Жанр: Любовные романы
Первородный грех Книга 2
...я когда-нибудь забуду его? Если я выйду отсюда, первое, что сделают
легавые, — это попросят меня составить твой фоторобот...
— Если твоя мать не заявит в полицию, ты будешь жить.
Иден изучающе посмотрела на его лицо. Она давно уже пришла к выводу, что
этот человек если и не полный идиот, то, по крайней мере, с порядочным
сдвигом. Но порой в нем чувствовалась какая-то странная спокойная
уверенность в себе. Он держался как мужчина, который многое повидал и многое
сделал на своем веку. Или как мужчина, который много думал.
— А ты самонадеянный, — с иронией произнесла Иден.
Вокруг его глаз и рта проступила паутина морщинок, и невозможно было понять,
то ли перед ней стоит вполне зрелый человек с телом юноши, то ли
двадцатилетний парень с лицом потрепанного жизнью мужчины.
— Пока все шло гладко, — сказал он.
— Не так уж это было и трудно, — пренебрежительно заметила
она. — Тебе не пришлось отбивать меня у команды телохранителей.
— Чтобы подобраться к тебе, я потратил немало времени, — спокойно
проговорил Джоул.
Иден разломила булочку и положила на нее сыр и кусочек груши.
— О да. Ты долго меня выслеживал, верно? А в тот раз, когда ты устроил
мне засаду в каньоне Лорель, что тебе надо было от меня?
Выражение его лица чуть заметно изменилось.
— Просто я хотел встретиться с тобой с глазу на глаз.
— Зачем? — Она откусила кусочек булочки.
— Чтобы посмотреть, какая ты.
— Но зачем? И почему именно я? Что я тебе сделала?
— Может быть, ты сама когда-нибудь поймешь.
— Да что, черт возьми, все это значит? А? Ты, помнится, тогда что-то
сказал мне... Ты сказал:
Извиняться уже слишком поздно
. Что ты имел в
виду?
— Ничего.
— Я что, должна была что-то сделать? Почему ты выбрал именно меня?
Оставив ее вопрос без ответа, он взялся за ручку двери.
— Ты служил во Вьетнаме? — ни с того, ни с сего спросила Иден.
Он медленно обернулся. Его лицо стало пугающе злым. Она с трудом проглотила
ставшую вдруг сухой, как придорожная пыль, пищу, которую в этот момент
жевала.
— Я просто догадалась... — поспешно добавила Иден — В тот день
тебя видел Педро. Он сказал, что ты подкрадывался ко мне, как прошедший
специальную подготовку солдат. — Глаза Джоула теперь уже сверкали
бешенством. — Послушай, не бери в голову, — тревожно продолжала
она. — Это я так, к слову. Просто, если ты был во Вьетнаме, то мне жаль
тебя...
— Тебе жаль меня?! — каким-то скрипучим голосом выдавил он.
— Я всегда выступала против войны. Участвовала в антивоенных маршах. А
один раз даже чуть не попала яйцом в Никсона. Но я не из тех, кто бросал
дерьмом в наших солдат. Я же знаю, что у тебя не было выбора. Я знаю, что
тебе пришлось пройти через ад. Правда, я...
Ее голос осекся. Джоул буквально испепелял ее взглядом. Она вспомнила его
пугающую силу и необузданный, жестокий нрав.
— Я не нуждаюсь в твоем сочувствии, — прохрипел наконец он. —
Побеспокойся лучше о собственной заднице.
Она притихла. Он порывисто вышел, с грохотом захлопнув за собой дверь.
В нем все кипело от гнева.
Она жалела
его.
Она жалела его.
Чушь собачья! Маленькая, чумазая, наверное, несколько лет не слезавшая с
иглы сучка с грязными спутавшимися волосами смеет говорить ему, что она его
жалеет. Как какого-нибудь калеку. Или умалишенного.
А может быть, так оно и есть? Может быть, она считает, что он сумасшедший?
Сумасшедший. Эта мысль еще больше вывела его из себя.
— Я не сумасшедший! — стиснув зубы, вслух сказал Джоул.
Все, что он сделал, было сделано им с определенной целью. У него имелась на
то веская причина. Его поступки нельзя назвать поступками психически
неуравновешенного человека. Или, того хуже, маньяка. Он тщательно
спланировал каждый шаг. Он вынашивал свой замысел многие годы. Годы! И все,
к чему он стремился, — это справедливость.
А она еще спрашивает:
Почему ты выбрал именно меня?
Выбрал! Как будто у
него был выбор! Как будто у него хоть когда-нибудь в жизни была возможность
выбирать! Неужели она действительно думает, что он какой-то псих? Какой-то
прибабахнутый идиот, который выбрал ее
от фонаря
? Просто ткнул иголкой в
телефонный справочник — и попал в ее имя.
Джоул стоял, задыхаясь от гнева, словно на его горле сжималась чья-то
огромная рука. Он почувствовал, как напрягся каждый его нерв, волосы встали
дыбом, затвердели соски, подвело живот. И все же он любил свой гнев. Любил
ощущение четко видимой цели, которое тот давал ему. Он был его жертвой и его
обожателем. Вот теперь он мог убить ее. Прямо сейчас. Сию минуту.
Он должен спуститься в подвал и...
Он должен спуститься в подвал и... что? Рассказать ей? Объяснить, почему он
все это делает? Поведать ей свою печальную историю?
А потом убить?
Он заставил себя сделать несколько глубоких вдохов и выдохов. Насытившийся
кислородом мозг стал успокаиваться, напряжение спадало. Ярость медленно
покидала его, она как бы выходила из него через до боли сведенные мышцы.
Джоул встряхнул руками, чтобы помочь им расслабиться.
Мир вокруг него снова стал возвращаться в нормальное состояние, комната
приняла свои обычные очертания. Дерево. Камень. Глиняные плитки пола.
В его ноздрях буквально застрял ее отвратительный, тошнотворный запах.
Животный запах. Зоологический запах. В джунглях Вьетнама он и то лучше
следил за собой, чем она там, в подвале. Господи, ну и вонища! Казалось,
этот запах впитался в его одежду, преследовал его, как чувство вины.
Он больше не мог выносить этот смрад. Необходимо было как-то вымыть ее. И
вычистить каморку тоже не помешало бы.
Некоторое время он неподвижно стоял, раздумывая, затем взял ключи от машины
и вышел. Надо было сделать кое-какие покупки.
Толкая перед собой тележку, Джоул не спеша продвигался вдоль стендов
торгового центра, с наслаждением ощущая прохладное дыхание кондиционеров. На
улице сейчас было 107°.
Какой, интересно, у нее размер?
Малый или средний? Очевидно, малый. В конце концов, это не имеет значения.
Все равно никуда выходить в этих шмотках ей не придется.
Он положил в тележку легкий спортивный костюм. Розовый. Пять белых, без
рисунка, футболок. Упаковку из семи простых хлопчатобумажных трусиков. Затем
подумал и добавил еще одну упаковку. В некоторой нерешительности задержался
возле лифчиков. Вспомнив ее маленькие груди, Джоул решил, что она вполне
может обойтись и без этого предмета женского туалета. Он выбрал две маечки
из хлопка с розовыми кружевами.
Двигаясь дальше, он добавил к уже отобранным товарам носки, пару тапочек и
розовую гребенку. И еще розовый пластмассовый обруч для волос, чтобы они не
падали ей на лицо.
В косметической секции Джоул приобрел флакон шампуня, на этикетке которого
были нарисованы травы, три куска мыла, розового, детскую присыпку, бутылочку
одеколона, зубную щетку (тоже розовую) и тюбик пасты
Колгейт
.
Он посмотрел на свои покупки. Кассирша, наверное, подумает, что он пришел в
магазин по поручению жены, которая сейчас не может выйти из дома.
В заключение он положил в тележку еще пару простыней, две наволочки, мешок
для грязного белья и направился к кассе.
Сегодня Иден снова чувствовала себя плохо. Опять невыносимо разболелся
желудок, словно в него засадили нож. Опять начались судороги. И каждый раз,
когда она закрывала глаза, перед ее взором вспыхивали яркие, резкие огни.
Она уже не была на грани самоубийства, как в первые дни. Но все равно ей
было очень плохо.
Иден понятия не имела, что эти страдания связаны с тем, что в ее организме
нарушен химический баланс. Расти Фаган, прочитавший массу литературы по
вопросам наркомании, мог бы рассказать ей, что из-за того, что она в течение
длительного периода вводила себе героин, ее мозг перестал вырабатывать
эндорфины — природные гасители боли. Когда героин перестал поступать, исчез
и барьер между мозгом и естественными болевыми ощущениями, возникающими в
живом организме. А для того чтобы нормализовался химический баланс,
требуется время.
Расти мог бы также объяснить, что ее обмен веществ сейчас многократно
усилился, дабы компенсировать пагубный эффект, оказанный героином на
жизненно важные функции ее организма, который теперь, как сказал бы Расти,
был подобен поднятому из воды винту моторной лодки, взвывшему от внезапного
резкого увеличения скорости вращения.
Но Расти был мертв, а Иден понимала только то, что чувствует себя ужасно и
что от невыносимой боли ей просто некуда спрятаться.
Именно невозможность уйти от этих кошмарных мучений волновала ее больше, чем
тот факт, что она была похищена. С тех пор как мир перестал иметь для нее
большое значение, быть отрезанной от него не казалось ей такой уж страшной
пыткой. Лишь иногда, как бы невзначай, в ее сознании вдруг вспыхивала мысль:
Господи, меня же украли!
Однако все остальное время она думала только о
героине.
Даже здесь, в этой крохотной серой каменной клетке, ее мозг не переставал
искать способ получить спасительное зелье. И это не было невозможным. Даже
здесь. Выход был. Через ее похитителя. Если бы ей удалось уговорить его
принести ей немного героина, она снова унеслась бы на вершину блаженства.
Прочь от страданий. На небеса.
У нее закружилась голова. От одной только мысли об этом в висках учащенно
застучала кровь.
Как? Как же его уговорить сходить за дозой? Ну конечно, есть способ. Она
предложит ему кое-что. То же, что она предлагала Расти Фагану. То, что нужно
всем мужчинам.
Иден порывисто вскочила с кровати.
С тех пор как он снял с нее наручники, она и десяти минут кряду не могла
усидеть на постели, то и дело вставала и принималась ходить по своей тесной
клетке — вокруг кровати, вокруг горшка, вокруг кровати, вокруг
горшка, — пока не начинали болеть ноги и она окончательно не выбивалась
из сил. Тогда, совершенно изнеможденная, она падала на постель и лежала,
чувствуя, как подрагивают онемевшие от непривычных нагрузок конечности, как
ноет спина, как режущая боль разливается в мочевом пузыре... А потом ей
становилось невыносимо тошно, и она снова вскакивала и, едва передвигая
ноги, но с исступленной решимостью, пускалась в путь — вокруг кровати,
вокруг горшка, вокруг кровати, вокруг горшка...
Когда в двери послышался скрежет отпираемого замка, Иден сидела на горшке и,
наверное, в пятнадцатый раз за последние три часа облегчала свой мочевой
пузырь.
— Подожди! — закричала она. — Сюда нельзя! Дверь
распахнулась. Он вошел, когда девушка еще второпях натягивала джинсы.
— Господи! — разозлилась она. — Я же просила тебя подождать!
— Зачем?
— Я что, черт возьми, не могу и на минуту уединиться?
— Это тебе, — не обращая внимания на ее возмущенный тон,
проговорил он и бросил на кровать какой-то сверток. Глаза Иден начали
медленно округляться.
— Чистые простыни!
— Да. Надо привести в порядок тебя и твое жилье. Уж больно ты воняешь.
— Тебя это удивляет? — огрызнулась она.
— Я еще купил тебе чистое белье. Но сначала ты примешь душ.
— Душ?!
Он протянул ей повязку для глаз.
— Надень это.
Коста-Брава Мерседес сидела, прижав к уху телефонную трубку, и ждала, когда ее соединят
с Джерардом Массагуэром. Невидящим взором она уставилась на исписанный
столбцами цифр настольный календарь. Восемь миллионов долларов. Из них один
миллион — Джерарда. Семь жалких миллионов. Неужели таков итог ее жизни?
Она сказала де Кордобе правду. Почти весь свой капитал ей удалось сколотить,
играя на бирже ценных бумаг. Не надо было быть специалистом, чтобы во время
бурного роста цен шестидесятых годов сделать приличные деньги. Сначала, еще
в пятидесятых, она приобрела акции Ай-би-эм, а потом добавила к ним акции
компании
Ксерокс
. Их стоимость в течение десяти лет неуклонно росла, и
Мерседес, втайне от Доминика, продолжала скупать все больше и больше ценных
бумаг этих компаний. В результате к 1962 году она была уже очень богатой
женщиной.
А к концу шестидесятых, прекратив сделки с ценными бумагами, она вложила
свои деньги в более надежное предприятие, где также ее ждала феноменальная
удача.
По приблизительным прикидкам ее теперешнее состояние оценивалось в тридцать
пять миллионов долларов, не считая стоимости виллы. Бешеные деньги. Но,
когда дело дошло до спешной распродажи имущества, ей не удалось собрать и
четверти этой суммы.
Она распродала почти все: машины, яхту, ценные бумаги. Коллекцию картин.
Драгоценности. Остался один только дом.
Агенты по продаже недвижимости оценили его в восемь миллионов долларов. Еще
около миллиона стоила обстановка. Агенты заявили, что смогут найти
покупателя в течение года. Тогда Мерседес пришлось сказать, что она готова
значительно сбавить цену, если сделка состоится немедленно. Они навострили
уши и пообещали подумать. Теперь она с нетерпением ждала их ответа.
Если бы ей удалось получить за дом пять миллионов, то, когда кончится весь
этот кошмар, у нее осталось бы еще два миллиона. Деньги немалые. Хотя,
конечно, ее жизнь станет теперь совсем иной.
Ее богатству пришел конец. За свое тридцатипятимиллионное состояние она
смогла выручить лишь семь миллионов наличными. Потерянного уже не вернешь.
И, когда она заплатит выкуп, у нее не останется ничего.
Мерседес не желала думать о будущем, в котором не было места ни ее дому, ни
дорогим ее сердцу вещам. Что ж, она проживет и без них. А сейчас ей хотелось
только, чтобы поскорее вернулась дочь. Живая и здоровая...
В трубке послышался голос Джерарда.
— Мерседес?
— Джерард!
— Какие-нибудь новости?
— Он снова звонил.
— И что сказал?
— Ничего. Одни угрозы и оскорбления.
— А цену не сбавляет?
— Нет. Настаивает на десяти миллионах.
— Деньги мы вернем. — Голос Массагуэра гремел, как насыпаемый в
железное ведро гравий. — Когда это кончится, я использую всю свою
власть, чтобы поймать этого ублюдка. Я из него кишки выпущу. Он у меня
пожалеет, что родился на свет.
— Мне ничего не надо — только бы вернуть дочь. — Не в силах
сдержать себя, она разрыдалась. — Прости, Джерард. Я не хотела плакать.
А ты-то как?
— Чертовски устал. Недавно приехал из Севильи. Ездил навещать Марису.
— Как она?
— Все так же. Без изменений. Да что уж тут может измениться! Знаешь,
сколько она уже там находится? Тридцать два года.
— Мне очень жаль, Джерард.
— Тридцать два года... А ей сейчас шестьдесят девять, Мерседес. В этом
состоянии она провела почти половину своей жизни.
— Мне очень жаль, — беспомощно повторила Мерседес.
Он горько усмехнулся.
— Лучше бы она умерла.
— Не говори так.
— Почему не говорить? От нее остался один скелет. Она уже утратила все
человеческие способности, кроме, разве что, способности страдать. Я сказал
им, чтобы они дали ей спокойно умереть.
— Джерард!
Он зло рассмеялся.
— Вот-вот. Они тоже были шокированы. Я спросил их, считают ли они, что
такое существование можно назвать жизнью, но они утверждают, что она не
хочет умирать. Предпочитает мучиться. Я бы сам ввел ей яд, если бы она
не... — Он сделал паузу. — Если бы она не была всем, что у меня
есть. Ну, а ты как? Деньги набрала?
— Надеюсь, через неделю. Может, чуть больше.
— И потом ты останешься ни с чем...
— Потом у меня будет Иден. Это главное.
— Ты так думаешь, Мерче?
— Что ты имеешь в виду? — резко спросила она.
— Я имею в виду, стоит ли Иден твоего финансового краха?
— Она — мой ребенок.
— Думаешь, она будет тебя благодарить за то, что ты для нее сделала?
— Это сейчас не имеет значения!
— Думаешь, она изменится? Думаешь, твоя жертва заставит ее полюбить
тебя? И она станет хорошей дочерью? Ты говорила, что хочешь вернуть ее. Но
она никогда не была твоей. Она не признавала тебя.
— Просто она заблудшее дитя...
— Ради нее ты отказываешься от всего, Мерседес.
— Я знаю.
— Хочешь спасти ребенка, который непоправимо испорчен...
— Нет!
— ...обречен...
— Нет!
— ...которому уже ничто не поможет. Ты собираешься выложить десять
миллионов долларов за жизнь наркоманки. Ведь она снова сядет на иглу, как
только получит свободу.
— Я сделаю ее другой. И сама вместе с ней начну новую жизнь. Я спасу
ее...
— Спасай себя. Это важнее.
— А если бы я оказалась на ее месте, разве ты не пожертвовал бы всем,
чтобы спасти меня?
— Неудачное сравнение, — жестоко проговорил Джерард. — Ты
стоишь сотни таких, как Иден. Во времена фараонов египтяне верили в бога,
который взвешивает человеческие души. Взвесь-ка душу Иден. Много ли она
потянет?
— Для меня Иден дороже жизни. И не существует таких весов, чтобы
взвешивать ее душу. Ведь она мой ребенок.
— А что, если она кончит так же, как Мариса? Что, если ее ожидает такой
же конец? Ты и тогда будешь считать свою жертву не напрасной?
— Джерард, ты задаешь страшные вопросы! — Голос Мерседес
задрожал. — Неужели ты не понимаешь? У меня просто нет выбора!
— Мне кажется, — устало сказал Массагуэр, — ты сама хочешь
все потерять.
Ее дыхание стало прерывистым.
— И все же я должна это сделать.
— Надеешься, что она скажет тебе спасибо? Когда все закончится и ты
останешься ни с чем, эта девчонка бросит тебя. Просто вытрет о тебя ноги и
бросит...
— Какой же ты эгоист! — сама того не желая, взорвалась
Мерседес. — Ты всегда был отвратительным эгоистом. И всегда им будешь.
Ты даже не в состоянии ничего понять.
— Мерче, не глупи...
— Да подавись ты своим миллионом! — крикнула она и трясущейся
рукой с силой опустила трубку на рычаг.
Тусон Надетая на глаза повязка с пугающей остротой оживила воспоминания о той
ночи, когда он похитил ее. Как давно это было? Сколько прошло дней? Или
недель? Или, может быть, месяцев?
Выводя Иден из каморки, он крепко вцепился пальцами в ее руку. Ей вдруг
стало страшно. Она попыталась выдернуть свою руку, чтобы защитить себя от
возможного столкновения с каким-нибудь препятствием.
— Не дергайся! — приказал Джоул. — Ты ни обо что не
ударишься.
Она неуверенно пошла вперед, чувствуя под ногами бетонный пол.
— Лестница, — предупредил Джоул.
Иден начала подниматься по деревянным ступенькам. Наверху оказалось гораздо
теплее.
Она почувствовала, что ей на лицо упал луч солнечного света. Дом. Сухой
чистый воздух. Пахло деревом и жидкостью для полировки мебели. Под босыми
ногами — глиняные плитки. Как в Санта-Барбаре. Тепло. Скорее даже жарко.
Иден вдохнула раскаленный воздух пустыни. Может, она в Нью-Мексико?
Он провел ее налево, направо, потом снова налево.
Открылась дверь. Он втолкнул ее внутрь какого-то прохладного помещения, в
котором каждый звук отдавался гулким эхом. Ванная. Дверь за ними закрылась.
Щелкнула задвижка.
— О'кей, — сказал он, и она ощутила, как его пальцы начали
развязывать повязку. В глаза ударил невыносимо яркий свет. Прищурившись, она
огляделась вокруг.
Они стояли в отделанной белым кафелем ванной комнате. Раковина, ванна,
кабинка душа. Пол выложен глиняной плиткой. Зеркала не было. Наверху —
окошко из рифленого стекла, и, хотя оно было открыто, Иден увидела в нем
лишь полоску голубого неба. После серых стен ее каморки все цвета казались
Иден неестественно насыщенными.
Джоул взглянул на нее с высоты своего роста и спокойно сказал:
— Раздевайся, Иден. Сейчас ты будешь принимать душ.
— При тебе я отказываюсь мыться, — запротестовала девушка.
Его суровое лицо осталось невозмутимым.
— Я могу просто посадить тебя под душ на цепь и включить воду на час.
Она откинула назад упавшую на лицо прядь волос.
— Пожалуйста, разреши мне помыться без тебя.
— Нет. Одну я тебя здесь не оставлю. Иден растерянно взглянула на
кабинку.
— Но ведь тут нет даже прозрачной занавески!
— Вот мыло. А вот шампунь для волос, — равнодушно произнес он,
затем указал на плетеную корзину в углу. — Грязную одежду бросишь туда.
Иден в нерешительности замерла. А что, если он ее изнасилует? Но он и так
мог ее насиловать. А мысль о чистой, теплой воде была просто невыносима.
Душ. Мыло. Шампунь. Нежный аромат мыла буквально пьянил ее.
Она не могла больше сдерживать себя и, поспешно раздевшись, ступила в
кабинку душа.
Струи воды больно ударили по ее сверхчувствительной коже, а она, закрыв
глаза, подставляла им лицо, груди, руки. Они барабанили по ней, как дождь по
железной крыше, и ручейками стекали по ногам. Иден счастливо застонала. Ей
вдруг стало совершенно безразлично, что ее похититель стоит рядом и
наблюдает за ней.
Прежде всего она намылила спутавшиеся волосы, подставила голову под душ — по
ее телу поползли густые серые потоки смываемой пены. Господи, ну и грязная
же она! Иден еще дважды намыливала голову, пока наконец волосы не стали
скрипеть под пальцами и она не почувствовала, что они действительно промыты.
Затем она начала мыть тело. Мыло скользило по ее коже, принося ей ощущение
сказочного облегчения. Иден бросила взгляд на Джоула. Он стоял,
прислонившись к раковине, и безучастно смотрел на нее своими глубоко
посаженными темными глазами. Она отвернулась и стала намыливать низ живота и
бедра, испытывая при этом непередаваемое блаженство.
Как же здорово! Как же здорово чувствовать бегущую по телу воду, смывающую
отвратительную грязь и успокаивающую зуд!
Иден мыла себя не спеша, методично, дюйм за дюймом. Пена! Душистая мыльная
пена! Сладкий, дурманящий аромат! Она взяла маникюрную щеточку и принялась
тщательно вычищать траурные полоски скопившейся под ногтями грязи. Затем
нагнулась и стала чистить ногти на пальцах ног. Когда мыть больше уже было
нечего, она просто встала под душ, не желая прекращать эту изумительную
процедуру. Наконец Джоул протянул руку и выключил воду.
— Достаточно. Теперь вытирайся. — Он протянул ей полотенце. Иден
зарылась лицом в складки махровой ткани. Чистая. Как чудесно быть чистой!
— Ну, насладился зрелищем? — спросила она, вытирая прилипшие к
лицу волосы.
— Смотреть-то особенно не на что, — сухо бросил он.
— Чего же ты тогда пялился?
— Зубы почисть. — Джоул передал Иден розовую зубную щетку с уже выдавленной на нее пастой.
Она наклонилась над раковиной и принялась чистить зубы, чувствуя, как
невыносимо защипало отвыкшие от пасты и щетки десны. Когда она выплюнула
пену, та оказалась окрашенной в розовый цвет.
— Все, — сказал Джоул, беря ее за руку. — Пошли вниз.
— О черт! — Ей вдруг стало страшно жаль расставаться с этими
чарующими атрибутами свободы. Сверкающая белизной ванная. Лоскуток голубого
неба. Свежий воздух. — О, нет, прошу тебя. Еще чуть-чуть!
— Пойдем, Иден. — Он повернул ее спиной к себе и снова надел на
глаза повязку. Все вокруг потонуло во тьме. Она тихо заплакала.
— Ну и подонок же ты. Тварь бессердечная.
— Иди. — Он сдернул с нее полотенце и подтолкнул к двери.
— Моя одежда!
— Все это надо постирать. Или сжечь.
Голую, с одной лишь повязкой на глазах, он вытолкнул Иден из ванной. Она еще
не успела обсохнуть и чуть слышно шмыгала носом, пока они шли прежним
маршрутом: через полоску солнечного света, вниз по деревянной лестнице, в
прохладу. Опять подвал. Иден узнала знакомый скрежет дверного замка.
Джоул заставил ее остановиться.
— Стой здесь, — приказал он. — Не шевелись. И не дотрагивайся
до повязки.
Она застыла на месте. С мокрых волос капала вода, скатываясь тонкими
струйками по спине. Ей стало как-то не по себе, оттого что она стоит здесь,
в подвале, в чем мать родила, с черной полоской ткани на глазах. Совершенно
беззащитная. Как могла, она прикрыла руками груди и низ живота. Было слышно,
как в каморке ее тюрем
...Закладка в соц.сетях
