Жанр: Любовные романы
Большое кино
...сукин сын — просто не знал другого
способа снять напряжение.
— Как относились к вашему пьянству дети?
Он удивленно взглянул на нее:
— Разумеется, с ненавистью. Все, в особенности дочь. Между прочим, она
на вас похожа: такая же праведная стервочка.
— Да ну вас, мистер Марш! — отмахнулась Либерти. Он погладил ее по
руке.
— Нет, вы поймите меня правильно, милая: я в ней души не чаю. Но что
делать, если она заносчивая гордячка! Она не давала мне спуску: боюсь даже
прикинуть, сколько отменного виски она вылила в раковину, прямо как в
рассказе Джона Чивера, помните?
—
Печаль от джина
, — подсказала Либерти.
— Кажется, так. Но теперь все это в прошлом — с бутылкой я завязал. А
они — славные детки. Трое в Сан-Франциско, Лили в Байе, младший еще учится в
Массачусетском технологическом институте. Черт, как же я ими горжусь, всем
своим выводком!
— А кто-нибудь из вашего
выводка
занимается шоу-бизнесом?
— Трое во Фриско, старшие сыновья. Один — драматург, то есть был
драматургом, пока Кит не уговорила его писать киносценарии.
Он замолчал и грустно опустил глаза, словно от одного упоминания Кит перед
ним разверзлась бездонная пропасть. Надо было срочно выправлять положение.
— Вы считаете, что секрет сохранения рассудка в Лос-Анджелесе — упорный
труд?
— Не считаю, а знаю! — Он вскинул голову. — Штука в том, что
за работой некогда отвлекаться на глупости. Что такое работа? Это когда час,
от силы два кривляешься перед кинокамерой. Остальные пятнадцать-шестнадцать
часов ты держишь оборону. Идет борьба со скукой, с грехом. Боже, там ведь
форменный Шанхай! Но у меня семья и совсем не много проверенных друзей из
коллег, которых я знаю долгие годы. Всем остальным я говорю: провалитесь вы!
Если они не слушаются, я охаживаю их здоровенной дубиной, предпочтительно с
гвоздями. Вот вам рецепт выживания.
Марш излагал все это на редкость серьезно, даже с неким изяществом, словно
описывал великосветский ритуал.
— Ну вот. — Он поставил чашку и оглянулся. — Пора за дело.
Предпоследняя партия на сегодня. Простите, мэм, сейчас вы увидите, как я
превращусь в мерзкого старого ворчуна.
Усевшись в третьем ряду. Либерти стала наблюдать за Маршем, а он, расхаживая
среди девушек, спрашивал их имена, здоровался за руку, узнавал, кто где
играет, гладил по волосам, называл ласковыми именами, словно все они были
его дочерьми. Познакомившись со всеми и польстив каждой, он в долю секунды
превратился в сержанта на плацу. Вся группа невольно Вытянулась по стойке
смирно
.
— Ты! — Он указал на девицу с крашеными черными волосами и худой
шеей, в черных брючках и розовой кофточке в черный горошек. — Ты что,
беспризорница, или это последний писк моды?
Бедняжка, до этой минуты явно воображавшая, что представляет собой
воплощение стильности, покраснела и вопросительно показала на себя пальцем,
качая пробковыми серьгами.
— Ты, ты! Какая твоя любимая театральная роль?
— Кэсси... — неуверенно проговорила она.
— Ты отвечаешь или спрашиваешь? — Девушка задрожала. — Кто-
нибудь мне подскажет, что это еще за Кэсси?
— Танцовщица из кордебалета! — ответили хором сразу несколько
девушек.
— Неужели? — отозвался Марш неожиданно вежливо.
Либерти видела, что претендентка не произвела на него впечатления.
— Ты! — Теперь его палец указывал на особу в розовой блузке с
длинными рукавами, усиленно изображавшую персонаж, на который пришла
пробоваться. — Подойди и поцелуй меня. Посмотрим, сумеешь ли ты меня
возбудить, не дотрагиваясь ничем, кроме губ.
Она без колебаний подошла к нему и впилась губами в его рот. Либерти могла
поклясться, что оба пустили в ход языки. Поцелуй длился долго; когда он
закончился, присутствующие громко перевели дух. Смелая мастерица поцелуев
раскраснелась и не скрывала возбуждения.
— Скажите-ка! — Брендан подкрутил усы. — Мне понравилось!
Может, повторим?
Девушки весело засмеялись, словно перед ними был папаша их подружки,
позволивший себе немного подурачиться.
В том же духе представление продолжалось еще минут пятнадцать. Марш
измывался над кандидатками, делал им выговоры за плохую подготовку, не давал
спуску за слабость — физическую и профессиональную — и вообще вел себя, как
закоренелый старый грубиян. Несчастные не возражали: они были готовы платить
и не такую цену.
— Хватит! — сказал он наконец. — Благодарю вас, юные леди, за
снисходительность к причудам усталого старика.
Они покидали зал с хихиканьем, призванным замаскировать ужас, который он на
них нагнал. Проводив их взглядом, Брендан скомкал и бросил на пол полученный
от ассистента список имен.
— Видели этих девочек? — обратился он к Либерти, —
Женщин, — поправила она. — Все они старше девятнадцати лет.
— Нет, это не женщины, — процедил Марш с презрением. — Это же дети! Они еще не жили.
— Разве героине фильма не шестнадцать лет?
— Я ни разу не встречал шестнадцатилетнюю девчонку, которая сумела бы
сыграть свою сверстницу. — Марш ухмыльнулся. — Дездемона,
Джульетта, жена короля Ричарда — все эти роли исполняют зрелые женщины.
Либерти присмотрелась к новой группе и убедилась, что в словах режиссера был
резон: все до одной выглядели неестественно.
— Они не виноваты. — Марш задумчиво теребил ус. — Они
напускают на себя такой вид, потому что думают, будто мы ждем именно этого.
— А чего вы на самом деле ждете? — поинтересовалась Либерти.
— Девочек, одетых под шлюх. Ладно бы мы требовали только внешности, но
нам подавай и соответствующее поведение.
Неудивительно, что они не взрослеют.
Либерти хотелось узнать, почему в таком случае ему постоянно приписывают
связь с девушками, годящимися ему в дочери, и если он говорит все это
искренне, то как допустил, чтобы от него ушла Кит, но вместо этого она
спросила:
— Монетт Новак была настоящей женщиной?
Марш подозрительно прищурился:
— Новак была ходячей проблемой, но уж никак не
настоящей женщиной
.
Если бы она осталась в живых, то из нее все равно ничего бы не вышло.
— Даже если бы она не стала известной актрисой, то могла бы открыть
туристическое агентство, играть в летних постановках стареющих инженю,
торговать наркотиками, что угодно — и все-таки жить! — Тут Либерти
заметила, что Марш, не слушая ее, покачивается на складном кресле, засунув
руки в карманы штанов.
— Она словно родилась для роли Лейси. Знаете, даже остановившиеся часы
дважды в сутки показывают точное время.
Либерти наслаждалась его хриплым баритоном и не могла удержаться, чтобы не
польстить ему:
— Как приятно слышать настоящий актерский голос, от которого дрожат
стены, а не эти тонюсенькие голосочки, — она наморщила нос, —
которые несутся из телевизора!
Марш устремил на нее странный взгляд:
— А вы-то кто. Либерти Адамс? Не девушка и не женщина...
— Я журналистка. — Настало время действовать. — А Кит Рейсом? Она настоящая женщина?
От него можно было ожидать всего: и удара наотмашь, и объятий за упоминание
дорогого имени.
— Кит Рейсом — одна из самых удивительных женщин, которых мне
посчастливилось знать. Она — образец прямоты и чистоты. Она кормит чаек с
подоконника, а ее дом тонет в диких розах. Она шутит, что только розы и
удерживают дом на обрыве. Зато сзади у нее прекрасный сад. В этом вся Кит:
она знает, когда и что не трогать, когда и что подрезать. — Он
помолчал, подбирая слова. — Поверьте, она — находка для кинобизнеса.
Именно своим умением причесывать лохматые места она пришлась здесь ко двору.
Она взращивает в нас лучшее, создает рукотворные сокровища. В этом бизнесе
полно хладнокровных людей, врагов подлинного искусства, поэтому видеть, что
этим делом занялся настоящий человек, — редкое удовольствие. Это как бы
реабилитирует всю профессию. Она честнее всех остальных — всех этих акул,
вместе с которыми ей приходится описывать круги в мутной воде...
— Да, она честна и беззащитна.
Он помрачнел.
— То, что случилось, достойно сожаления. Мы должны добиться права на
новую попытку. Все эти разговоры о страховой премии я считаю
расхолаживающими, попросту вредными.
Не желая упускать возможность. Либерти сказала:
— Значит, вы возражаете против назначения на роль Верены Максвелл
Александер? — Она затаила дыхание, ожидая ответа.
Брендан нахмурился:
— Что-то я вас не совсем понимаю...
— А иначе зачем весь этот просмотр?
— Да о чем вы?!
— О собеседовании. У меня создалось впечатление, что назначение
состоялось вчера и роль уже отдана Верене Максвелл Александер...
Он прищурился, словно Либерти превратилась для него в гусеницу, выползшую
из-под камня.
— С чего вы взяли?
— Мой источник очень надежен.
— Будь я... — Марш задрал голову, потом снова посмотрел на
Либерти. — В таком случае я попросту должен с вами проститься, —
заявил он грубо.
— Но, Брендан...
— Кажется, вы не расслышали? Я сказал
до свидания
и не собираюсь
повторять. Или вы хотите, чтобы я вас выпроводил?
Это прозвучало настолько угрожающе, что Либерти, схватив блокнот, термос и
обе чашки, кинулась к выходу, решив не дожидаться, пока бык подденет ее
рогами.
Спеша к высаживающему пассажира такси, она гадала, почему три интервью за
один день закончились неудачей. Ей хотелось побыстрее оказаться дома, чтобы
разобраться с пленками и блокнотными записями, — возможно, это поможет
ей решить, как быть с Кит и зеленой черепашкой, вернувшейся к ней в сумку...
Запихивая в набитый рюкзак учебник геометрии, она не обратила внимания, как
на углу Парк-авеню и 85-й улицы к ней подрулил небесно-голубой лимузин —
паккард
1957 года.
— Черт! — Она зашагала дальше, и машина медленно поехала рядом.
Она остановилась. — В чем дело? — обратилась она к водителю в
униформе. Тот указал кивком головы на заднее сиденье. Когда стекло
опустилось, она заглянула внутрь. — Ты ?
— Ну да, я. — Он распахнул дверцу.
Она осталась стоять неподвижно.
— Я хотела пройтись. Я пропустила физкультуру. — Она не отрывала
взгляд от его руки на дверце.
— Садись.
— Ладно, только на два квартала.
Забравшись в машину, она услышала громкий щелчок замков, — В этом
платье ты выглядишь потрясающе! Сядь поближе! — Он уткнулся носом ей в
затылок. Она содрогнулась и ударила его локтем под ребра. — Я требую
слишком многого?
— Лучше не трогай! Господи, некоторые совершенно не понимают
намеков! — Она потянулась к полке бара и нашла серебряную баночку с
надписью
Леденцы
, из которой извлекла пачку жевательной резинки. Развернув
обертку, она прочла вслух:
—
Пустой носок не может стоять сам по себе
. Держи, это твое.
Они долго молчали. Наконец она прошипела:
— Обожаю торчать в транспортных пробках. Великолепное ощущение!
— Мне хотелось бы, чтобы это было надолго. Тогда я провел бы с тобой
еще больше времени.
— Перестань, пожалуйста!
— Никак не могу вдоволь на тебя наглядеться. Это твое новое
расписание...
— Я специально его так составила.
— Я ждал тебя несколько вечеров подряд.
— И напрасно. Я же сказала: ты зря теряешь время.
— Мне хочется, чтобы ты снова повела себя со мной как испорченная
девчонка.
— И думать забудь! Все кончено.
— Не верю.
— Отстань!
— Ты была такой испорченной, что мне захотелось...
— Мне наплевать, чего тебе хочется. Больше этого не повторится.
— Я хочу, чтобы это повторилось. Я так решил.
— А я не хочу. Хватит с меня! Ты что, не понимаешь? Совсем больной?
— Зачем ты так поступаешь, миленькая? Знаешь ведь, что ты — единственное, что придает мне силы.
— Сам разбирайся со своими силами. — Она вытерла рукавом глаза.
— Волшебная наивность! Только не плачь, умоляю! Ты знаешь, как я не
люблю, когда ты плачешь.
— За кого ты меня принимаешь ? — крикнула она. — За
десятилетнюю нимфетку, стесняющуюся своего роста и сисек? Раньше я была
уродиной, а ты — единственный, кто этого не замечал, а теперь меня хором
называют красавицей, и я не собираюсь все испортить. Я к тебе не вернусь.
— О чем ты говоришь? Ты же знаешь, как я тебя ценю. Не только твое
тело, но и ум, характер.
— Ценишь? Нашел дуру! — Она сжала кулаки. — Послушать тебя,
так я — произведение искусства, статуэтка из фарфора.
Ты просто не понимаешь, что болен. Да, я вернулась и целый год помалкивала,
но я знаю одно... — В ее тоне зазвучала угроза:
— Ты ходишь по лезвию ножа. Все считают: он такой сладкий, такой
хитрый, такой смелый — значит, он главный. Когда ты захотел, чтобы я тебе
отдалась...
Эти слова вырвались у нее помимо воли. Она зажала себе рот и отодвинулась от
него.
— Твоя воображаемая аудитория никогда меня не подведет.
— Когда я сбежала, мне стало ясно еще кое-что. — Она бросила на
него злобный взгляд. — Ј Ки-Уэст, работая в труппе, я познакомилась с
настоящей аудиторией. Воображаемой она не годится в подметки.
— Зато воображаемая всегда с готовностью тебе аплодировала.
— Господи! — Слезы уже катились по ее щекам. — Думаешь, я
должна помнить это всю жизнь?
Он стал наматывать на кулак прядь ее волос, подтаскивая все ближе к себе.
— Почему бы тебе не выступить для этой аудитории и сегодня,
детка? — Сам знаешь почему. — Она еще пыталась вырваться.
— Потому что боишься ? Не бойся.
— Никого я не боюсь! — процедила она сквозь зубы.
— Моя отважная бегляночка! — Он еще сильнее потянул ее за волосы.
— Пожалуйста, не надо! Не надо...
— Ничего не могу с собой поделать. Ты так красива!
— Ничего подобного.
— Нет, красива! Ни единого изъяна!
— Боже! — всхлипнула она.
— Ты совершенно безгрешна. Всегда это помни.
Она закивала головой. Ее мокрые щеки горели огнем. Лотом послышалось
знакомое жужжание: на окнах расправились черные шторки, и свет померк. Скоро
в салоне стало совершенно темно.
Лимузин вырвался из пробки и свернул на тихую боковую улочку.
Его ладонь излучала нестерпимое тепло.
— Хочу тебя чувствовать, — прошептал он.
Она больше не сопротивлялась.
Глава 12
— Верена! Для афиши звучит неплохо.
Верена Максвелл Александер развлекала сенатора Эбена Пирса в гостиной
родительского особняка в районе Восьмидесятых улиц Восточного Манхэттена, в
то время как Аманда, ее мать, руководила действиями кухарки.
Семнадцатилетняя Верена обладала роскошной фигурой, большими карими глазами
теленка, большим ртом и густыми золотистыми волосами, спускавшимися ниже
лопаток.
— Действительно, звучит! Какие роли вам уже удалось исполнить? —
Эбен Пирс надолго присосался к стакану с пивом.
— Вообще-то никаких. Я только учусь актерскому мастерству.
— Все время?
— Увы, нет. Еще я работаю фотомоделью и доучиваюсь в школе.
— Так вы старшеклассница? А выглядите гораздо старше.
— Знаю, мне все это твердят. — Она нарочно говорила с южным
акцентом и, кокетничая, взмахивала ресницами.
— Вы просто красавица!
— Правда? — Она подпрыгнула. Чтобы увидеть себя в зеркале у него
над головой. — Нет, вы правда так считаете?
— Я же сказал.
— Может, это у вас рефлекс. — Верена села, перебросила волосы со
спины на лицо, разделила их на две части и стала заплетать с одной стороны
косичку. — Сенаторы, как все политики, наверняка любят лицемерить.
— Я не раз видел ваше лицо в рекламе, — заулыбался Пирс, косясь на
часы. — Я ваш преданный поклонник.
— Вам со мной скучно? Ничего, скоро подойдет Мэнди. — Верена
принялась за вторую косу.
— Вы очень прямодушны. Мне это по вкусу.
— Мать называет меня грубой.
— Может, иногда и бывает... — При этих его словах Верена вскинула
голову, и коса рассыпалась. — Все мы порой допускаем грубости, —
закончил Пирс с усмешкой.
— Только не Мэнди. Она в этом смысле — само совершенство. Папина
принцесса.
— Кто?
Верена привстала, и волосы упали ей на лицо.
— Вы хотите сказать, что не знаете про мою мать?
— Не хотелось бы производить дурное впечатление, но... Миссис Раш
Александер?
— Миссис Paul! — Она фыркнула. — Надо будет передать ей ваши
слова. Нет, я о другом, вы, возможно, американская голубая кровь, зато Мэнди
— английская, так что, сами понимаете... — Она снова стала изучать кончики
своих волос.
Пирс глотнул еще пива.
— Получается, что в вас течет четверть голубых кровей?
Признаться, мне нелегко в это поверить.
— Это в каком же смысле? — Она встала и угрожающе нависла над ним.
— А в том, что вы кажетесь мне шедевром на все девяносто пять
процентов.
Она присела на подушечку.
— Ее отец был всего-навсего тридцать девятым герцогом Скарборо, вице-
королем Цейлона и большим чудаком.
— Теперь это Шри-Ланка.
— Совершенно верно.
— Вы знали своего деда?
— Нет, он преставился еще до моего рождения. Ваши деды и бабки тоже
поумирали до того, как вы родились?
— Наоборот, трое из четырех достигли весьма преклонных лет, а та, что
носит фамилию Пирс, дожила до девяноста шести.
В это время в гостиную стремительно вошла Аманда Александер с подносом в
руках, сопровождаемая ароматом гардений и мерцанием сапфиров. На ней было
темно-синее кимоно, глаза выделяла изумрудная тушь. Она была сложена так же
отменно, как ее дочь, но немного щурилась — видимо, представления о
приличиях не позволяли ей прибегать к очкам.
Верена толкнула сенатора локтем:
— Она всезнайка. Будьте с ней настороже.
Пирс вскочил и помог Аманде поставить поднос.
— Вы очаровательны, миссис Александер! — Он снова сел — Можно
просто Аманда. Рада с вами познакомиться, сенатор. Попробуйте фаршированные
блинчики. Верена, дорогая, ты не сходишь за соусом? Баночка стоит в
холодильнике Налей немного в розовое блюдце.
— Какое розовое блюдце? — Верена продолжала сидеть, покачивая
ногой.
— Среднее, со сливами на ободке.
— Какое среднее, со сливами на ободке? — [ На этот раз Верена
широко зевнула.
— Из маленького шкафчика.
— Может, попросим Анну? Сейчас я ее вызову...
— Верена! — строго одернула ее мать. — Я сама об этом
позабочусь Уверена, сенатор, моя дочь сумеет вас развлечь.
— Я тоже в этом не сомневаюсь. — Он подмигнул кокетливо
потупившейся Верене.
Аманда бросила на дочь неодобрительный взгляд и покинула комнату.
— Вспомнил, где в последний раз видел ваше имя! — Пирс прищелкнул
пальцами. — В
Уолл-стрит джорнел
! Вас только что произвели в новое
лицо фирмы
Руба
.
— Да. А вы раньше были заправщиком на бензоколонке? — Верена с
ухмылкой подобрала под себя ноги.
— Нет, конгрессменом.
— Велика важность! — Она перебросила волосы через плечо.
— Разве вам не хотелось бы, чтобы все сенаторы честно побеждали на
выборах?
— Честные выборы? — Верена покачала головой. — Побеседуйте об
этом с Мэнди — у нее есть идеалы. А у меня нет. Для голосования я слишком
молода, для чтения занята, а из веры в героев уже выросла.
— Вы серьезно? — Он придвинулся к ней ближе.
— Сама не знаю. — Она пожала плечами. — Сказала, и все.
Знаете, Эбен , можно мне вас так называть? — Он кивнул. — Спасибо. Что это за имя — Эбен?
— Семейная традиция.
Она повторила его имя несколько раз и заключила:
— Звучит неплохо. А в политике я ничего не смыслю. Я даже не знаю, от
какого вы штата.
— Виргиния.
— Что вы делаете весь день?
— Заседаю в разных комитетах.
— И поэтому вас пригласили к нам на ужин?
— Для беседы с вашим отцом.
— Вообще, признаюсь честно, мне бы...
— Оказаться за миллион миль отсюда! — произнесли они вместе и
рассмеялись.
В этот момент вернулась Аманда с двумя маленькими блюдцами и поставила их на
поднос.
Верена тут же схватила фаршированный блинчик.
— Дочь, ты не собираешься предложить сенатору попробовать первым?
— О! — Верена подняла поднос и протянула гостю. Возьмите блинчик,
Эбен. Это фирменное блюдо матушки. И не забывайте про горчицу.
— Благодарю.
— Скажите, вы женаты? — Верена окунула блинчик в соус, потом в
острую горчицу.
— Нет, — ответил Пирс.
— Как же так? — Верена прослезилась от горчицы и оглянулась. Ближе
всего оказалось пиво Пирса, и она схватила его.
— Моя жена умерла три года назад.
— Так вы вдовец! — Верена нахально прищурилась. — А ведь еще
не выглядите стариком!
— Послушай, Верена! — укоризненно промолвила Аманда и расстроенно
приложила руку к груди. — Простите, Эбен.
— Ничего страшного.
— Хотите еще пива?
— А подружка у вас есть? — перебила Верена.
— Да. Это ответ на оба вопроса.
Верена вышла и вскоре вернулась в гостиную с бутылкой пива, открывалкой и
яблоком.
Откупорив бутылку, она наполнила стакан сенатора, после чего уселась рядом с
матерью и впилась зубами в яблоко.
— У мамы никогда не переводится работа, — произнесла Верена, ни к
кому не обращаясь.
— Да, мне нравится быть при деле. Я люблю помогать Верене,
способствовать ее карьере. — Аманда обняла дочь. — Она очень
талантлива, просто идеал для фотографа.
— Брось, ма! Зачем Эбену твоя болтовня? И хватит о моей карьере.
Неужели нет других тем?
— Когда у моей дочери появится собственный ребенок, — проговорила
Аманда, краснея, — она поймет, как это трудно — перестать его опекать.
— Я уверен, Аманда, что вашей дочери очень повезло с матерью и что она
прекрасно отдает себе в этом отчет.
Верена надулась, а Аманда внезапно подобралась:
— Вот и Раш.
— Я ничего не слышал... — Пирс оглянулся.
— Сработало шестое чувство, — подсказала Верена.
— Настоящая удача — застать вечером дома обеих моих девочек! —
провозгласил Раш Александер, появляясь в дверях.
Верена скорчила зеркалу рожу, потом обернулась и приветствовала отца
очаровательной улыбкой:
— Добрый вечер, милый папочка!
— Здравствуй, Верена, здравствуйте. Эбен. Рад вас видеть. — Раш
пожал Пирсу руку и потрепал его по плечу.
— Я также рад, сэр, — сказал Пирс, вставая.
—
Рад вас видеть! Я также рад, сэр
, — пробормотала Верена себе
под нос, и Аманда бросила на дочь недовольный взгляд.
— Сегодня у нас есть что отпраздновать! — сообщил Раш, потирая
руки и подмигивая Эбену.
— Что, Раш? — Аманда заулыбалась.
— Не скажу, пока не принесут шампанское.
Верена потянулась к шнуру звонка.
— Не надо, Верена, я сама распоряжусь.
Когда Аманда вышла, Раш подошел к Верен
...Закладка в соц.сетях
