Жанр: Любовные романы
Первородный грех Книга 2
...шь это?
Его лицо прямо-таки светилось от восторга. На их свадьбе не было никого из
знакомых — ни боевых товарищей Шона, ни подруг Мерседес из Саградо Корасон.
Она даже своим родителям не отправила телеграмму, потому что Шон посоветовал
ей на следующей неделе самой съездить в Сан-Люк и лично все им рассказать.
Вцепившись в его мускулистые руки и глядя ему в лицо, она вдруг остро
осознала, как, в сущности, одиноки они были и как сильно зависели друг от
друга.
— Поставь меня на землю, дурачок, — смеясь сквозь слезы,
проговорила Мерседес.
— Весь мир теперь наш! Только наш! — пропел Шон, улыбаясь ей
белозубой улыбкой.
Проходившая мимо старушка остановилась и тоже улыбнулась.
— Что, ребятки, только что поженились?
— Да, мамаша, — сказал он, опустив наконец Мерседес, но продолжая
обнимать ее. — Мы только что поженились. И теперь у нас медовый месяц!
— Вы такая красивая пара! — проговорила старушка, уставившись на
них добрыми глазами. — И такие молодые, такие здоровые. Да благословит
вас Господь. Будьте счастливы. А ты в отпуске, солдатик?
— Да, — кивнул Шон.
— И когда же снова на фронт?
— Завтра, — ответил он, мрачнея.
Старая женщина покопалась в своей котомке, что-то выудила оттуда и сунула
Шону в руку. Это были дешевые деревянные четки.
— Они защитят тебя, — доверительно шепнула она. Молодые
отправились обедать в отель
Палас
, где, объединив свои финансовые ресурсы,
сняли на одну ночь шикарный номер. Это был великолепный, построенный в
девятнадцатом веке отель, своей белизной и богатыми украшениями напоминавший
роскошный свадебный торт. Из его окон открывался замечательный вид на
площадь Каталонии, островок изящества и красоты среди унылой серости и
однообразия войны.
В ресторане на белоснежных скатертях лежали серебряные приборы, на столах
стояли вазы с цветами. Официанты обслуживали их, как членов королевской
фамилии, подавая скудную еду и дешевое вино с такой церемонностью, что обед
показался им настоящим пиром.
Правда, им было все равно, чем их угощают. Они неотрывно смотрели друг другу
в глаза, в которых видели лишь бесконечное взаимное обожание. И ничего
больше.
А после обеда они занялись любовью на огромной кровати, и ее тело выгибалось
под ним с такой всепоглощающей страстью, какой прежде ей еще не доводилось
испытывать.
Вечером Шон повел Мерседес в
Метрополь
на новый фильм с участием Чарли
Чаплина. Он уже смотрел эту картину и заявил, что в жизни не видел ничего
смешнее. Особая атмосфера кинозала живо воскресила в Мерседес воспоминание
об умершем восемь лет назад деде. Когда она в последний раз приезжала в
Палафружель, его кинотеатр
Тиволи
был закрыт. Мерседес вспомнила, как
умирал ее дед — всеми брошенный, больной, жадно хватающий ртом воздух.
Уставившись на мерцающий экран, она с грустью слушала веселый хохот публики.
Вот и жизни людей, подумалось ей, подобны кадрам кинопленки, лишь на
мгновение вспыхивающим в кромешной мгле. Крохотная фигурка забавного
человечка, зажатого между гигантскими зубьями шестерен сошедшего с ума мира,
сначала рассмешила ее до слез, а потом она обнаружила, что плачет по-
настоящему.
Они покинули кинотеатр еще до окончания сеанса и, обнявшись, побрели вдоль
проспекта Рамблас к бульвару Маритимо. Мерседес положила голову на плечо
Шона и полуприкрыла глаза. Она пребывала в каком-то оцепенении, чувствуя,
как ноет сердце от смешанного ощущения безграничного счастья и необъяснимой
тоски.
Она знала, что никогда не сможет забыть этот день, что до самой старости
будет с волнением и трепетом вспоминать события сегодняшнего дня и крепкое
тело Шона, которое обнимали ее руки. Она знала, что то, что было у них
сейчас, они уже никогда не смогут обрести снова.
Они остановились возле монумента Колумбу, который, стоя на высоченной
колонне, бронзовым перстом указывал в сторону Нового Света. Шон устремил
взор в безбрежную даль моря.
— Вот отсюда и начиналась дорога в Америку Четыре с половиной столетия
назад, — сказал он, затем прочитал надпись на монументе: —
В 1492 году
Колумб переплыл океан
— Мне бы надо домой. Покормить кроликов, — проговорила Мерседес.
— Только не в медовый месяц, — запротестовал Шон.
— Но они проголодались.
— Я тоже. По тебе.
Она улыбнулась, и они пошли назад, в отель
Палас
У них был великолепный номер с лепными потолками и мебелью, сохранившейся с
лучших, более благородных времен. Они разделись и нырнули в постель.
Голодными глазами Шон пожирал ее обнаженное тело. Изящный изгиб спины;
плечи, по которым рассыпались черные локоны. Треугольник волос внизу живота,
такой идеально ровный, словно он был нарисован художником-миниатюристом.
Полусферы высоких грудей, вздрагивающих при каждом ее движении Заострившиеся
соски...
— Неужели ты действительно моя жена? — с восторгом произнес он.
— Если верить тем замызганным клочкам бумаги, то да, — улыбнулась
Мерседес.
— В твоих словах не чувствуется уверенности.
— Не сомневайся, я действительно твоя жена. И, если ты вздумаешь с кем-
нибудь еще покувыркаться в сене, я тебе, как сказал тот чиновник, живо жопу
надеру. Уж в этом не сомневайся.
— Я вовсе не собираюсь ни с кем кувыркаться, дорогая. — Шон
погладил ее точеное бедро, любуясь упругой, гладкой, как мрамор, попкой.
Фигура этой женщины была безукоризненна, совершенна. Он принялся с трепетом
разглядывать ее миниатюрную ножку, словно держал в руках произведение
искусства. У нее были тонкие, длинные пальцы с перламутровыми ноготками.
Вдоль ступни бежала извилистая голубая венка.
— Красивая нога? — спросила Мерседес.
— У тебя все красивое.
— И у тебя. А это особенно. — Она положила голову ему на живот и
стала ласкать его член, который, мгновенно отреагировав на ее прикосновения,
начал быстро увеличиваться у нее в руках.
— Чтобы трогать меня во всех местах, ты должна сначала стать моей
женой, — чуть охрипшим голосом пробормотал Шон.
— А я уже ею стала. И теперь эта могучая колонна принадлежит
мне. — Мерседес игриво взглянула на его напрягшийся член. —
Пожалуй, на ее вершину можно было бы поставить маленькую статую Колумба. Вот
сюда.
— А это не создаст тебе некоторых неудобств?
— Зато как впечатляюще будет выглядеть! И табличку прикрепим с
надписью. Золотыми буквами.
— Какой еще надписью? — засмеялся он.
Она заговорила по-английски:
—
В 1938 году мною была дефлорирована Мерседес Эдуард Баррантес
.
— Как-то не очень, — сказал Шон. — И что за
дефлорирована
?
Где ты откопала это слово?
— В словаре. Оно соответствует испанскому deflorar и означает то же
самое: разорвать цветок. Ты разорвал меня, да?
— Правильно говорить не разорвать, а сорвать.
— Co-рвать, — поправилась Мерседес. — Дурацкий язык.
— Хотя согласен:
разорвать
звучит больнее.
— Боль тогда была ужасная.
— А сейчас не больно?
— Сейчас нет. — Она снова переключилась на испанский. —
Расскажи мне о Западной Виргинии.
— Я же тебе уже рассказывал... То... как ты мне делаешь... это очень
приятно...
— Я хочу услышать не о забастовках и маршах протеста. Расскажи мне,
какая она, эта твоя Западная Виргиния. Как там живут люди. Какие у нас будут
друзья. Где мы будем жить. Чем заниматься.
— Ну, там красиво... Горы, леса, реки... А люди... они...
— Продолжай, продолжай. — Ее пальцы все еще ласкали его. Он
блаженно застонал.
— Мерче, или ты прекратишь делать это, или не проси меня ничего
рассказывать.
— Почему? Ты ведь сам сказал, что тебе приятно.
— Ты меня отвлекаешь.
Мерседес прикоснулась губами к головке члена, затем, закрыв глаза, медленно
взяла его в рот.
— О-о Боже, — прошептал Шон.
Она все глубже втягивала в себя твердый, горячий пенис, чувствуя солоноватый
привкус разгорающейся страсти. Ее сердце переполнялось наслаждением от
безграничной нежности, которую она испытывала к Шону, и от власти, которую
она над ним имела.
Закрыв лицо руками, он выгнулся ей навстречу. В этот момент она целиком и
полностью владела его душой и телом. Никакой гражданский или религиозный
обряд не смог бы сделать его столь всецело принадлежащим ей. И вне этого
яркого момента любви не существовало ничего, все остальное не имело
значения, лежало во мгле, было неопределенно, временно, бессмысленно.
Непреходящей была только их любовь.
Мерседес сосредоточилась на том, чтобы, давая ему наслаждение, получать
удовольствие самой. Она почувствовала, как напряглась у нее во рту его
плоть, услышала, как его дыхание сделалось хриплым и прерывистым. И вот он
уже, не в силах больше терпеть эту сладостную муку, резко схватил ее за
руки, пытаясь высвободиться из безумного плена ее нежных губ.
— Мерседес! — задыхаясь, взмолился Шон. — Хватит! Остановись!
Она откинулась на спину. Он лег сверху и, содрогаясь всем телом, вошел в
нее.
— О Боже, Боже...
У него из груди вырвался протяжный стон, и Мерседес почувствовала, как в нее
изливается мощная струя горячей спермы. И в ту же секунду она испытала
неистовый, неудержимый оргазм. Однако она не издала ни звука, а лишь изо
всех сил стиснула зубы и закрыла глаза. Все ее существо было охвачено каким-
то животным стремлением обладать этим человеком, вобрать его в себя,
целиком, навсегда. Но даже тогда, когда стал утихать шквал эмоций, она
продолжала поднимать и опускать таз, не давая остановиться и Шону, пока в
них обоих вновь не начала разгораться страсть и их движения не слились в
согласованном, стремительно нарастающем ритме любви.
Глаза Мерседес затуманились, на ее лице блуждала отрешенная улыбка. Она
подняла нога и сильнее развела бедра, чтобы он мог глубже войти в нее.
Прошлое, будущее — все потонуло в темноте. Все потеряло смысл. Только этот
момент — и ничего больше не надо. Только этот момент — навсегда.
Мерседес протянула вниз руку и дотронулась до скользкого члена, двигающегося
вниз и вверх. Ее пальцы крепко сжали тугую плоть, не давая Шону погрузиться
в нее, затем чуть разжались, но лишь настолько, чтобы он с трудом мог
протискиваться к ее влагалищу.
Глядя на его лицо, она поняла, что открыла для него совершенно новый мир.
Зрачки Шона расширились, сделавшись такими огромными, что его глаза стали
казаться черными. На напрягшихся плечах вздулись вены, смуглая кожа
заблестела от пота. Он лежал на ней, но полностью подчинялся ее воле, ибо
только она могла увести его за пределы условностей и подарить ему то, чего
он никогда не знал и о чем даже не догадывался. Он выглядел явно
озадаченным, почти испуганным.
Мерседес сильнее сомкнула ладонь, еще более затрудняя его движения,
чувствуя, как отчаянно продирается он, преодолевая возведенную ею преграду.
Она как бы бросала вызов его силе, подстегивала его. Но вскоре у него на
шее, словно сведенные судорогой, напряглись жилы, и Мерседес поняла, что
сейчас он снова кончит.
Она разжала пальцы, и Шон рухнул на нее всем телом, вновь извергая в нее
потоки тепла и наслаждения. На этот раз она уже не пыталась сдержать свои
эмоции, и тишину полупустой комнаты разорвал ее сладострастный стон.
Совершенно обессилевшие, они неподвижно лежали на кровати и смотрели, как
вечерние сумерки сменяются ночной тьмой. Небо постепенно темнело. Появились
первые звезды. Мерседес думала о том, что утром он должен будет возвращаться
на фронт, и тихо плакала.
Когда стало совсем темно, они включили свет. В отделанной мрамором ванной
комнате стояла огромная, на гнутых ножках, ванна. Они наполнили ее горячей
водой и стали мыться.
— На следующей неделе поеду в Сан-Люк, — сказала Мерседес. —
Надо сообщить родителям, что мы поженились.
— Думаешь, они рассердятся?
— Не знаю. Мне все равно. Меня больше волнует твое возвращение на
фронт. Я так боюсь за тебя. А тебе бывает страшно?
— Бывает иногда, — признался Шон.
— Это хорошо. Это убережет тебя от необдуманных поступков.
— Я не совершаю необдуманных поступков. Знаешь, я помню то время, когда
война больше походила на воскресную прогулку. Ей-богу. Люди уезжали из
Барселоны на выходные, прихватив с собой жен, корзины с закуской и выпивку.
Сделают несколько выстрелов по врагу, а в понедельник возвращаются на
работу.
— И ты тоже считал, что это всего лишь пикник, верно? — Она выжала
губку на его поросшую темными волосами грудь. — Ты, виляя хвостом,
примчался сюда из Западной Виргинии, в надежде подстрелить нескольких
капиталистов. Так, скуки ради.
Шон грустно улыбнулся.
— Может быть, ты и права. Но вначале действительно все было очень
здорово. У нас царил дух товарищества. Нам казалось, что мы делаем нужное
дело. Теперь все изменилось. Все превратилось в какой-то бардак. — Он
дотронулся до ее груди. — Ты такая красивая. И я так люблю тебя. Ты для
меня единственная женщина на земле.
— Жаль, что ты должен уезжать. Жаль, что не можешь бросить все это.
— Через несколько месяцев война все равно закончится. Да что мы в самом
деле! Забрались в ванну и не нашли ничего лучшего, как только завести
разговор о смерти?
— Так ведь мы поженились в военное время.
— Брось ты, Мерче. Давай лучше выберемся из этой лохани и сообразим что-
нибудь поесть.
— Не знаю, голодна ли я. — Она устремила на него взгляд своих
черных глаз и осторожно спросила: — Как ты думаешь, мы могли бы еще разок
заняться любовью?
— О, черт, — застонал Шон. — Честно говоря, я не уверен.
Мерседес под водой протянула к нему руку. Его член был мягким,
расслабленным, однако, как только она стала его поглаживать, он начал
твердеть и подниматься.
Шон наклонился вперед и поцеловал ее в губы.
— Господи, — прошептал он. — Ты меня поражаешь, Мерседес!
— Раз уж у нас такой короткий медовый месяц, надо сделать его
незабываемым. Мне нравится это название — медовый месяц.
— Мне тоже. Много-много сладких ночей.
— Только одна сладкая ночь.
— Я никогда не думал, что секс может быть таким.
— Секс для того и существует, чтобы дарить влюбленным наслаждение.
— Да...
— А ты мне вначале показался жутким бабником, — призналась
Мерседес, крепче сжимая его пенис.
— Но такой женщины, как ты, я никогда не встречал.
— Такой распутной?
— Такой раскованной.
— Это потому, что мне нравится заниматься любовью с моим чудесным
мужем. И я считаю это нормальным. Мы, женщины Каталонии, вообще чувствуем
себя свободными от предрассудков. Разве ты не знал?
— Похоже, я начинаю в этом убеждаться, — произнес Шон, лаская ее
соски и заставляя ее дрожать от удовольствия.
— Ах-х-х... Я так хочу тебя, любимый. Я хочу, чтобы ты поцеловал меня.
Прямо сейчас. Здесь. Поцелуешь?
Он, ни слова не говоря, кивнул. Мерседес выскользнула из воды и села на край
ванны. Одну ногу она положила Шону на плечо и притянула его к себе.
— Я хочу, чтобы ты запомнил это. Навсегда, — держа его голову в
ладонях и глядя сверху вниз ему в глаза, сказала она. — Хочу, чтобы ты
никогда не забывал, как сильно я люблю тебя.
— Я не забуду. Никогда.
Он придвинулся ближе, его язык скользнул между складок половых губ. Мерседес
застонала. Ее нога медленно поглаживала его мускулистую спину. Ей было
необходимо, чтобы он почувствовал ее вкус. Чтобы этот вкус запомнился ему
навсегда. В ней проснулась безграничная грустная нежность к этому человеку.
Ей хотелось приласкать его. Ей хотелось оградить его от беды.
Ей хотелось, чтобы смерть обошла его стороной.
На следующий день он сел в поезд, который должен был увезти его в Таррагону,
увезти на фронт. Неимоверным усилием воли Мерседес заставила себя сдержать
слезы до тех пор, пока состав не тронулся. Ее муж, высунувшись из окна
вагона, махал ей рукой и что-то кричал, пока его голос не потонул в грохоте
паровоза, а он не исчез в клубах белого пара.
Она стояла и выла в толпе таких же воющих женщин, провожавших взглядами
уползающий по двум стальным лентам поезд, оставляющий после себя лишь
пустоту, в которой каждой из них суждено было похоронить свою надежду и свою
любовь.
Октябрь, 1938
Севилья Художник корпел над портретом с тщанием обделенного талантом академика,
после каждого мазка подолгу всматриваясь в позировавшего ему Джерарда.
Они находились во внутреннем дворике дома Массагуэров в Севилье. Джерард
сидел на стуле с высокой спинкой, закинув ногу на ногу и положив руки на
колени. Художник — его звали Камилло Альварес — устроился напротив него. Они
оба молчали.
Джерард считал Альвареса третьесортным мазилой, и каждый раз, когда его
взгляд случайно падал на полотно, он невольно морщился. На портрете
Альвареса он был похож на деревянного болвана с выпученными глазами. Точно
так же этот художник изобразил и Франко.
На том, чтобы заказать Альваресу портрет, настояла Мариса, а с тех пор как
умер Альфонсо, Джерард просто не мог ей ни в чем отказать. Она так и не
оправилась от этой страшной трагедии. Поскольку сегодня была пятница, она
обязательно поедет на кладбище, чтобы положить на могилу сына свежие цветы.
А потом весь вечер проплачет. И за субботу и воскресенье раз пять — семь
сходит в церковь.
Воспоминания о смерти мальчика черной тенью вползли в душу Джерарда, еще
более углубив недавно появившиеся у него возле уголков рта морщины.
Художник осторожно покашлял.
— Вас что-то смущает? — спросил Джерард.
— Ваше лицо, сеньор Массагуэр.
— Что?
— Выражение лица. Вы — я извиняюсь — начинаете хмуриться.
Джерард заставил себя расслабиться.
— Так лучше?
— Теперь глаза. Не надо смотреть так мрачно. Будьте любезны, поднимите
чуть-чуть взгляд.
Джерард подчинился. То, что неподвижное сидение на стуле превратится для
него в настоящую пытку, он понимал с самого начала. Уставясь невидящими
глазами на фонтан, Джерард стал думать о человеке, который этой осенью все
чаще и чаще занимал его мысли. Мерседес Эдуард. Его дочь.
Моя дочь
— так в
последнее время он называл ее, чувствуя, как при этих словах начинает
учащенно биться сердце.
Его ребенок.
С тех пор как не стало Альфонсо, Джерарда постоянно преследовала навязчивая
идея, что, возможно, и Мерседес тоже умерла. Но она не умерла. Она была
жива. И доказательство тому лежало у него в кармане.
Это было донесение, полученное от националистской шпионской сети в
Каталонии. Собрать информацию о Мерседес Эдуард он несколько недель назад
поручил одному полковнику разведслужбы, поставив ему за это ящик
шотландского виски. И вот вчера пришел ответ.
Джерард посоветовал полковнику начать с Сан-Люка, не зная, что Мерседес не
появлялась там с осени 1936 года. Однако, несмотря на это, шпики быстро сели
ей на хвост. Каталония была буквально нашпигована всевозможными
информаторами и агентами, и действовали они очень умело. В донесении,
аккуратно напечатанном на нескольких страницах, содержалась масса бесценной
информации. Были здесь и весьма неприятные откровения.
Джерард вспомнил об их давнем разговоре в ресторанчике
Лас-Юкас
. Вспомнил,
как по-детски честно заявила ему Мерседес, что будет с оружием в руках
защищать Республику. А ведь он предупреждал ее тогда. Он недвусмысленно ее
предупреждал. Но разве ж ее переубедишь! Вот уж действительно — его семя!
Как сказала, так и сделала. Такая же упорная, как и он сам.
В 1936 году она вступила в ряды ополченцев и бок о бок с городскими
оборванцами, кондукторшами автобусов и работягами принимала участие в боевых
действиях в Арагоне.
Она с оружием в руках сражалась против генералиссимуса. Скоро начнутся
массовые чистки, и ходят слухи, что Франко собирается посадить в тюрьму или
казнить каждого, кто осмелился поднять на него руку.
Только за одно это преступление Мерседес ожидали лагеря или расстрел. Но в
отчете из Каталонии имелась и более серьезная информация. Гораздо более
серьезная.
Утверждалось, что под Гранадосом она застрелила раненого военнопленного. В
голову, в упор. На глазах у многочисленных свидетелей. Некто Хуан Рамон
Рамирес, переметнувшийся к националистам, заявил, что лично видел, как
Мерседес Эдуард совершила это убийство.
За такое вполне могли и повесить. Совершенно бесстрастно Джерард рассудил,
что после окончания войны военному трибуналу Франко потребуется множество
свидетельств злодеяний
красных
, дабы хоть как-то оправдать зверства самих
националистов. И подобного рода заявления — не важно, являются они
правдивыми или нет — не останутся без внимания. А при необходимости
свидетели всегда найдутся. Месть генералиссимуса будет беспощадной.
И надо же было Джерарду самому привлечь внимание националистской разведки к
Мерседес!
Альварес снова покашлял.
— Прошу прощения, сеньор Массагуэр..
— Что еще? — рявкнул Джерард.
— Лицо...
Джерард вновь придал своему лицу спокойное выражение.
Конечно же, они понятия не имели, кто была эта девушка. Вернее, он так
считал. И с 1937 года она уже не принимала активного участия в боевых
операциях, хотя и помогала по-прежнему Республике — работала санитаркой в
больнице Саградо Корасон, переименованной на революционный манер в лазарет
имени В.И.Ленина.
Но окончательно добила Джерарда информация о том, что Мерседес только что
вышла замуж.
Вышла замуж
— разумеется, в соответствии с состряпанным на скорую руку
свидетельством, выданным республиканскими бюрократами, которое после войны
гроша ломаного не будет стоить. Но что действительно испугало Массагуэра,
так это то, что она выбрала себе в мужья иностранца, американского
добровольца по имени Шон Майкл О'Киф.
При мысли о Шоне О'Кифе Джерард начинал испытывать мучительную боль в
сердце. Информация об этом человеке была крайне скудной. Двадцать восемь
лет. Шахтер из Западной Виргинии. Адрес неизвестен. Авторами отчета он
характеризовался как убежденный большевик и храбрый боец. В
интернациональных бригадах О'Кифу было присвоено звание капитана.
Интербригады уже не принимали участия в боях, и в следующем месяце
иностранные добровольцы должны были быть отправлены по домам.
А это значило, что Мерседес, его единственный ребенок, его плоть и кровь,
его будущее, очень скоро могла покинуть Испанию вместе со своим
новоиспеченным мужем-американцем.
От такой перспективы Джерард пришел в ужас. Если она уплывет на другой край
света, прежде чем он разыщет ее, она, возможно, будет потеряна для него
навсегда! И в то же время, если она останется в Испании, ее ждет смерть.
Альварес вытащил из кармана жилетки серебряные часы и посмотрел на
циферблат.
— С вашего позволения, сеньор Массагуэр, сеанс окончен.
— Прекрасно.
Джерард встал и подошел к холсту. Портрет был почти закончен. Отвратительная
работа! Он знал, что после смерти сына сильно постарел, что его лицо стало
более обрюзгшим и печальным, что его когда-то густые волосы начали редеть и
их уже тронула седина. Но ведь не до такой же степени! Нет, этот опухший
урод с окаменевшим взглядом не похож на него!
Сделав несколько нейтральных замечаний, он оставил художника собирать краски
и кисти.
Джерард прошел в свой кабинет и сел к столу. Что же ему делать с Мерседес?
Как же ее уберечь? Прежде всего необходимо прибыть в Каталонию с авангардом
войск и постараться быстро ее отыскать. Сделать все возможное, чтобы
оградить ее от любой опасности. У него было влияние, и, что особенно важно,
у него были деньги. Так что сделать он мог немало.
Особенно если ему удастся заранее подготовить почву.
Он снова развернул страницы отчета и принялся их изучать. В документе
имелась также и информация о Франческе и Кончите Эдуард. Кузнец, как и
предполагал Джерард, с самого начала активно помогал республиканцам. Он
занимал должность директора военного завода в Жероне и, без со
...Закладка в соц.сетях
