Жанр: Любовные романы
Большое кино
...торого года, обложенная льдом.
Пирс потушил свет, зажег свечу и поставил
Вечер трудного дня
. Либерти
сразу набила рот едой, потом стала наслаждаться
Беллини
, таявшим у нее на
языке, как снег с привкусом персика. После первого же бокала у нее
закружилась голова. Ей было невероятно хорошо, хоть и немного клонило ко
сну. Время от времени она взглядывала на Пирса и каждый раз встречала
дружелюбный взгляд его серых глаз. Ей даже захотелось его расцеловать.
Встряхнувшись, она подняла бокал:
— Поздравляю с выходом на широкую дорогу. Хватит тебе прозябать в
нищете, пора влиться в августейшую сотню. Я потрясена.
— Меня назначил губернатор, Либ. — Он, покачивая бокалом,
прищурившись, смотрел на пузырьки.
— Ну конечно, губернатор! —
Точно так же он назначил тебя мужем
своей дочери
, — добавила она про себя. — Как тебе сидится в
сенате? В палате представителей тоже ведь было как будто неплохо?
— Неплохо, — подтвердил Пирс.
— Другие сенаторы небось презирают новичка? Представляю, как ты
переживаешь это совершенно новое для себя ощущение, когда от тебя воротят
нос.
— Ничего, я справлюсь.
— Не пудри мне мозги!
— Мне не хватает только тебя.
— А мне — тебя. Не стану врать, лучшего друга, чем ты, у меня никогда
не было.
Правильнее сказать, он был единственным ее другом за всю жизнь. Какое-то
время они молчали, слушая
Битлз
. Либерти уже давно понимала, что ей
недостает не только семьи. В приюте монастыря Святой Марии на Реке она ни с
кем не заводила длительных отношений — оно и понятно: после большая часть
девушек подалась в официантки или в работницы исправительных учреждений.
Несколько особо умных, друживших с Либерти из восхищения перед ее высокими
оценками на экзаменах, тоже пошли проторенной дорожкой: одна сбежала с
гастрольным администратором рок-группы
The Who
, выступавшей перед
первокурсниками, другие две стали монашками.
Поступив в колледж. Либерти посвятила все время чтению, наверстывая
недобранное в старших классах. Потом — работа в
Мадемуазель
и связь с
Эбеном, не оставлявшие времени на общение со сверстницами...
— В общем, Эбен, я так и не поняла, зачем ты здесь объявился?
— Я же сказал: мы все должны начать сначала. Я не хотел, чтобы ты
отнеслась к нашей встрече в Дубовом зале как к вымогательству, однако
случилось, кажется, именно это. Вот почему я здесь.
— Чтобы снова заняться вымогательством? — Она отошла к
окну. — Не знаю, в курсе ли ты, но один из твоих телохранителей крепко
заскучал.
— Что?! — Пирс подошел и тоже посмотрел в окно. Под мигающей
красной вывеской гаража переминался, тасуя колоду карт, низенький
брюнет. — Это не мой. Не имею отношения ни к картам, ни к женщинам, ни
к выпивке.
— И не мой...
Он повернул ее лицом к себе.
— То есть как не твой? Разве тебе нужен телохранитель?
— Шутка! — Она оттолкнула его и стала прибираться в кухне. —
У меня нет телохранителя, хвост, может, и есть, но этот, внизу, — не
мой хвост. Хотя... кто знает... Может, мне привесили новый?
Он отнял у нее губку.
— Ты серьезно? Какой еще хвост?
— Мне не нравится выражение твоего лица. Пирс.
— Что именно?
— Словно кто-то умер. Собственническое выражение. Вообще-то я говорю
серьезно. С тех пор как я занялась Китсией, за мной повсюду ходит низенький
человечек. Куда я, туда и он. Он не причиняет мне ни малейшего беспокойства.
Я же сказала, хватит так на меня глазеть — я в состоянии сама о себе
позаботиться.
По крайней мере пока мне это вполне удавалось.
— Мне не нравится, что за тобой повсюду таскаются низенькие незнакомцы.
Завтра утром приставлю к тебе своего человека.
— Не стыдно транжирить деньги налогоплательщиков в личных целях? Нет
уж, обойдусь. Все, что мне нужно, — спокойно доделать материал.
Господи! — Она вскинула руки. — Я уже чувствую себя птеродактилем,
увязшим в доисторическом болоте. Чем сильнее барахтаюсь, тем глубже
погружаюсь.
— По-моему, ты очень кстати вспомнила про погружение. — В глазах
Пирса появилось похотливое выражение. Он попытался взять в рот кончики ее
пальцев, но она вырвала руку и пошла в ванную чистить зубы.
— Подойди к моему туалетному столику, — услышал он сквозь шум
льющейся воды ее голос.
— Что ты сказала?
— Говорю, подойди к туалетному столику и открой ящик.
— Который?
— Правый верхний.
— Минутку, Либ! У тебя тут некое запрещенное вещество.
Это не для меня.
— Провались ты! Для меня.
— Что прикажешь с этим делать?
— Сверни мне косячок, вот что! — гаркнула она на всю квартиру.
— Как?
— Пальчиками, как же еще? Во втором ящике посередине лежит бумага.
— Ладно, попытаюсь.
— Умница! — Ее рот был набит пастой.
Выйдя из ванной. Либерти застала потешную картину: Пирс сидел с обсыпанными
марихуаной коленями и глупо улыбался.
Она отняла у него газету и самокрутку смехотворного размера.
— На большее я не способен, Либ.
— Не горюй, сенатор. — Она похлопала его по плечу. — Главное — ты все-таки попытался.
Либерти ссыпала остаток марихуаны в целлофановый пакетик и убрала в ящик.
Потом она чиркнула спичкой, зажгла
джойнт
и затянулась так глубоко, что
даже закашлялась. Расслабившись и глядя на его мускулистый живот, она
недоумевала, чем ее мог привлечь Арчер Рейсом? Сомневаться не приходилось —
мужчиной ее излюбленного типа был и остается Эбен. Снова затянувшись, она
сказала:
— Пойми, наши отношения были от начала до конца придуманными. Либерти,
которую ты себе нафантазировал, совсем не та, какой я была и какая есть.
— Это что еще за речи?
— Вы только его послушайте!
Что за речи
...
— Я тебя не понял.
— Вот упрямец! — Либерти старалась собраться с мыслями, а он лишь
улыбался, глядя на ее усилия.
— Это серьезно, — предупредила она.
— Правда? — Пирс потянулся к ней, но она увернулась.
— Не отвлекай меня, сейчас наступит просветление... Если я ошибусь, ты
меня поправишь. Я сказала: Либерти, которую ты якобы знаешь, — всего
лишь твое воспоминание, она ненастоящая. — Либерти выдохнула дым ему в
лицо. — Попросту говоря, я была несусветной обманщицей, лгала тебе и
теперь, по истечении срока давности, могу спокойно в этом сознаться.
Если хочешь уйти — скатертью дорога.
— Не хочу я уходить, — пробурчал он тихо. — Хочу послушать
про
настоящую
Либерти.
Набрав в легкие побольше воздуха, она выпалила:
— Настоящая Либерти — не воспитанница степенных монахинь уважаемой
миссии
Марикнолл
. Настоящая Либерти выросла в монастырском приюте Святой
Марии на Реке.
— Звучит как будто не менее достойно...
— Как бы ни звучало, это был простой католический приют для сирот в
графстве Уэстчестер...
— И значит, не тюрьма Синг-Синг...
— Далеко не тюрьма, но и не
Марикнолл
. У сестер не было
университетских степеней, что бы я об этом ни плела, а сама я не была
прилежной ученицей. Хочешь, скажу, кем я была в старших классах?
— Кем?
— Дешевкой! — Она расширила глаза, но Пирс молчал. — Я
сбегала из общежития после наступления темноты, намазавшись косметикой,
которую воровала в местном магазинчике: темно-синие тени для глаз, белая
губная помада, черные чулки — соображаешь? Однажды мы с еще одной дурой
засиделись в баре после того, как посмотрели в местной киношке
К востоку от
Эдема
. Дежурная сестра поймала нас в коридоре в три часа ночи, обозвала
грешницами и обещала геенну огненную в случае, если в ближайшую пятницу мы
не покаемся. Я уперла руку в бок, выставила ногу в черном чулке и сказала:
Все это хреновина, сестра, сами знаете
. Сестра была так поражена, что
ничего не ответила. Потом, как бы я ни задерживалась, она никогда больше не
грозила мне адским пламенем.
— Могу себе представить! — Он ухмыльнулся.
— На этом ложь не кончается. Помнишь, я говорила о таинственном
благодетеле, твердила, что тебе нечего беспокоиться о моей участи после
колледжа, что благодетель не даст мне пропасть? — В глазах Либерти
появились слезы.
— Помню. — Улыбка сошла с его лица.
— Никакого таинственного благодетеля не существовало, а если он и был,
то так ни разу и не показался. Были только подарки — пять раз я получала на
дни рождения подарки неизвестно от кого. В общем, я была дрянной девчонкой,
сущим наказанием для сестер, которые меня совершенно не понимали. Правда,
были и те, кто пытался понять, например, сестра Мэри Бет. Ей бы стать
косметичкой или женой мастера по кондиционерам, а не Христовой невестой;
ничего не знала, кроме телевизора, только и мечтала поскорее к нему
прилипнуть. Мы сидели с ней вместе в комнате отдыха и смотрели старые
фильмы: почти все, что я знаю, я почерпнула оттуда. Еще одна сестра,
Бертран, которая была на голову выше остальных, направляла мое чтение,
уговаривала поступить в колледж. Как она мной гордилась, когда я попала в
Сейди Лу
! Она понимала, что это только ее заслуга. Это она заполнила за
меня вступительную анкету. Она предупреждала, что такая недоучка, как я,
испытает в колледже Сары Лоуренс шок.
— Она не ошиблась?
— Ни капельки. Но не потому, что я мало читала. Меня — чучело с белой
помадой, синими тенями, в черных чулках — потрясло другое: все студентки
оказались бунтарками, хоть и принадлежали к зажиточному среднему классу. Я
сравнивала себя с ними и не могла уразуметь, чего тут бунтовать.
— Хорошо тебя понимаю.
— В первый же день я заперлась в туалете, смыла косметику, порвала и
выкинула чулки. Но дешевка так дешевкой и осталась.
— Тебя замучили угрызения совести, потому что ты никогда никому не
рассказывала об этом этапе своей жизни. Но любому наблюдательному человеку
нетрудно было бы его восстановить.
Либерти села на кровати и долго смотрела в потолок.
— Ты хочешь сказать, что мой обман — это не так уж страшно?
— Во-первых, ты не обманывала, а просто не говорила всей правды. Ты
сказала мне, что выросла в заведении вроде
Марикнолла
. Если бы ты назвала
его приютом Святой Марии, я бы и глазом не моргнул — но все равно уже на
второй год я все о тебе выведал.
— Что?!
— Навел о тебе справки.
Она в задумчивости оперлась на локоть.
— Вот сволочь!
— Если хочешь знать, я пытался разыскать твою родню.
— Неужели? Какое благородство!
— Я тоже так думал. Хотел преподнести тебе на день рождения сюрприз.
— И что же?
— Все оказалось крайне сложно.
— То есть?
— То есть тебя передали в приют Святой Марии на Реке анонимно.
— Итак, стопроцентный подкидыш! — Она криво усмехнулась.
— Я люблю тебя, Либерти Адамс, и мне не важно, что ты выросла в нищем
приюте и была, как ты говоришь, дешевкой.
Я люблю все, через что ты прошла, потому что это сделало тебя такой, какая
ты есть.
— Как романтично!
— Я знал, что тебе понравится.
— Долго сочинял?
— Ты же знаешь, у меня штат помощников.
— Есть еще какие-нибудь заготовки?
— У меня другое на уме... — Пирс хотел ее обнять, но она снова
вывернулась.
— Да, я была дешевкой, но сексом не занималась. В день убийства Кеннеди
я пошла в подвал с парнем, который попытался исправить это упущение, пустив
в ход средний палец, но президент был застрелен в тот самый момент, когда
это должно было со мной произойти, и я решила: это знак, что мне лучше
повременить еще несколько лет.
— Мудрое решение! — Пирс поцеловал ее в шею.
— Наслаждаешься? — усмехнулась она.
— Более или менее.
— И нисколько не сомневаешься, что я досталась тебе невинной?
Он недоуменно покачал головой:
— Знаешь, я никак не могу понять, неужели для такой современной
женщины, как ты, это имеет хоть какое-то значение?
— Действительно странно, — согласилась Либерти. — Наверное,
дело в том...
— Ну, в чем?
— Нет, не скажу.
Он, словно шутя, заломил ей руку за спину:
— Выкладывай!
— Пошел к черту! Не скажу.
— Тогда я сам. Тебе не дает покоя — задним числом, если я правильно
понимаю, — что тем вечером в Вашингтоне ты пришла ко мне девственницей.
Она кивнула:
— Представляешь, я вынуждена любого сравнивать с тобой!
Этот старше Эбена, тот слабее, у того нет его чувства юмора, зубы не такие
белые, язык... — Она умолкла, глядя, как он послушно показывает кончик
языка. — Язык не...
— Иди сюда. — Она нырнула в его объятия. У него был лучший на
свете язык, просто непревзойденный, и ей казалось, что она утоляет жажду из
горного источника.
— Что-то не так? — спросил Пирс, отодвигаясь и пристально глядя на
нее.
Она закрыла ладонями лицо.
— Я все еще в тебя влюблена.
Он убрал ее ладони, нежно заглянул в глаза:
— Как ты думаешь, зачем я здесь?
— Чтобы меня трахать.
— Все еще нервничаешь? Ничего, это мы поправим. — Она ожесточенно
затрясла головой. — А теперь что?
— Сегодня мне не хочется проводить с тобой время в постели.
— Я догадался.
Она прижалась к нему и вздохнула, когда он крепко ее обнял. Это походило на
плавание по знакомой реке по прошествии многих лет: оказывается, она помнила
и этот изгиб, и тот... Они долго лежали неподвижно. Он как будто согласился
ждать, пока она успокоится.
— Тебе действительно худо? — наконец спросила Либерти.
— Нет, просто страшно много дел. Так много, что некогда остановиться и
подумать.
— Вообще никогда?
— Слишком редко... Похороны Корни, смерть отца...
— Ну да, ведь ты схоронил отца!
Пирс пожал плечами:
— Он был мерзавцем старой закалки и считал, что лучший отец — тот,
который мучит сына. Этим он и занимался все время после моего рождения. Умер
с уверенностью, что сделал великое дело: запустил меня в политику. Ему
всегда хотелось, чтобы мы вернулись на выборные должности: я — первый Пирс в
конгрессе с тех пор, как мой пращур Фредди помер прямо в палате в девятьсот
восьмом году.
— Ты и твое долбаное родовое древо!
— Какое своевременное напоминание! — Он затащил Либерти на
себя. — Не пора ли?
Она чувствовала его готовность и знала: когда они займутся наконец любовью,
это будет фантастический восторг, много лучше прежнего. Но сама она еще не
была готова восторгаться.
— Лучше сперва немного меня пообнимай.
— Пожалуйста, сколько попросишь.
— Звучит как клятва в пожизненной верности. — Он не ответил,
только потерся о нее подбородком, и Либерти вздрогнула, почувствовав укол
его щетины. — Отлично помню, где я была, когда прочла в
Интернэшнл
трибюн
некролог на Корни: в Германии, в Висбадене. Я делала для
Флэш
репортаж о выдаче заложников.
— Да, эта твоя статья... Там было очень сильно написано про одиночество
и чистилище.
Либерти только отмахнулась:
— Я сидела в кафетерии базы ВВС и смотрела на фотографию Корни. Знаешь,
о чем я при этом думала? — Она не скрывала слез. — Что Корни всю
жизнь страдала, а я ей нисколечко не сочувствовала. Боже, сколько ужинов я
выбросила в реку, когда из-за нее ты не приезжал в коттедж! Иногда мне и
самой хотелось утопиться. — Пирс поморщился. — Не думай, я
осталась жива не из-за тебя. Просто не могла допустить появления в газетах
заголовка:
Девушка топит ужин и топится сама
.
Лежа обнаженной, Либерти позволяла Эбену щекотать ее языком всюду, где ему
вздумается. Удовольствие охватывало ее все быстрее, глаза затуманились. Она
представила себя молодой воительницей, Жанной д'Арк, раненной на поле боя:
юный солдат в доспехах, склонившись над ней, зализывает ее рану... Боль
прошла, ей становилось все лучше и лучше, пока она не растаяла, не
вспыхнула, не стала извиваться на траве, оглашая поле криками, умоляя, чтобы
солдат овладел ею... Что он тут же и сделал.
Либерти открыла глаза и, повернув голову, взглянула на Пирса, растянувшегося
рядом. Светлая прядь упала ему на лоб, он блаженно улыбался, не открывая
глаз. Она тронула его большим пальцем ноги.
— Кажется, улыбка — это все, на что у меня сейчас остались силы, —
пробормотал он.
— А на ответ?
— Смотря что за вопрос.
— История с Арчером Ренсомом.
— Прочтешь в
Нью-Йорк тайме
.
— Я серьезно.
Он открыл один глаз.
— Ты взяла работу на дом?
— Брось, Эбен, при чем тут работа? Это личное. Просто он мне
симпатичен, и у меня ощущение, что его подставляют. Не хотелось бы, чтобы ты
помогал его недругам.
— Опомнись, Либ! Послушать тебя, так Рейсом — голубоглазое дитя, только
что получившее диплом. На самом деле это матерый финансист, лишенный
предрассудков, — если понадобится, он сумеет за себя постоять. Кто же
виноват, что он допустил оплошность и лишился поддержки кое-кого в
собственной компании?
— Этот кто-то — Раш Александер?
— Строго между нами — да.
— Что ты можешь о нем сказать?
— Блестящий, живой и очень сложный человек.
— Это я и так знаю. Что еще?
— Продаст кого угодно, лишь бы добиться своего. Откуда такой интерес?
— Послезавтра я беру у него интервью.
— Ты сама это придумала?
— Вообще-то он.
— В таком случае к тебе действительно не мешает приставить одного из
моих ребят.
— Ну а его дочь?
— Верена? Очень заметная девушка.
— Что еще ты о ней знаешь? — Она похлопала его по плечу.
— Только не подлетай к потолку: по-моему, Раш Александер относится к
ней не просто как к дочери.
— Ничего себе! Откуда такое заключение?
— Видела бы ты, как он с ней обращался за ужином! А ее фотографии на
стене его кабинета в офисе — без пяти минут порно! Но и это еще не все...
— Не все?
— У него что-то было с покойной женой Арчера Ренсома.
Глава 14
Кит Рейсом надавила на звонок в центре черной двери. В столь поздний час
Серс могла спать. Кит спешила — не хватало еще, чтобы ее здесь увидели. Она
позвонила снова.
— Это ты. Кит? Я тебя не узнала Входи! — Серс провела Кит в
мраморный вестибюль. — Как ты себя чувствуешь?
Серс Никос-Секора была девятой дочерью Ставроса Никоса, одного из богатейших
и хитроумнейших содержателей борделей на обоих полушариях. На острове, в
благодатном местечке, где впадают в Персидский залив Тигр и Евфрат, Никое
возвел целый комплекс под названием
Улей
, где предлагал тонким ценителям
представительниц всех народов земли. Какое-то время его собственная дочь
олицетворяла там прелести Греции, а ее подруга Китсия Рейсом, беглянка
девятнадцати лет от роду, — прекрасную Францию.
Теперь, в возрасте восьмидесяти семи лет. Серс владела
Калипсо
—
шикарнейшим на Манхэттене оздоровительным клубом, спрятавшимся на верхушке
небоскреба. Здесь, в центре самого обезличенного города на свете, Серс
оказывала своим клиентам услуги, максимально ориентированные на их личные
запросы. В двенадцати покоях — непременно со своим садиком для медитации,
сауной, паровыми ваннами, джаккузи, искусственными водопадами и много чем
еще —
Калипсо
с помощью вышколенного персонала возрождал к жизни
специфический контингент, преуспевающих дам — представительниц свободных
профессий и высшего управленческого звена.
— Простите, что я пришла так поздно.
— Идем. — Серс повела ее за собой. — Ты не больна? Можно
подумать, ты только что столкнулась с привидением.
Кит молча шагала за маленькой, хрупкой старушкой. Серс одевалась в кимоно,
завязывала седые волосы высоким узлом, никогда не повышала голоса и, подобно
стареющей гейше, источала аромат эвкалипта и алоэ.
— Я рада, что ты пришла. Зайди в кабинет, я дам тебе одежду, — она
протянула Кит темное кимоно, — а ты отдай мне свою.
Кит сняла с себя все, за исключением Черной жемчужины в ухе. Взволнованно
теребя мочку, она отдала вещи Серс, глаза которой, окруженные морщинами,
напомнили ей высохшие озера среди пустыни, затем позволила вынуть заколки у
себя из волос. Серс печально покачала головой и, отсчитав на маленьком, как
школьная парта, письменном столе четыре деревянные бусины, бросила их в
кожаный мешочек.
— Останешься здесь ровно на сутки. Только обещай, что не сбежишь на какое-
нибудь экстренное совещание или на свидание к дружку.
Кит покорно кивнула и приняла из ее рук кожаный мешочек. Она знала, что
бусины — это жетоны, которые позволят ей сделать четыре телефонных звонка.
Серс была строга, но не до самодурства, она не полностью лишала своих
клиенток отдушины во внешний мир.
Когда они вместе поднялись по винтовой лестнице в лентхаус, где расположился
клуб
Калипсо
, до слуха Кит донеслось птичье пение. Здесь обитали пернатые
более дюжины видов — цветастые туканы и крохотные попугайчики, канарейки,
неразлучники, отлично чувствовавшие себя под огромной лампой, обеспечивавшей
цветение пышной тропической флоры. Над бассейном тянулась галерея с дверями
спален Вода, сон и массаж — этими классическими приемами Серс ставила
заработавшихся дам на ноги.
Когда среди ветвей мелькнул бассейн. Кит ускорила шаг.
Она с подозрением относилась к искусственной голубизне, выдающей
насыщенность хлором, но этому бассейну доверяла — выложенный каррарским
мрамором, он был чист и прохладен, как горное озеро.
Кому, как не шлюхе, заботиться о чистоте?
— любила повторять Серс.
— Начни с бассейна. Кит. Это растянет тебе мышцы. — Она провела
пальцем по ее спине.
Кит сбросила кимоно и, быстро спустившись по темно-зеленым ступеням,
поплыла, широко взмахивая руками, а Серс стояла, провожая ее взглядом.
— Слишком много событий сразу, — сказала Кит, вернувшись. —
Мне надо во всем разобраться.
Всю жизнь она ждала сигнала от Китсии, но сегодня, увидев черепашку,
испытала только страх. Десять лет назад она бы несказанно обрадовалась, но
теперь было слишком поздно, она давно выросла и достигла возраста, когда
перестала нуждаться в отце.
— Как поживает твой
Последний шанс
? — спросила Серс с бортика.
Кит улыбнулась и промолчала: Серс и ее персонал жадно поглощали колонки
сплетен.
— Я читала о гибели молодой актрисы, — прощебетала Серс,
обращаясь, скорее, к самой себе. — Как печально!
Кит пыталась точно вспомнить слова журналистки, но вспоминались только глаза
черепашки.
— Я чувствую давление. Серс.
— Перевернись на спину! — Серс прикоснулась пальцем к выключателю,
и свет погас; остались гореть только две маленькие синие лампочки в глубине
бассейна. — А теперь смотри. — Она указала на прозрачный купол,
заменявший потолок.
Кит увидела нежно-розовое ночное небо Ей хотелось раствориться в неподвижной
воде, остановить бег времени. Казалось, она превратилась в тщедушную морскую
звезду. Она хотела найти свой нервный центр, но этому мешали и угрозы Раша,
и двусмысленные замечания Арчера об отснятом материале, и лицо Брендана,
схлопотавшего от нее пощечину. Да еще Либерти Адамс, ее ни на секунду не
закрывающийся рот и неподвижные фиалковые глаза...
— Дело в матери. Серс, — вымолвила наконец Кит. Ей захотелось
рассказать Серс, как это трудно — быть дочерью Китсии, но она сдержалась.
Опу
...Закладка в соц.сетях
