к человечности и доброте,
которая живет в каждом из
нас
.
Она потянулась к следующему конверту. На нем не было никаких котят, это был
обычный почтовый конверт с письмом на линованной бумаге. И опять от женщины,
которая тоже приложила свою фотографию — явно передержанный снимок, с
которого подмигивала крашеная блондинка.
Уважаемый мистер Хойт!
Нельзя ли получить ваш автограф? Я уже собрала много автографов у таких
людей, как вы. У меня даже есть автограф Джеффри Дамера. Если вам захочется
написать мне, это было бы здорово. Ваш друг Глория.
Риццоли уставилась на эти строчки, отказываясь верить в то, что их написал
человек в здравом уме:
это было бы здорово
,
ваш друг
.
— Боже правый, — пробормотала она. — Да они сумасшедшие.
— Притягательная сила славы, — сказал Дин. — У них нет своей
жизни. Они чувствуют себя никчемными, убогими. Поэтому и пытаются
притереться к тому, чье имя на слуху. Хотят, чтобы и им перепало от этой
известности.
— Известности? — Она посмотрела на Дина. — Вы так
предпочитаете называть это?
— Вы понимаете, что я имею в виду.
— Нет, не понимаю. Я не понимаю, что заставляет женщин писать письма
таким монстрам. Они что, ищут романтики? Или мечтают, чтобы кто-то их
изнасиловал в извращенной форме? Может, это принесет наслаждение их
возвышенным натурам? — Риццоли резко отодвинулась от стола и,
поднявшись, прошла к стене с узкими прорезями окон.
Сложив на груди руки, она уставилась на тонкую полоску солнечного света,
кусочек голубого неба. Даже такой вид из окна доставлял большее
удовольствие, нежели чтение писем поклонниц Уоррена Хойта. Она не
сомневалась в том, что Хойту льстила такая популярность. Каждое полученное
письмо было живым свидетельством того, что он до сих пор имел власть над
женщинами, что, даже находясь за решеткой, мог по-прежнему манипулировать
ими. Обращать в свою собственность.
— Это пустая трата времени, — с горечью произнесла она, наблюдая
за тем, как порхает птица среди зданий, где в клетках сидели люди, а
железные решетки служили преградой чудовищам, а не птичьим песням. — Он
не дурак. Наверняка уничтожил все следы, которые могут привести к
Властелину. Он защитил своего нового друга. И вряд ли оставил нам хотя бы
какую-то зацепку.
— Может, это и бесполезно, — произнес Дин, шурша бумагами. —
Но в высшей степени увлекательно.
— О, да. Думаете, мне так интересно читать, что пишут ему эти безумные
женщины? Да меня тошнит от этих откровений.
— Может, в этом все и дело?
Риццоли резко обернулась к Дину. Луч света падал ему на лицо так, что ярко
блестел один голубой глаз. Она всегда находила его лицо привлекательным, но
сейчас особенно.
— Что вы хотите этим сказать?
— Вам неприятно читать письма его поклонниц.
— Да меня от них воротит. Неужели не видно?
— Он это понимал. — Дин кивнул на пачку писем. — Он знал, что
они вас расстроят.
— Вы думаете, он рассчитывал выбить меня из колеи? Этими письмами?
— Это психологическая игра, Джейн. Он специально оставил эти письма,
для вас. Коллекция любовных посланий. Он знал, что вы обязательно приедете
сюда после его побега и прочитаете эти признания, адресованные ему. Может
быть, он хотел показать вам, что и у него есть воздыхатели. Что вы вот
презираете его, а есть женщины, которые им восхищаются, тянутся к нему. Он
ведет себя словно отвергнутый любовник: заставляет вас ревновать, пытается
вывести вас из равновесия.
— Не морочьте мне голову.
— И его расчет оказался верным, не так ли? Посмотрите на себя. Он так
вас возбудил, что вы даже не усидели на месте. Он знает, как манипулировать
вами, как свести вас с ума.
— Вы его переоцениваете.
— Разве?
Она жестом указала на письма:
— Вы хотите сказать, что все это для меня? Я что, центр Вселенной для
него?
— Так же, как и он для вас, — тихо произнес Дин.
Риццоли уставилась на него, не смея возразить, поскольку только сейчас
поняла, насколько он прав. Уоррен Хойт действительно был для нее центром
Вселенной. Он был ее мрачным повелителем — и когда являлся в ночных
кошмарах, и когда мерещился повсюду днем. В том подвале она как будто
получила клеймо его собственности, как бывает со всеми жертвами, и выжечь
его было невозможно. Оно отпечаталось на ее ладонях, проросло в душе.
Она вернулась к столу и села, заставив себя продолжить прерванное занятие.
Следующий конверт был с отпечатанным на машинке обратным адресом: доктор Дж.
П. О'Доннелл, 1634 Брэттл-стрит, Кембридж, МА 02138. Расположенная по
соседству с Гарвардским университетом, Брэттл-стрит была оазисом
фешенебельных домов, обителью научной элиты, где профессора университетов и
промышленные магнаты на пенсии бегали по утрам по одним и тем же дорожкам и
помахивали друг другу из-за аккуратно подстриженных изгородей. И уж никак
нельзя было заподозрить, чтобы в таком районе проживал сообщник маньяка-
убийцы.
Она развернула письмо, находившееся в конверте. На нем стояла дата
шестинедельной давности.
Дорогой Уоррен!
Спасибо за твое последнее письмо и подпись на двух документах. Сведения,
которые ты сообщил, очень помогут мне в понимании тех трудностей, с которыми
тебе пришлось столкнуться. У меня к тебе еще много вопросов, и очень хорошо,
что ты по-прежнему готов встретиться со мной, как мы и планировали. Если ты
не возражаешь, мне бы хотелось записать интервью на видеопленку. Ты конечно
же понимаешь, что твоя помощь неоценима в моем проекте.
С искренними пожеланиями, доктор О'Доннелл.
— Кто такой этот Дж П. О'Доннелл? — спросила Риццоли.
Дин удивленно взглянул на нее:
— Джойс О'Доннелл?
— На конверте просто значится: доктор Дж. П. О'Доннелл. Кембридж,
Массачусетс. По всей видимости, она брала у него интервью.
Он нахмурился, уставившись на конверт.
— Я не знал, что она переехала в Бостон.
— Вы с ней знакомы?
— Она нейропсихиатр. Скажем так, мы с ней встречались по разные стороны
баррикад, в зале суда. Адвокаты защиты просто обожают ее.
— Можете не объяснять. Эксперт-свидетель, горой стоит за отъявленных
негодяев.
Он кивнул.
— Независимо от того, что натворил ее подопечный, скольких людей
отправил на тот свет, О'Доннелл с радостью свидетельствует в его пользу,
подводя научную базу.
— Интересно, зачем она пишет Хойту. — Риццоли перечитала письмо.
Оно было проникнуто явным уважением, благодарностью за сотрудничество. Она
уже заочно невзлюбила доктора О'Доннелл.
Следующий конверт тоже был от О'Доннелл, но письма в нем не было. Вместо
этого там были три поляроидных снимка, явно любительских. Два из них были
сделаны на улице днем, третий — в помещении. Какое-то мгновение она просто
смотрела на них, чувствуя, как поднимаются волосы на затылке, пока взгляд
фиксирует то, что отказывается воспринимать мозг. Потом резко отпрянула, и
фотографии выскользнули из ее рук, словно раскаленные угли.
— Джейн? В чем дело?
— Это я, — прошептала она.
— Что?
— Она следила за мной, фотографировала меня и посылала снимки ему.
Дин поднялся со стула и подошел к ней, заглянув через плечо.
— Я не вижу вас здесь...
— Смотрите, смотрите. — Она ткнула пальцем в темно-зеленую
Хонду
, припаркованную на улице. — Это моя машина.
— Но вы же не видите номеров.
— Я могу узнать свою машину!
Дин взял в руки снимок. На обороте кто-то нарисовал лицо с идиотской улыбкой
и приписал синими чернилами:
Моя машина
.
Страх уже сковал ее грудь.
— Посмотрите следующий, — сказала она.
Он взял второй снимок. Тот тоже был сделан на улице, при дневном свете, и на
нем был запечатлен фасад здания. Ему не надо было объяснять, что это за
здание; вчера ночью он был в нем. Он перевернул фото и прочел на обороте:
Мой дом
. Под этими словами улыбалось еще одно лицо.
Дин взял третий снимок, который был сделан в зале ресторана.
На первый взгляд, фотография являла собой неудачную композицию, в которой
фигурировали почтенные посетители за столиками и официантка с подносом в
руках. Риццоли хватило нескольких секунд, чтобы заметить сидящую слева от
центра темноволосую женщину, снятую в профиль. Она подождала, пока Дин
разглядит ее.
Он тихо спросил:
— Вы узнаете место?
— Кафе
Старфиш
.
— Когда сделан снимок?
— Не знаю...
— Вы часто там бываете?
— По воскресеньям. Завтракаю. Это единственный день недели, когда
я... — У нее дрогнул голос. Она смотрела на собственный профиль,
расслабленную позу, чуть наклоненную вперед голову, уткнувшуюся в раскрытую
газету. Должно быть, воскресную. По воскресеньям она баловала себя
завтраками в
Старфиш
. Брала утренний французский тост с беконом.
Оказывается, за ней наблюдали. Она этого не замечала. А между тем ее
фотографировали. И отсылали фотографии тому самому человеку, который являлся
ей в ночных кошмарах.
Дин перевернул снимок обратной стороной.
Там была нарисована еще одна улыбающаяся рожица, а под ней — обрамленное
сердечком единственное слово:
Я.
16
Моя машина. Мой дом. Я. Возвращаясь в Бостон, Риццоли кипела от ярости. Хотя Дин сидел рядом, она
даже не смотрела в его сторону; она была слишком сосредоточена на своих
эмоциях, пестовала свою злобу, которая становилась всепоглощающей.
Она разозлилась еще больше, когда Дин подкатил к дому О'Доннелл на Брэттл-
стрит. Риццоли уставилась на особняк в колониальном стиле — ослепительно-
белый, с серыми ставнями. Витая решетка забора огораживала палисадник с
идеальным газоном и выложенной гранитными плитами дорожкой. Даже по меркам
Брэттл-стрит, это был роскошный дом, о котором государственный служащий и
мечтать не мог. А между тем, думала она, именно такие государственные
служащие, как я, очищают мир от мерзавцев вроде Уоррена Хойта, а потом
страдают от нервного срыва. Это она запирала на ночь окна и двери, а по
ночам вздрагивала от каждого шороха, в котором ей мерещились шаги призрака.
Она боролась с монстрами и страдала от последствий этой борьбы, в то время
как здесь, в этом шикарном особняке, жила женщина, которая предлагала этим
же монстрам свою дружбу, ходила по судам и добивалась для них оправданий.
Это был дом, построенный на костях жертв.
Платиновая блондинка, открывшая дверь, была такой же ухоженной, как и ее
резиденция; волосы уложены сияющим венцом, а рубашка и брюки от
Брукс
Бразерз
безукоризненно отглажены. На вид ей было около сорока, и ее лицо
казалось вылепленным из алебастра. Как и в настоящем алебастре, в нем не
было тепла. Глаза излучали лишь холодный интеллект.
— Доктор О'Доннелл? Я детектив Джейн Риццоли. А это агент Габриэль Дин.
Женщина сосредоточила свой взгляд на Дине.
— Мы встречались с агентом Дином.
И, очевидно, произвели друг на друга впечатление, причем неблагоприятное,
подумала Риццоли.
Явно не обрадованная визитом, О'Доннелл механически и без тени улыбки
провела их через просторный холл в небольшую гостиную. Белая шелковая обивка
дивана эффектно выделялась на фоне каркаса из палисандрового дерева, а
восточные ковры в густых красных тонах подчеркивали красоту полов из тика.
Риццоли слабо разбиралась в искусстве, но даже она поняла, что картины на
стенах были оригиналами, причем весьма ценными. Костей становится все
больше, машинально отметила она. Они с Дином сели на диван, напротив
О'Доннелл. Им не было предложено ни чая, ни кофе, ни даже воды, и это
недвусмысленно указывало на то, что хозяйка не расположена к длительному
разговору.
О'Доннелл перешла сразу к делу и обратилась к Риццоли:
— Вы сказали, это касается Уоррена Хойта.
— Вы переписывались с ним.
— Да. Разве это противозаконно?
— Каков был харак
...Закладка в соц.сетях
