Жанр: Любовные романы
Большое кино
...я эмира пронюхали, что Кит — дочь Арчера. Ее надо предостеречь,
и для этого я выбрала тебя. Возьми вот это.
ЛИБЕРТИ. Почему я? Разве вы не можете сказать ей сами? Что вы мне даете?
КИТСИЯ. А на что это, по-твоему, похоже? Это черепашка. Открой и загляни
внутрь. Слушай меня внимательно...
По щекам Кит катились слезы, но она даже не думала их вытирать. Отложив
бумаги, она уставилась в пустоту.
— Я всегда думала, что у нее был рак груди, но боялась спросить.
Боялась, что сама заболею... — Кит подняла глаза.
Либерти стояла перед ней, протягивая черепашку. Кит взяла ее и медленно
встала, рассматривая вещицу с разных сторон.
Наконец-то она к ней попала! Черепашка была в точности такая же, как та,
которую она получила от матери в честь начала месячных, только у этой глаза
были сапфировые, а у той, что осталась в шкатулке в
Кларе
, —
изумрудные. Она надавила на золоченое брюшко, панцирь откинулся. На зеленом
бархате лежала вторая серьга с черной жемчужиной.
Кит посмотрела драгоценность на свет, наслаждаясь ее дымчатым блеском, потом
прошлась по номеру с опущенной головой, словно высматривала что-то на полу.
Наконец она заговорила:
— Я уже много лет об этом не вспоминала... Однажды, сидя со мной на
скале в Персидском заливе, сын эмира Ахмед поведал мне, что мы с ним кузены.
— Сколько вам было тогда лет?
— Лет двенадцать, может, меньше. Я помню все слово в слово. Он сказал,
что у него был старший брат, который умер, когда Ахмед был малышом. В семье
ходит слух, что от него забеременела сумасшедшая иностранка и ее ревнивый
любовник покарал его смертью. Ахмед был красивым мальчиком со светло-карими
глазами и такими мягкими черными ресницами, что казалось, он никогда не
закрывает глаз, как птица или дельфин. Как-то я сравнила цвет кожи: его рука
была черной, как уголь, моя много светлее — как кофе с молоком. Помнится, я
усомнилась, что в наших жилах течет родственная кровь, а он засмеялся и
ответил, что мне придется поверить, когда он попросит отдать меня ему в
жены.
— Вы испугались? Вы ему поверили?
— Не хотела верить, но меня охватили сомнения.
Через пару недель мне приснился сон, будто Ахмед берет меня к себе в гарем.
Я проснулась в испуге и бросилась к Китсии в мастерскую. Но по пути мне
стало стыдно. Я была выше матери ростом и казалась себе неуклюжим созданием,
прячущимся за кустиком. Все же я пересказала ей свой сон и слова Ахмеда.
— Не возражаете? — Либерти показала ей диктофон.
— Даже не знаю... Мать ответила, что я Ахмеду не родня и что его женой
мне не бывать.
Но ты никогда не должна им этого говорить — пускай думают
что хотят. Им нельзя доверять
. Я почти не слушала ее, потому что собиралась
с духом, чтобы спросить, кто мой отец. Когда мой вопрос наконец прозвучал,
она оттолкнула меня и сказала:
Нечего тебе мечтать об отце! Он даже не
знает о твоем существовании
.
Но я хочу знать, кто он?
— упорствовала я. Я
стала перечислять всех, кого знала, встречала, о ком слышала.
Столько
вопросов — из-за какой-то капли семени!
— был ее ответ.
Мне надо это
знать!
— крикнула я.
Не теперь!
— отрезала она.
А когда?
—
Позже
. —
Когда позже?
Я уже скулила, а она терпеть не могла скулеж.
Когда я буду готова тебе ответить
.
— Она так вам и не ответила. Наверное, не придумала, что сказать.
Кит смотрела на журналистку, знавшую о ней, казалось, больше, чем она знала
о себе сама. Либерти была бесподобной наперсницей, помогавшей разгадать
старую загадку.
— Она подарила мне черепашку с изумрудными глазами и сказала, что
вторая такая же будет означать, что имя моего отца больше не является для
меня тайной. Сколько я прождала рождественских праздников и дней рождения,
всякий раз надеясь, что вот-вот наступит долгожданное прозрение. В конце
концов надежда умерла.
— Что вы подумали, когда я показала вам черепашку вчера в ресторане?
— Сама не знаю. Ничего. Мне показалось, что у меня за спиной появилась
мать и что мне надо спасаться бегством. Кит стояла у окна, но словно ничего
не видела за ним. — Я всегда стеснялась матери. Помнится, когда я
училась в Америке в подготовительной школе, то стеснялась ее визитов. Все в
ней казалось мне не правильным: и одежда, и сигареты, и речь. Я жаловалась
на нее одной ее подруге, которая...
— Что за подруга?
— Пози Кроутер. Пози и мать постоянно враждовали. Подруга матери тайком
навещала меня в школе, водила по магазинам. Она считала, что Китсия —
отвратительная мать. Как мы перемывали ей кости! Однажды я спросила Пози,
кто мой отец.
— К тому времени вы еще не сдались?
— Я воображала, что смогу это узнать без помощи Китсии, и мечтала о
том, как устраиваю обед для нас троих в следующий ее приезд в Америку.
— Что же вам ответила Пози?
— Ничего. Я поняла одно — она все знает, но не хочет мне отвечать.
Наверное, она оберегала меня от вендетты.
— Пожалуй.
— Тогда я подошла к вопросу отцовства по-научному. Я составила список
людей, гостивших на Зваре на протяжении многих лет. Все, кроме Верньер-
Планка — его я отказывалась считать кандидатом в отцы, — были людьми
искусства: она больше никого не признавала. Меня успокаивала мысль, что меня
произвели на свет двое художников. Оставалось разобраться, который из тех,
кто держал меня на коленях, — мой отец: Штиглиц, Миллер, Стравинский? Я
часами пыталась решить эту загадку.
Она умолкла под тихое жужжание диктофона.
— А ведь вы не верите в эту вендетту, Кит! — усмехнулась Либерти.
Кит показалось, что перед ней девчонка, весь вечер слушавшая байки про
привидения, а теперь, когда настало время отправляться на боковую, требующая
заверений, что никаких привидений не существует.
— Что же это творится? — воскликнула Кит со смехом. — Две
современные женщины, встретившиеся в центре самого современного города в
мире, пытаются найти современное объяснение ситуации, заимствованной
прямиком из сказок
Тысячи и одной ночи
! Все дело в том, что Звар —
островок из других времен, а его жители — странный, загадочный народ. У меня
нет ответа на ваш вопрос, Либерти. Просто у меня такое ощущение, будто мать
до сих пор скрывала от меня, кто мой отец, не из страха перед вендеттой, а
поскольку с годами все больше приходила к выводу, что я родилась в
результате непорочного зачатия. Лучше скажите, верите ли вы сами в это?
Может, она заманила вас на остров и околдовала своими чарами и гашишем?
Либерти пожала плечами и выключила диктофон.
— Я верю в то, что Арчер — ваш отец. Остальное будет интересно читать.
— Вы собираетесь включить все это в статью?
— А вы бы на моем месте устояли перед таким соблазном?
— Что, если это правда? Вы подвергнете мою жизнь опасности.
— Единственный способ вас защитить — обнародовать всю эту историю.
Кит поежилась, не в силах справиться со своими сомнениями.
— Если все это правда и если мой преследователь — Ахмед, то мне нечего
бояться: Ахмед меня не убьет. Он может меня выследить, но когда он меня
увидит, у него не поднимется рука, я знаю.
Либерти встала, собираясь уходить, но Кит остановила ее.
— Кое-чего я все же не понимаю, но и не уверена, что вы мне ответите.
— А именно?
Подойдя к Либерти вплотную. Кит дотронулась до нее пальцем:
— Почему она выбрала вас...
Впервые она отмечает свой день рождения не на острове.
Племянник матери пригласил ее в Нью-Йорк, в
Клуб 21
. Старшая сестра
одноклассницы встречалась с ним, учась в колледже
Редклифф
. Судя по
отзывам, он совершеннейший очаровашка.
Она мечтает доказать ему, что является настоящей американкой, не то что ее
мать.
Она видела его фотографии и картины матери, запечатлевшие его в раннем
детстве, но это оказалось слабой подготовкой к встрече с ним у ворот клуба.
Он производит волшебное впечатление. Рядом с ним она чувствует себя
замарашкой.
— Вылитая Китсия! — Может быть, он хотел сказать ей комплимент, но
она еще больше смутилась. — Сейчас я тебя кое с кем познакомлю.
Она идет за своим кузеном в клуб, где все, вплоть до гардеробщицы, встречают
его улыбкой.
— Это моя невеста. Ее зовут Кэсси.
Кит протягивает руку и в глазах Кэсси читает предостережение. Она ничего не
говорит. А ведь она помнит синий спичечный коробок с ракушками, который ей
сунула однажды молодая женщина с темно-рыжими волосами. В тот день стоял
небывалый штиль...
— Как же ты выросла. Маленькая Кит! — шепчет женщина, прикладывая
палец к губам в знак того, что у них есть общая тайна.
Кузен, дававший инструкции официанту, поворачивается к ним. Она вспоминает,
как, будучи подростком, Кэсси отправилась с ними на остров и как Пози
приехала, чтобы забрать ее обратно в Америку. В тот день она ревела не
переставая. С тех пор она повзрослела, на ней платье с глубоким вырезом.
Кузен смотрит на свою невесту восхищенными глазами, и Кит думает:
Вот она —
настоящая любовь
.
Официант еще раз спрашивает, что она будет есть.
— Вылитая мать, — говорит кузен. — Наверное, хочет пойти на
кухню и объяснить там, как готовить.
— Артишоки, — решает Кит. В глазах у нее слезы, и она не может
прочесть меню.
Помолчав, официант деликатно спрашивает:
— Это все, мисс?
Жених и невеста хихикают, Кит краснеет до ушей.
Позже ей наливают шампанского. Празднуется не только день ее рождения, но и
то, что невеста кузена ждет ребенка. Она, Кит, узнает об этом первой.
— Мы хотим связаться с твоей матерью, — говорит кузен, — пора
бросить дуться. Этот ангел нас помирит.
— За моего Очаровательного жениха! — говорит Кэсси, поднимая
бокал. — За лучшего в мире отца.
Через семь месяцев мать и дитя покинули этот мир.
Глава 20
Либерти рывком распахнула стеклянную дверь в кабинет Мадлон Уикс и села на
край ее заваленного бумагами стола.
Пальцы Мадлон вспорхнули с клавиатуры компьютера, как испуганные птицы.
— Дай докончить мысль, ангел мой. Ну вот! — Мадлон отъехала в
кресле к стене и утомленно воззрилась на Либерти. — Ты можешь себе
такое представить? Твоя замена — между прочим, третья по счету — застряла в
каирском аэропорту! Ты никогда себе такого не позволяла. Как можно оставлять
старушку с пустыми руками? Якобы она подцепила паразита. Я потребовала
уточнений — бактерию или мужчину? — Мадлон всплеснула руками, зазвенев
всеми своими кольцами. — Мне снова приходится вспоминать правила
правописания.
Либерти сочувственно дотронулась до ее рукава. Мадлон покачала головой и
завладела ее рукой.
— Возвращайся к мамочке, ангел. Я все прощу.
— Серьезно? — Либерти изобразила улыбку, и Мадлон улыбнулась в
ответ.
— Каким ветром тебя к нам принесло? Снова
Тайна мертвой
невесты
? — Она потерла подбородок, гладкий, как девичье бедро, —
техасская пластическая хирургия достигла больших высот.
Когда Либерти вытащила из сумки рукопись, Мадлон хищно сверкнула глазами:
— То самое?
— Это еще не окончательный вариант, но все равно взгляните. —
Либерти не позволила ей тут же схватить рукопись. — Обещайте, что,
когда прочтете, никому не расскажете.
— Не великоваты ли требования, мой ангел? — Мадлон раздувала
ноздри, роняя на стол комки пудры, и взволнованно сжимала и разжимала
пальцы.
Либерти положила рукопись и спрыгнула со стола.
— Я оставила Джейн свои координаты, чтобы вы знали, где меня найти,
если закончите прямо сегодня. — Оглянувшись по дороге к двери, она
увидела, что Мадлон уже погрузилась в чтение. — Эй, Мэдди! Я хочу,
чтобы это было напечатано у вас.
— Почему, ангел мой? — спросила Мадлон, не поднимая головы. —
Чем плох
Метрополитен
?
— Я хочу, чтобы моя работа вам понравилась и чтобы вы напечатали ее в
следующем номере.
— Опять эти мелодраматические интонации! — Мадлон стряхнула пепел
в нечто, воспроизводящее очертания штата Техас. —
Флэш
не публикует
таких длинных статей. — Она принялась листать страницы.
Либерти задержала дверь носком ноги:
— Завтра в полдень я сдам остальное. — Дверь захлопнулась.
Она преодолела бегом последние два квартала Шестой авеню, чтобы успеть к
десяти часам в
Кафе Рю де ля Пэ
в отеле
Сент-Мориц
. За столиками на
открытом воздухе сидели бизнесмены и туристы, а внутри скучал у окна один-
единственный человек, рядом с чашкой которого лежал кожаный кошелек. Он
аккуратно отпивал по глоточку кофе с молоком, отставив мизинец.
Бруно Верньер-Планк предупредил ее по телефону на безупречном английском,
что сможет уделить ей всего несколько минут — в десять тридцать его ждут в
музее
Метрополитен
, где он будет давать консультации по поводу новой
экспозиции
Американцы в Париже
. Либерти подошла к столику, представилась и
сразу перешла к делу:
— Генри Мур, Бранкузи и Китсия Рейсом сделали, пожалуй, больше всех
остальных художников двадцатого века для того, чтобы поднять спрос на
современную скульптуру и ее стоимость. Как вы прокомментируете отношение
мисс Рейсом к связи между искусством и деньгами?
— Эта связь перед вами. — Он чуть заметно поклонился. Сама она не
помышляет о деньгах, а только принимает чеки. Он ехидно улыбнулся.
Либерти мысленно сравнила его с фигуркой в швейцарских часах: твердость,
точность, высокая цена.
— Правда ли, что вы скупаете работы мисс Рейсом потому, что в свое
время, как бы это выразиться... владели ею самой?
Он приподнял бровь и подлил себе в кофе горячего молока.
— Я действительно давно знаком с Китсией Рейсом...
— Сколько вы заплатили за первую приобретенную вами работу
Китсии? — Она подбодрила его очаровательной улыбкой.
— Ни сантима. Я вообще не плачу за ее работы.
— Не могли бы вы уточнить, на каких принципах строится ваше
сотрудничество? — Либерти достала свой
Кэмел
. Месье Верньер-Планк
поднес к ее сигарете огонек тонкой серебряной зажигалки размером с ее
мизинец.
— Когда она уехала на Звар, мне перешло все, что осталось в ее квартире
на острове Сен-Луи. С тех пор я беру ее работы на реализацию и живу с
процентов.
— Кто же знал тогда, что на нее стоит обратить внимание?
— Я, мадемуазель. — Он опять поклонился.
— Итак, вы держите в поле зрения все ее работы?
— Да, — ответил он не совсем уверенно.
— Может быть, не все, месье Верньер-Планк?
— Еще кофе, мадемуазель? — Либерти отказалась. — Некоторые
произведения я не могу продать без ее разрешения.
— Какие?
— Например, цикл
Кассандра
, а также некоторые другие.
— Где они экспонируются?
— Сейчас припомню. — Он приложил палец к виску, и Либерти обратила
внимание на его запонки из розового мрамора уж не оригинальное ли изделие
Китсии? — Здесь, в
Саду скульптуры
, на Зваре, в художественном музее
Кимбэлла в Форт-Уорте, в парижском
Бобуре
, в вашингтонской Национальной
галерее, в частных коллекциях по всему миру. Одна, кажется, есть у ее
дочери.
— Вы знакомы с ее дочерью?
— Разумеется.
— Действительно ли тот, кто купит картины Китсии, не может их
перепродать по собственному усмотрению?
— Вы очень хорошо осведомлены, мадемуазель. Нет, не может. Это
специально оговорено.
— Как именно? — Либерти затушила сигарету.
— Если владелец изъявляет желание продать скульптуру, нам принадлежит
право первого выбора.
— Почему такая толстая броня?
— Броня? Очень остроумно! Потому что у Китсии есть давние партнеры,
которых она не хочет подводить.
— Кажется, с одним из них я только что познакомилась, — сказала
Либерти с усмешкой.
Если кабинет Арчера Ренсома напоминал Страну чудес зимой, то кабинет Раша
Александера больше походил на Черный лес: ковры, стены, плюшевые гардины —
все было выдержано в темно-зеленых тонах, а мебель обита темно-коричневым
вельветом. Либерти также удивило отсутствие стола: Раш сидел в кресле в
стиле Ле Корбюзье, перекинув ногу через стальную трубку, игравшую роль
подлокотника. При ее появлении он поднялся, как кобра из корзины —
стремительно и бесшумно.
Она подала ему руку.
— Не могу выразить, какое это для меня удовольствие — снова с вами
увидеться! — Раш усадил ее на диван, а сам уселся в кресло напротив и
опять перебросил ногу через подлокотник.
Этой позой он как будто демонстрировал собеседнику свою доступность.
Оглядевшись, Либерти спросила:
— Где же ваш стол руководителя? У Ренсома я заметила пюпитр в стиле
Людовика Пятнадцатого — вам неплохо бы заиметь что-либо подобное.
— Восхитительная наблюдательность, но я предпочитаю переносной столик.
В детстве у меня вообще не было стола, впрочем, как и всего
остального, — и я научился удерживать книги и тетради на дощечке. Так
возникла привычка, которой я верен до сих пор. К тому же письменный стол
стесняет движения. А вы сегодня еще очаровательнее! И эта мини-юбка — как
смело!
— Не смелее того, что было вчера на вашей дочери. Кстати, она уже
пришла в себя?
Раш пристально посмотрел на гостью:
— Она в полном порядке, но, боюсь, не сможет с вами встретиться, как
планировалось...
Либерти молча достала блокнот. Вопросы, заготовленные вечером в понедельник,
в сегодняшнем интервью казались неуместными — подробная статья о матери и
дочери с использованием сплетен превратилась в семейную сагу с интригующими
интимными подробностями. Она откашлялась.
— Хотите воды? — Раш, словно зачарованный, смотрел на ее бумаги, и
Либерти не сомневалась, что он отлично разбирает написанное.
Открыв чистую страничку, она решительно произнесла.
— Что вы хотите мне сообщить?
— О, это совершенно новый подход к делу!
— Я о
жутких сестренках
. Кажется, так вы их назвали на прошлой
неделе? У меня сложилось впечатление, что вы хорошо знакомы и с матерью, и с
дочерью...
С момента своего возвращения со Звара Либерти чувствовала себя, как на
американских горках
: головокружительные взлеты, падения в бездну, резкие
повороты, грозящие членовредительством. Интервьюировать Раша — не на сухие
деловые темы, а по личному поводу — было все равно что встать в
разогнавшейся коляске
американских горок
в полный рост.
Раш усмехнулся и не спеша набил трубку табаком:
— Вы правы, хотя с Китсией я не виделся уже много лет, да и не я один.
— Зато я виделась.
Кивнув, Раш указал ей на несколько пачек сигарет, разложенных на столе, и
Либерти потянулась к
Кэмелу
. Манеры хозяина производили на нее сильное
впечатление, как и его хобби; он коллекционировал старинные русские иконы и
картины великих мастеров — от Рембрандта до Раушенберга, пробегал по четыре
мили в день и говорил на семи языках. Она как будто владела фактами, но если
разобраться, знала о нем до смешного мало.
— Насколько я понимаю, Кит должна быть ободрена прогрессом
Последнего
шанса
. А в каком восторге ваша дочь!
— Я бы предпочел не поднимать сейчас эту тему и дождаться пресс-релиза.
— Вот как? А мне казалось, что все это — дело ваших рук!
— Ошибочное впечатление. Мне бы вообще не хотелось, чтобы моя дочь
снималась в кино. К тому же с этим фильмом связано чересчур много
отрицательной рекламы, да и с ней самой тоже. Для
Рейсом энтерпрайзиз
это
не лучшая ситуация.
— Пожалуй... — Либерти была совершенно сбита с толку.
— Боюсь, при всей своей опытности Кит проявляет чрезмерную наивность в
общении с прессой. Ей недостает хватки. которая есть у ее матери.
— Разве существует другой способ замять историю со смертью на съемочной
площадке? — Либерти торопилась перейти к интересующей ее теме и заранее
волновалась.
— По-моему, да.
— А как насчет вашего романа с Монетт Новак?
Либерти думала застать его врасплох, но Раш так широко улыбнулся, словно она
польстила ему своим намеком.
— Никак. Я встретился с мисс Новак один-единственный раз. Невероятно,
чтобы я произвел на нее такое сильное впечатление, от которого она...
— Как бы вы прокомментировали нападение миссис Новак на Кит Рейсом во
вторник? — Либерти была довольна тем, что ее голос звучит как обычно.
Притворяясь, будто не знает ответов на свои вопросы, она могла заставить
Раша поскользнуться.
— Что ж, ничего удивительного. Все матери души не чают в своем
потомстве. — Он пренебрежительно махнул рукой, словно давая понять, что
не очень-то верит во всю эту историю.
— То есть вы считаете...
— Что все это блеф.
Она не стала показывать, как он ее разочаровывает, и, вскочив, произнесла
жизнерадостным тоном:
— Не возражаете, если я пройдусь по кабинету? Человека можно понять по
тому, что он вешает на стены.
— А вам хочется меня понять?
— Может быть...
Внимание Либерти тут же привлекли несколько больших фотографий в рамках,
вывешенных вдоль зеленой стены на уровне глаз. Это были студийные работы,
возможно, выполненные профессиональной аппаратурой, и они добавляли к облику
Раша Александера немало нового. Похоже, Эбен был прав: Раш действительно
питал противоестественную слабость к своей дочери, причем до такой степени,
что этого было уже не скрыть. Фотографии были не из тех, что вывешивает
обычный папаша, гордый своим творением. Перед Либерти висели иллюстрации к
Лолите
в увеличенном масштабе. Ей впервые стало жаль Раша.
— Ну, что вы о ней скажете?
Она через силу засмеялась. На память пришли слова Пирса:
Только не подлетай
к потолку...
— Фотогеничная девушка, — пробормотала она и перешла к фотографиям
самого Раша, где он был снят с известными бизнесменами, и в частности с
Арчером Ренсомом. Везде он выглядел одинаково: хорошо одет, сдержан,
неулыбчив. Лишь на одной из фотографий рядом с ним стояла красивая женщина
средних лет. Услышав звук открываемой двери. Либерти оглянулась — официант
вкатил в кабинет тележку с чаем и двумя вдетыми в бронзовые кольца
салфетками. Эти приготовления не вызвали у нее особого энтузиазма. Она снова
взглянула на фотографию и только тут узнала в женщине Китсию.
Официант тем временем расставлял тарелки на маленьком столике в углу:
толстые куски ростбифа, вареная морковь, запеченный картофель, здесь были
два краба с мягкими панцирями, горка зеленого горошка и яблоко под зеленым
соусом.
— Я велел своему секретарю заранее выяснить, что вы любите, —
любезно заметил Раш.
— Вот это да! — Либерти наградила его подобием улыбки.
От такого внимания ей стало еще больше не по себе. Раз он знает о ее
слабости к мэрилендским крабам, то не ведомы ли ему и другие ее грешки?
Раш отпустил официанта и пододвинул ей кресло.
— Надеюсь, вам понравится праздничный ленч. С днем рождения,
Либерти! — Он уселся напротив и взмахнул салфеткой.
Она заметила, что на его тарелке всего по четыре: четыре куска ростбифа,
четыре морковки, четыре картофелины.
— Что за смысл в четырех? — поинтересовалась она.
Он улыбнулся, продолжая кромсать ростбиф:
— Вы и вправду потрясающе наблюдательны. В детстве у меня всегда было
по четыре шоколадки на целый день. Мне не хочется забывать, что в свое время
я обходился малым. Как видите, не вы одна пережили тяжелое детство.
— Вижу, — ответила она бесстрастно и направила вилку на краба.
— Надеюсь, вы не страдаете отсутствием аппетита, тем более в свой день
рождения, не принадлежите к числу странных женщин, косо глядящих на еду как
таковую? Скажем, моя дочь... Вот кто любит поесть! Иногда мне кажется... —
Он задумался. — Кажется
...Закладка в соц.сетях
