Жанр: Любовные романы
Первородный грех Книга 2
...растно сказала Мерседес.
Он в ярости снова пнул обгоревшую кучу, подняв вокруг себя облако
серебристой золы.
— Ты продала меня за две тысячи долларов!
— Я не получила за тебя ни пенни, — мягко проговорила она. —
Твои приемные родители заплатили тысячу долларов доктору и еще тысячу
адвокату, чтобы они подготовили все необходимые бумаги. Обычная плата за
услуги. Мне никто ничего не давал. Ведь отнести тебя в агентство,
занимающееся вопросами усыновления, я просто не могла. Даже в те дни там
задавали слишком много вопросов.
— Но ты знала, что это были за люди!
— Священник и его жена. Служители Господа. Им так хотелось иметь
ребенка. Я думала, они смогут дать тебе любовь, чего не могла сделать я.
— Да им отказали в усыновлении во всех агентствах Калифорнии!
— Это потому, что они были уже в возрасте.
— Вовсе нет! Потому что они были психически ненормальными, жестокими,
лживыми людьми! Религиозными фанатиками! — У него на губах выступила
белая полоска пены. — Выродками! Людьми, которым хотелось иметь
беззащитное человеческое существо, чтобы безнаказанно издеваться над ним!
— Если это так, то я ничего не знала. — Она внимательно вгляделась
в его трясущееся от негодования лицо. — Ты что, думаешь, я умышленно
отдала тебя людям, которые сделали тебя несчастным? Ты действительно так
думаешь? Бедный мой мальчик. Я всей душой желала тебе добра.
От ее мягкого уравновешенного голоса у Джоула на глаза навернулись слезы.
Его била безудержная дрожь.
— Почему ты не оставила меня? — пробормотал он — Почему? Зачем
тебе надо было отказываться от меня?
— Я же уже сказала. Потому что я хотела, чтобы ты никогда не узнал о
своем происхождении. Но ты сам докопался до истины.
— Мое происхождение принадлежит мне! Ты украла его у меня! Украла то,
что должно достаться мне по наследству!
— В таком случае возьми его, — устало произнесла Мерседес. —
Возьми все, что, как ты считаешь, принадлежит тебе.
— Как умер мой отец?
— Твой отец жив.
У него начали подергиваться губы.
— Но я видел мое свидетельство о рождении. Мое настоящее свидетельство
о рождении. В нем написано, что Шон О'Киф умер за несколько месяцев до того,
как я родился.
— Шон не был твоим отцом. Он погиб в конце гражданской войны, за пять
лет до твоего рождения.
— Но ведь в документе...
— Документ подложный.
— Ты лжешь!
— Он был состряпан, чтобы, узнав о твоем истинном происхождении, от
тебя не шарахались люди. Чтобы скрыть правду. В противном случае тебя не
взяли бы даже те двое, которых ты назвал выродками.
— Какую правду? Говори, черт тебя побери!
Их лица вдруг стали удивительно похожими — те же жгучие черные глаза, та же
буйная красота. Если бы в этот момент их увидел посторонний, он не колеблясь
сказал бы, что перед ним мать и сын.
— Ты был зачат в результате кровосмешения. — Ее голос звучал тихо
и спокойно, но в нем не было и нотки сострадания. — Человек, который
является твоим отцом, и мой отец тоже.
Джоул обалдело затряс головой, словно пытаясь прийти в себя после
сокрушительного удара.
— Я... я что-то никак не могу взять в толк...
— Я спала со своим собственным отцом, — сказала Мерседес. — И
забеременела тобой. Так что как раз ты, Джоул, и есть истинный выродок.
На какое-то время он оцепенел. Смысл ее слов дошел до него не сразу. Почти
хладнокровно следя за его реакцией, она пыталась оценить его силы. Сможет ли
он пережить услышанное? Ведь хватило же у него сил, чтобы зайти так далеко,
чтобы решиться на все это, чтобы положить свое сердце на наковальню судьбы.
Может, он выдержит и этот, последний удар?
— Поэтому я и отдала тебя, — проговорила Мерседес. — Чтобы
пощадить тебя. И самой постараться спастись. Чтобы дать нам обоим убежать от
прошлого. Но ты не захотел убегать.
Ошарашенный, Джоул с трудом держался на ногах.
— Лучше бы я... знал правду, — со стоном произнес он, — а не
проходил через весь этот кошмар.
— Я не предполагала, что все так получится. Будущее покрыто туманом,
Джоул. Мы все блуждаем во тьме. И стараемся, по возможности, делать как
лучше. Мне жаль, что я заставила тебя страдать. Правда. Я не желала тебе
зла. — Мерседес смерила его долгим взглядом. — А из тебя вырос
настоящий красавец. Твой отец тоже очень красивый мужчина — Она собралась
уходить. — Что ж, больше говорить не о чем. Прощай, Джоул.
— Подожди! — Он подался вперед, протягивая к ней дрожащую руку.
— Что еще?
— Иден... Скажи, как она? Пожалуйста.
— Как странно. Помнится, однажды я умоляла тебя ответить на этот же
самый вопрос.
— Я не хотел причинять ей страдание Я только хотел...
— Иден умерла.
Она увидела, как он содрогнулся, затем зашатался, словно смертельно раненный
бык.
— Нет.
— Она умерла сегодня утром. Несколько часов назад. На рассвете Я
оставила ее лежащей в гробу и приехала сюда. Если это тебя утешит, врачи
говорят, что в ее смерти твоей вины нет. Она была обречена... Она бы умерла
в любом случае.
Из груди Джоула вырвался душераздирающий крик.
— Нет!
— И в каком-то смысле ты ее спас. Ты освободил ее от рабской
зависимости от наркотиков. — Огромные глаза Мерседес были наполнены
безмерным горем. — Это было благое деяние, Джоул. Лучик света в царстве
непроглядной тьмы.
Он упал на колени в золу. Его лицо исказила гримаса страшного отчаяния и
невыносимой муки.
— Мама, — прошептали его губы. — Мама! Мерседес повернулась и
по каменистой тропинке стала спускаться к автомобилю.
Февраль, 1974
Лос-Анджелес Иден остановила машину возле ранчо и подошла к стойлу, из которого
высовывалась бурая морда Монако. Она некоторое время постояла, задумчиво
гладя грациозную шею коня, затем направилась к дому.
— Мама, я приехала, — крикнула она, входя в дверь. Из кухни
появилась Мерседес, вытирающая руки о фартук.
— Ты опоздала. Я уже начала беспокоиться, — с укоризной
проговорила она и поцеловала дочь в щеку.
Иден все еще не утратила свой болезненный вид. Ее красота была какой-то
хрупкой, словно хрустальная ваза, которая от малейшего удара могла
разбиться. Она совсем недавно начала самостоятельно выходить из дома. Для
полного выздоровления требовалось еще по меньшей мере несколько недель, и
Мерседес очень не любила, когда она покидала ее больше чем на час.
— Где ты была?
— У папы в больнице.
— Ну как он?
— Гораздо лучше. Снова начал разговаривать. Мы с ним проболтали
несколько часов подряд.
Мерседес улыбнулась.
— О чем?
— О нас. О нас троих. О том, как мы стали такими, какие мы есть. —
Улыбка на лице Мерседес погасла, щеки побледнели. Иден повернулась и подошла
к окну. — Сначала я подумала, что он бредит. Несет какую-то
бессмыслицу. Но потом до меня дошло. Это был мой кошмарный сон.
— Какой еще кошмарный сон? — У Мерседес пересохло во рту.
— Он снился мне в течение нескольких лет. Будто я закована в цепи и не
могу пошевелиться. Вы с папой находитесь рядом. Но вы не помогаете мне. Вы
даже не обращаете на меня внимания. Между вами происходит один из самых
страшных скандалов. Ты его помнишь?
Лицо Мерседес окаменело.
— Помню, что мы часто ссорились.
— Я всегда вижу твое лицо, бледное и напряженное. И я знаю, что
происходит что-то ужасное. Мне хочется заткнуть уши, но я не могу поднять
руки. А потом папа замечает меня. У него страшный вид. Он начинает кричать
на меня. Иногда в этих кошмарах он бывает голым. Но это связано уже с
другим. С тем, как я увидела его с Франсуазой.
— Это всего лишь сон, дорогая, — ласково сказала Мерседес.
— Я тоже всегда так думала. — Она неотрывно смотрела на мать
чистыми, холодными и не по годам умными зелеными глазами. — Но на этом
кошмар не кончается. Слова, которые выкрикивает мне папа, отвратительны,
мерзки. Они убивают меня. От них начинает рушиться все вокруг. Я знаю, что
он произносит именно их, но в то же время я их не слышу. Из-за страшного
грохота и рева. Это рушатся стены и обваливается потолок. А я не могу даже
сдвинуться с места. А папа все кричит и кричит. Это становится невыносимым.
И я начинаю тоже кричать, все громче и громче; я стараюсь перекричать его,
потому что знаю, что, если мне это удастся, стены перестанут падать и дом
будет спасен. — Она тяжело вздохнула и разжала кулаки. Впившиеся в
ладони ногти оставили на коже красные полумесяцы. — И в этот момент я
всегда просыпаюсь. Самое интересное, что вслух я никогда не кричу.
Раньше я даже думала, что если бы только смогла закричать по-настоящему, то
навсегда избавилась бы от этого кошмара.
— Бедная моя девочка, — прошептала Мерседес.
— Но на самом-то деле это не сон. Ведь так, мама?
— Да, — с трудом произнесла Мерседес. — Это не сон.
— Это воспоминание. Я поняла это только сегодня, когда папа рассказал
мне, кто же я в действительности такая. Это происходило там... В доме, в Санта-
Барбаре. Должно быть, через некоторое время после нашего возвращения из
путешествия по Европе. Я оказалась свидетельницей вашего скандала. Я зашла к
вам в спальню и услышала, как папа говорит...
— Иден...
— ... что я не ваш ребенок.
— О, Иден! — сокрушенно воскликнула Мерседес.
— Что вы удочерили меня. Мерседес закрыла лицо руками.
— Поэтому-то, когда он сильно на меня злился, он всегда называл меня
одними и теми же словами: несчастным выблядком. Прошли годы, прежде чем я
начала понимать значение этих слов. И только сегодня я узнала, почему он так
меня называл. Несчастный выблядок — это случайно зачатый ребенок, которому
одна дорога — в сиротский приют, в надежде, что для него найдутся приемные
родители.
Мерседес подняла на нее мокрое от слез лицо.
— Ты никогда не была нежеланным ребенком. — Она заключила Иден в
свои объятия и крепко прижала к себе. — Мы так хотели тебя, дорогая!
— Почему ты сказала папе, что не можешь иметь детей?
— Потому что в моей жизни случилось нечто ужасное.
— Но ведь ты была замужем. И у тебя уже был ребенок. Разве он не знал
об этом?
— Нет. Твой отец ничего не знал. — Она вытерла слезы — Я не могла
позволить себе иметь еще одного ребенка, Иден. Не могла. Я считала себя
испорченной, грязной, недостойной быть матерью.
— Но почему? Из-за Джоула?
— Из-за обстоятельств, связанных с его рождением.
— Потому что ты отказалась от него?
— Частично.
— Почему же еще?
— Я не могу тебе этого сказать.
— А почему ты от него отказалась?
— Прошу тебя, не спрашивай меня об этом!
— Вечно у тебя секреты, мама. — Иден нахмурилась. — Всё
тайны, запретные темы. — Затем ее взгляд прояснился. — Ну да
ладно. Выпытывать не стану. Но все остальное ты все-таки должна мне
рассказать. Я имею право знать.
Мерседес тяжело вздохнула.
— О Господи, пожалуй, мне надо выпить.
— И мне тоже.
— Тебе нельзя. Доктора сказали...
— Я прекрасно себя чувствую. И пошли они в задницу, эти доктора. Иди в
сад, мама. Я все принесу туда.
Иден принесла расположившейся в тени старого дуба Мерседес бутылку вина и,
сев к столику, наполнила два бокала. Они молча кивнули друг другу и сделали
по глоточку.
— А Шона О'Кифа ты любила больше, чем папу? — немного погодя
спросила Иден.
Мерседес задумчиво скривила губы.
— Видишь ли, тогда было совсем другое дело... Да, я очень любила Шона.
По-своему, это были счастливые для нас дни. И у нас просто не было времени,
чтобы надоесть друг другу или разочароваться в нашей любви. И, когда Шон
погиб, мое чувство к нему навсегда осталось таким же свежим и прекрасным.
— И Джоул его сын?
Мерседес отвела в сторону взгляд. Она с минуту помолчала, потом откинулась
на спинку своего кресла и кивнула.
— Да. Только Шон умер еще до того, как родился ребенок. Я стала вдовой,
и к тому же беременной. Мне необходимо было уехать из Испании. Поэтому я
обратилась в американское посольство в Мадриде, к человеку, которого звали
Карлтон Хейс. Он был моим добрым другом и помог мне перебраться в Штаты. А
позже он же помог мне получить американское гражданство. Я приехала в Лос-
Анджелес, потому что у посла Хейса здесь были хорошие связи, и я получила
работу, на которой могла использовать единственное свое ценное качество —
умение разговаривать и по-испански, и по-английски. Но у меня на руках был
ребенок. И у меня не осталось другого выбора, кроме как отдать его приемным
родителям. — Она развела руками. — И к тому же я работала по
восемнадцать часов в сутки в качестве двуязычного секретаря одной экспортно-
импортной фирмы, занимавшейся торговлей с Южной Америкой. Я просто не смогла
бы позаботиться о своем малыше. И если ты, Иден, думаешь, что это не
разрывало мне сердце, то ты сильно ошибаешься.
— Бедная мама. Бедный Джоул...
— Я не собиралась снова выходить замуж. Мою душу страшно терзало
чувство вины. Но мне было так одиноко... И тут на моем пути встретился твой
отец, и... — Она пожала плечами. — После того как мы поженились, я
делала все, чтобы избежать беременности. Тогда это было не так просто, как
сейчас. Но я и мысли не допускала, чтобы родить еще одного ребенка, поэтому
и делала все, что могла. Не говоря Доминику. А ему ужасно хотелось иметь
детей. Я очень жалела его и даже чуть было не сказала ему всей правды. И,
может быть, следовало это сделать... Но ты стала своеобразным поворотным
пунктом в нашей жизни, и...
— О, мама.
— Короче, Доминик предложил удочерить девочку. Сначала эта идея
показалась мне отвратительной. Но потом я увидела в ней определенную логику
я отказалась от собственного ребенка и теперь должна была вырастить ребенка
другой женщины. У меня появилась возможность стать матерью, не замарав дитя
своим позором. Я могла искупить свой грех. О, Иден, день, когда мы принесли
тебя в наш дом, был самым счастливым в моей жизни. Впервые я почувствовала,
что мое существование имеет смысл. У меня появилась цель. До этого я никогда
не испытывала подобного чувства. Да и потом тоже.
— Но твоя жизнь всегда имела смысл, мама. Я просто не знаю более
целеустремленного человека, чем ты.
Мерседес нежно взяла ее за руку.
— Между прочим, это не мы назвали тебя Иден. Это имя дала тебе твоя
настоящая мать. Красивое имя... Место, в котором нет ни греха, ни боли. Сад
целомудрия и чистоты. Нам очень хотелось, чтобы такой стала и твоя жизнь.
— Почему вы никогда не рассказывали мне? К чему было скрывать?
— Не мы одни так решили. Держать все в тайне нам посоветовали в
агентстве. Они сказали, что правда может причинить тебе боль.
Иден поморщилась.
— А что, неужели эта правда была такой отвратительной?
— Нет. Твоя мать из очень приличной семьи. Единственная дочь. Вот и
все. Просто в те дни все так советовали. Сейчас иные времена. Изменились
взгляды людей на многие проблемы. А тогда подобные вещи хранились в
величайшей тайне. Твое подлинное свидетельство о рождении было опечатано
специальным постановлением суда, и тебе выдали новые документы, уже с новым
именем и новыми датой и местом рождения. Ты по всем статьям стала нашим
настоящим ребенком. И мы очень хотели этого, Иден. Следующие пять лет были
самыми счастливыми в моей жизни. Да, думаю, и в жизни Доминика тоже.
Мерседес допила вино. Иден снова наполнила ее бокал и внимательно посмотрела
в лицо матери.
— Но потом, видимо, что-то пошло не так.
— Я узнала правду о нем. О кокаине. О том, что он привозил его не
только для себя. Он закупал кокаин целыми партиями и на его перепродаже
сколачивал свое огромное состояние. Да, ты права, что-то пошло не так. После
того как мне стало это известно, я лишилась сна и все думала, что с нами
будет, если его поймают. И прежде всего, что будет с тобой. Я твердо решила
уйти от него, как только ты немного подрастешь. А потом, когда тебе было лет
пять-шесть, он начал меняться. Превратился в самое настоящее дерьмо — иначе
это не назовешь. Кроме собственного удовольствия, его ничто уже больше не
интересовало. Стал заводить себе любовниц. Так что Франсуаза была у него
далеко не единственной. Причем они становились все моложе и моложе, иногда
почти совсем дети. В конце концов ты оказалась единственным связующим звеном
между мной и Домиником. А после нашего возвращения из Европы со мной
случилась беда. Во время поездки я забеременела. Думаю, это произошло в
Венеции. Ужасная ошибка. Мне тогда было сорок два. Аборт скрыть не удалось,
и Доминик все узнал. Он понял, что на протяжении всей нашей совместной жизни
я просто-напросто обманывала его. А объяснить, почему делала это, я не
могла. Да это и не помогло бы. И он обозлился на меня. И на тебя тоже. На
нас обеих. Он сказал, что полностью потерял веру в нас. Возможно, так оно и
было. Я не вправе осуждать его. — Ее пальцы на мгновение сжали руку
Иден. — Этот твой ночной кошмар... я очень хорошо помню тот вечер.
Доминик был пьян и едва ли отдавал отчет своим словам. Он разорался на меня
и стал крушить все вокруг. Ты проснулась и пришла к нам в спальню. Тогда-то
он и стал говорить тебе все эти гадости, дорогая. Что ты не его дочь... Что
ты просто паразит, навязанный ему обманом... И прочее, и прочее. А ты
стояла, словно остолбенев, и, широко раскрыв глаза, молча смотрела на
него...
Иден порывисто прижала ладони к ушам, чтобы ничего больше не слышать. Даже
спустя столько лет она продолжала испытывать боль и отвращение. Прошло
несколько минут, прежде чем она нашла в себе силы опустить руки и взглянуть
на мать.
— О, мама...
— Потом с тобой случилась страшная истерика. Я даже подумала, что эта
душевная травма останется у тебя навсегда. Однако на следующее утро ты
проснулась веселая и жизнерадостная, как будто ничего и не произошло. Мы
решили, что ты обо всем забыла. Но через несколько месяцев после этого ты
начала становиться какой-то не такой, как прежде. Стала дикой. Непослушной.
А к тому времени, когда у тебя начались месячные, ты была уже просто
неуправляемой. Мы потеряли тебя.
— Это навсегда осталось во мне, мама, — дрожащим голосом
проговорила Иден. — Мне казалось, что у меня внутри что-то гноится, и
это ощущение заставляло меня ненавидеть себя. Я начала принимать наркотики,
чтобы хоть как-то забыться. Чтобы заглушить боль, от сознания, что все мое
существование — это только обман, что я не нормальный человек, а всего лишь
несчастный выблядок.
Мерседес, не в силах более сдерживаться, бросилась к дочери, и обе они
разрыдались в объятиях друг друга.
— Я больше никогда не буду принимать наркотики, — чуть позже
сказала Иден, глядя на мать заплаканными изумрудными глазами. — Может
быть, я бы и не устояла перед соблазном, если бы не перенесла гепатит. Я
ведь чуть не умерла от него... так что желания в другой раз испытывать
судьбу у меня нет.
— Я знаю.
— До сих пор у меня полностью отсутствовало чувство собственного
достоинства. Мне на все было наплевать, я всегда считала себя ничтожеством.
Но Джоул сделал меня другой, мама.
Мерседес нежно погладила дочь по голове.
— Ты сама заставила себя начать новую жизнь, Иден. Жизнь, свободную от
прошлого. Свободную от наркотиков. Ты обрела собственное
я
, знаешь себе
цену. Из тебя выросла великолепная женщина. Я очень горжусь тобой.
— А я тобой, — взволнованно проговорила Иден. — Теперь, когда
я все знаю.
Слегка улыбнувшись, Мерседес покачала головой.
— Нет. Ты не все знаешь, Иден. Моя жизнь не стоит того, чтобы ею
гордиться. — Она приложила палец к губам дочери, чтобы остановить ее
протесты. — Я не хочу, чтобы ты гордилась мной. Все, о чем я могу
Просить Бога, — это чтобы ты простила меня.
— За что?
— За то, что я сделала. Ты ведь не знаешь меня, доченька. И, возможно,
так никогда до конца и не узнаешь. Может, это и хорошо. Но с годами ты
будешь узнавать обо мне все новые и новые подробности, многие из которых,
наверное, заставят тебя ужаснуться.
— Я не верю в это.
— Уж поверь. Это у меня в крови. Порочность.
— Да брось ты, мама! — отмахнулась Иден. — Все это прямо какое-
то средневековое испанское мракобесие.
— Нет, Иден. — Мерседес казалась спокойной и трезвой. За последние
девять месяцев она заметно постарела. У нее на висках появились седые пряди,
а на лице стали заметны морщины. Ее красота переходила в новую фазу — от
расцвета зрелости к аскетической строгости пожилого возраста. — И я
благодарю Бога, что в твоих венах не течет моя кровь.
— Ты говоришь страшные вещи!
— Нет. У меня был ребенок, и он оказался проклятым.
— Джоул не проклятый! Просто ему пришлось много страдать, и он совсем
запутался.
Мерседес отвела взгляд.
— Какое бы зло я ни совершила, запомни, это зло прежде всего обратилось
против меня. Я надеюсь, когда-нибудь ты это поймешь. И не возненавидишь
меня.
У Иден запершило в горле.
— Да как же я смогла бы тебя ненавидеть, мама? Ты ведь меня так любила.
Ты отдала за меня все, что у тебя было. И это при том, что я даже не твой
ребенок.
— О, конечно же, ты мой ребенок, — мягко сказала Мерседес. —
Я поняла это, когда ты была у Джоула. Ты мое любимое дитя. Единственное, что
в конце концов по-настоящему дорого мне. — Она огляделась
вокруг. — И вот я здесь — гость в твоем доме.
— Не смей называть себя гостем! Этот дом — твой!
— Нет, он твой. — Ее глаза остановились на изящном профиле
Иден. — И день ото дня ты становишься все сильнее. Я уже не могу делать
вид, что живу здесь, чтобы ухаживать за тобой. Скоро мне придется оставить
тебя.
— Тебе вовсе ни к чему покидать это ранчо!
— Я просто не могу выразить словами, как дороги мне наши с тобой
теперешние отношения. Пусть они всегда останутся такими.
Иден с нежностью погладила руку матери.
— Но куда, в таком случае, ты поедешь?
— Вернусь в Испанию.
— Ты будешь так далеко от меня!
— Да. Уеду от греха подальше. Хоакин де Кордоба сделал мне предложение.
Пожалуй, я соглашусь.
— Я столько нового о тебе узнала...
— Да, много, — с улыбкой согласилась Мерседес. Они молча сидели,
глядя, как сад погружается в вечерние сумерки. Тени становились длиннее.
Легкий ветерок шелестел у них над головами листвой.
— Если хочешь, — сказала Мерседес, — я помогу тебе достать
твое подлинное свидетельство о рождении.
Иден подняла голову.
— Зачем?
— Чтобы ты могла разыскать свою настоящую мать.
— Мне это не нужно, — улыбнулась Иден. — Ты же сама только
что сказала, что ты моя настоящая мать. А вот кое-что гораздо более важное я
должна действительно сделать.
— Что же?
— Найти Джоула.
Лицо Мерседес исказила гримаса страдания.
— Оставь его, дорогая. Довольно того, что вы сделали друг с другом.
Кончено. Навсегда.
— Нет, мама. Ничего еще не кончено.
— Он может только принести тебе новые мучения.
— Я никогда не полюблю другого человека, — спокойно сказала
Иден. — По крайней мере, так, как я люблю Джоула. Когда папа сказал мне
сегодня, что я не... — Она встряхнула головой. — Теперь в том, что
я люблю его, уже нет больше греха.
— Это просто абсурд!
— Может быть. Но нас не связывает кровное родство. Остальное меня не
волнует. Он должен знать э
...Закладка в соц.сетях
