Жанр: Любовные романы
Первородный грех Книга 2
...ел к ней сзади. Она почувствовала, как скользнули по
талии его руки, у нее замерло сердце, она попыталась оттолкнуть его. Однако
он был слишком сильным и без особого труда притянул ее к себе.
— Я не собираюсь делать тебе больно, — забормотал Шон
О'Киф. — Ты симпатичная женщина, Мерседес. Ты не должна быть одна...
— Отпусти! — Она резко отвернулась. Его губы коснулись ее виска.
Свободной рукой он гладил ее волосы. Эти ласки, казалось, совершенно не
сочетались со стальной хваткой его руки, так крепко державшей ее за талию,
что она была не в состоянии даже пошевелиться. Могучим бедром он буквально
пригвоздил ее к раковине. Мерседес тяжело дышала, чувствуя, как от страха и
гнева колотится в груди сердце и тщетно пытаясь сунуть руку в карман.
Горячие губы американца жадно впились в нее. От него пахло бренди и
сигарами. Его поцелуи становились все более страстными. Мерседес
почувствовала, как его язык протискивается ей в рот и у нее начинает
кружиться голова.
Яростным усилием ей удалось вырваться из его цепких объятий. Она вытащила из
кармана маленький пистолет и, держа его обеими руками, задыхаясь, направила
свое оружие на обнаглевшего гостя. Его глаза чуть расширились, он замер.
— Эта штука заряжена, Мерседес?
— Заряжена. — Она дослала патрон в патронник. — И снята с
предохранителя. — Это был дамский пистолет, изящный и опасный, как
маленькая ядовитая змея. И, хотя руки Мерседес дрожали, она продолжала
целиться прямо в сердце американца.
— Да-а, черт меня побери, — мягко проговорил американец. Его глаза
заискрились каким-то странным весельем.
— Убирайся! — приказала Мерседес. Он печально покачал головой.
— Нет. Боюсь, тебе придется меня пристрелить.
— Что?! — задохнулась она.
— Никуда я не уйду. — Он подул на дымящийся кончик своей
сигары. — Я остаюсь.
— Убирайся вон!
Шон О'Киф снова покачал головой.
— Нет. Кажется, я должен буду получить пулю в грудь.
— Я не шучу, — рявкнула она. — Я действительно выстрелю. Будь
уверен.
— В меня уже стреляли. Так что мне это не впервой, — расслабленно
произнес он. — Только стреляй наверняка.
— Уходи!
— Нет.
Пальцы Мерседес сильнее сжали рукоятку пистолета. Сердце отчаянно рвалось из
груди. В какой-то момент она решила выстрелить не в него, а мимо. Но в этом
человеке было что-то, что совершенно исключало подобный спектакль. Она
посмотрела ему в глаза. В их зеленой глубине светились насмешка и вызов. Она
не могла нажать на курок, даже для того, чтобы только попытаться напугать
его. Невероятно, но, несмотря на то, что у нее в руках был пистолет, она
чувствовала себя смущенной под его взглядом.
Вдруг он резко рванулся к ней, одной рукой сжал держащее рукоятку пистолета
запястье, затем мгновенно развернул ее спиной к себе и другой рукой стиснул
ей горло. Она начала беспомощно задыхаться, в ушах загудело.
Он вырвал у нее из рук пистолет и отпустил ее.
— Никогда больше не наставляй на меня оружие, — сквозь свое
хриплое дыхание услышала она его спокойный голос. — Чтобы это было в
последний раз, Мерседес. За такие штучки мне бы следовало отшлепать тебя по
заднице. — Он взял ее за подбородок и приподнял его вверх так, чтобы
она смотрела ему прямо в глаза. — Защищая свое целомудрие, ты
прибегаешь прямо-таки к крайним мерам. Забавным я все это не нахожу.
Вырвавшись, Мерседес подошла к крану, чтобы сделать несколько глотков воды.
В горле стоял ком. Шон О'Киф молча смотрел, как она пьет.
Потом он извлек из пистолета магазин и патрон, находившийся в патроннике.
Бросив все это на стол, американец шагнул к ней.
— Не прикасайся ко мне! — отпрянув, закричала Мерседес.
— Да что, черт возьми, с тобой? Неужели ты так боишься ухаживаний
мужчин, что даже постоянно носишь в кармане пистолет?
Легко, словно пушинку, он подхватил ее на руки. У нее с ног соскочили туфли
и упали на пол. Будто во сне, она почувствовала, что ее несут в спальню.
Перед глазами все поплыло. В полузабытьи, как бы между прочим, она подумала:
Надо было все-таки пристрелить его. Сейчас он меня изнасилует
. Но с ним ей
никак не справиться. Она была совершенно беззащитна. В ней умерла всякая
воля к сопротивлению.
Шон О'Киф положил ее на огромную кровать и стал раздеваться.
— А ты действительно могла бы убить меня? — спросил он.
Мерседес не ответила. Она казалась опустошенной, словно все эмоции покинули
ее. Американец раздевался с поразительной естественностью, как будто делать
это перед незнакомыми людьми было для него вполне привычным занятием. Он
обладал изумительным телом с прекрасно развитой мускулатурой. В его наготе
было даже что-то величественное.
Шон О'Киф лег рядом с Мерседес, окутав ее запахом своего тела. Несмотря на
внушительные размеры фигуры и поразительную физическую силу, он знал, как
быть нежным, и его губы целовали ее без грубой напористости, почти ласково.
Она почувствовала, как пальцы американца начали расстегивать ее блузку.
— Ты действительно могла бы меня убить? — снова прошептал
он. — Ничего себе выход из положения. — Он поцеловал ее в уголки
рта, в щеку, в мочку уха. Его рука скользнула под блузку и теперь ласкала ее
груди. Она заглянула ему в глаза и ощутила какой-то непонятный внутренний
трепет.
Он был само совершенство. Он, которого она не знала и который не знал ее.
Он, который приехал сюда из дальнего далека и который, если только война не
заберет его, обязательно туда же и вернется. Неожиданно ее девственность
стала казаться Мерседес совершенно ненужным бременем, которое она должна во
что бы то ни стало сбросить, пока оно не раздавило ее саму.
Она разомкнула дрожащие губы и повернула лицо навстречу его поцелуям. Потом
закрыла глаза и притянула его к себе.
— Возьми меня, — прошептала Мерседес. — Да... да... возьми
меня!
Шон О'Киф навалился на нее сверху, раздвигая ногами ее бедра. Она неотрывно
смотрела ему в лицо широко раскрытыми, полными решимости глазами. И вновь
она, как в первый раз, изумилась его неотразимой мужской красоте. Ну прямо-
таки самец! Она ощутила почти болезненное влечение к нему, словно у нее в
груди разверзлась кровоточащая рана. Господи, заживет ли когда-нибудь эта
рана?
Американец подсунул руку ей под поясницу и слегка приподнял таз, чтобы было
удобнее войти в нее.
Мерседес почувствовала дикую боль и закричала. А он входил в нее все глубже
и глубже, с неудержимым напором разрывая ее плоть. Она выгнулась дугой, но
боль не отпускала еще некоторое время и лишь затем начала притупляться.
Между ног сделалось как-то сыро. Она открыла глаза, на которых сейчас
дрожали бусинки слез, и увидела, как изменяется выражение его лица.
— Мерседес... — Он приподнялся на локтях и сверху вниз посмотрел
на нее. Затем осторожно подался назад и сел. Включил маленькую лампу,
стоявшую на тумбочке возле кровати. В ее тусклом свете они уставились друг
на друга. — Вот черт, — ошарашенно произнес Шон О'Киф. — Да
ты, оказывается, девственница!
— Была, — уточнила она.
— Я думал... когда ты сказала... — Он был явно обескуражен.
Ей стало почти жаль его.
— Что уж теперь — дело сделано.
— Но, если бы я знал... я бы не стал переть, как бык на ворота!
— А разве бывает иначе?
— Ты вся в крови.
Мерседес встала. Ноги ее дрожали не меньше, чем во время артобстрела на
фронте. Она прошла в кухню, обтерлась и вернулась в спальню с тазиком теплой
воды.
— Я подумал, ты придешь со своей пушкой и пристрелишь меня, —
хмуро проговорил он.
— Теперь уже поздно. — Мерседес села на край кровати и принялась
смывать с него кровь, с любопытством разглядывая орудие, лишившее ее
невинности.
Член американца все еще был напряжен. На конце его покрывали складки кожи,
которая, оттягиваясь назад, обнажала лоснящуюся головку.
— Остроумно придумано, — сказала она, осторожно сдвигая пальцами
кожу.
— Это мое собственное изобретение, — с серьезным видом проговорил
Шон. У него было великолепное тело. Сильное, гладкое. В нем все было
прекрасно — и могучая грудь, и темные соски, и даже грозно торчащий пенис,
который она держала в руках.
Он провел рукой по бедрам Мерседес, потом просунул ладонь ей между ног. Она
чуть заметно вздрогнула. Однако его движения были нежными и крайне
осторожными, прикосновения пальцев — умелыми, знающими, эротичными,
разжигающими желание.
— Так приятно, — прошептала она.
Он знал, где находится то самое, сокровенное место, знал, как нужно ласкать,
как разбудить страсть Ее живот затрепетал.
— Иди ко мне, — застонала она.
— Может быть, тебе лучше немножко подождать?
— Нет. Иди ко мне.
Он снова вошел в нее. На этот раз боль была сладостной. Движения Шона
становились все более сильными, но не грубыми. Она испытывала какое-то
ошеломляющее чувство, о существовании которого прежде даже не подозревала.
Старая кровать лишь жалобно скрипела.
Ожившая в ней страсть, вновь разбудила почти забытые жгучие воспоминания. Ей
казалось, что Шон О'Киф как бы стирает оставленный на ее теле Матильдой
невидимый след, стирает навсегда. Ее соски затрепетали, затвердели. Царивший
в голове хаос сменился жаждой достичь четко обозначенной цели.
Лицо американца было сосредоточено, зеленые глаза неотрывно смотрели на
Мерседес. Она двигалась в такт ему. Волны эмоций все нарастали, усиливались.
Ей никогда даже в голову не приходило, что она могла так желать мужчину.
Могла быть такой голодной. Могла так стремиться удовлетворить свою страсть.
И вдруг всем своим существом она словно окунулась в кипяток и, сотрясаясь в
конвульсиях, выгнулась на кровати.
Она что-то закричала, ослепнув от хлынувших из ее глаз слез, и, когда Шон
О'Киф, повторяя ее имя, обессиленно рухнул на нее, вцепилась в него, словно
ее могла смыть штормовая волна. А он, казалось, совершенно позабыв о своей
силе, так стиснул ее в объятиях, что она едва не задохнулась.
Затем он еще раз содрогнулся всем телом и расслабился.
— Ты чудо, — прошептали его губы. — Чудо. Чудо.
Севилья Роскошный ужин, на который собрались роскошные гости.
Сегодня герцогиня дает великолепный банкет. Просто не верится, что где-то
все еще идет война.
Правда, многие из приглашенных одеты в военную форму. Женщин меньше, чем
мужчин. В эти дни в Севилье слоняются без дела так много офицеров, что почти
невозможно устроить прием, где дам было бы столько же, сколько кавалеров.
Рядом с хозяйкой дома, подперев ладонью подбородок и полуприкрыв тяжелые
веки, сидит черноволосый господин. Это Джерард Массагуэр. Он делает вид, что
внимательно слушает тощего немецкого дипломата.
Его итальянка-жена Мариса де Боно сидит неподалеку от него, с обеих сторон
зажатая двумя престарелыми генералами, каждый из которых старается завладеть
ее вниманием. Мариса изящна, стройна, с коротко подстриженными золотистыми
волосами и небесноголубыми глазами. Ее уши и шею украшают изумительные
сапфиры. Они излучают лазурное сияние, соперничающее с блеском ее глаз.
Дипломат из Берлина говорит на превосходном испанском языке.
— Фюрер испытывает глубокое личное удовлетворение, — обращается он
к Джерарду, — помогая генералу Франко в достижении этого выдающегося
триумфа. Фюрер особенно гордится тем, что так много молодых немецких
добровольцев сочли своим долгом отправиться воевать в Испанию.
Сидящий рядом с ним моложавый подполковник уже успел выпить лишнего.
— Добровольцев? — слегка заплетающимся языком повторяет он. —
Неподходящее слово.
Дипломат пропускает его реплику мимо ушей.
— Как здорово видеть, что страна, стонущая под страшным гнетом
большевизма, все-таки добивается освобождения, даже несмотря на преступное
вмешательство Великобритании, Франции и других прогнивших пробольшевистских
наций.
— Не с-сомневаюсь, — встревает подвыпивший подполковник, —
что фюрер испытывает глубокое личное удовлетворение, что имеет возможность
использовать землю Испании в качестве полигона для опробования новых видов
немецкого оружия.
Дипломат цепляет монокль и, выпучив один глаз, таращится на подполковника, у
которого под глазами видны темные круги, а на мундире блестят пять золотых
нашивок за ранения.
— Мой фюрер прежде всего стремится сделать так, чтобы генерал Франко не
испытывал нужды в эффективной современной боевой технике, — с укором
произносит он.
— П-прежде всего он стр-ремится опробовать это с-самое вооружение на
гражданах Испании.
— Разве большевиков и евреев можно называть гражданами Испании? —
с любезной улыбкой на устах спрашивает немецкий дипломат.
— В Гернике, — с ненавистью бросает ему подполковник, — были
только испанские монахини, священники да матери с младенцами. Авиация
осуществила свой налет в разгар базарного дня. Истребители расстреливали
бегущих в панике горожан. А бомбардировщики завершили дело при помощи
зажигательных бомб.
Тонкие губы посланца из Берлина снова растягиваются в улыбке.
— Вы, уважаемый, кипятитесь, как какой-нибудь еврей-журналист из
дешевой газетенки.
Подполковник вспыхивает:
— Я офицер испанской армии!
Но дипломат уже повернулся к нему спиной.
— Без таких людей, как вы, сеньор Массагуэр, эта война оказалась бы
гораздо более тяжелой. Как продвигаются ваши дела?
— Вполне прилично, — ленивым голосом отвечает Джерард. — Мы
переполнены чувством огромной благодарности вашему фюреру и народу Германии.
И делаем все возможное, чтобы оплатить свой долг.
Подполковник буравит Джерарда налитыми кровью глазами.
— Только имейте в виду, — вставляет он, — что валюта, которую
использует в своих расчетах сеньор Массагуэр, весьма обесценилась. Испанская
кровь в наши дни ни черта не стоит.
Джерард бросает на него раздраженный взгляд.
— Вы явно пытаетесь сегодня кого-нибудь оскорбить.
— Вот уж не знал, что т-такого кровососа, как ты, можно
оскорбить, — выкрикивает ему в лицо бывалый вояка.
— Луис, вы забываетесь, — строго говорит офицеру герцогиня. —
Наверное, вы слишком устали.
— Д-да, устал! — пьяным голосом кричит он. — Устал смотреть,
как на этой войне наживаются спекулянты и паразиты!
Сидящие за столом прерывают свои оживленные беседы. Слышится недовольное
шикание.
— Если вы не совсем хорошо себя чувствуете, — резко говорит
Джерард, — вам лучше уйти, пока вы не превратились в посмешище.
Подполковник бросает салфетку и встает. Одна его нога издает пронзительный
механический скрип. Головы собравшихся с любопытством поворачиваются в его
сторону.
— Оставляю поле брани гиенам и стервятникам! — громко, чтобы все
слышали, восклицает он и неровной походкой покидает зал.
— Контуженный, — произносит кто-то в наступившей тишине.
— Приступ истерии, — замечает архиепископ. Положение спасает
очаровательная хозяйка вечера, герцогиня, которая весело предлагает дамам
оставить на время мужчин, чтобы те могли насладиться своими сигарами и
выпить по рюмочке бренди. Все дружно поднимаются: женщины, беззаботно
болтая, удаляются в гостиную, а мужчины устраиваются поудобнее за гаванскими
сигарами и французским коньяком.
Домой Джерард и Мариса возвращаются около двух часов ночи.
Мариса на цыпочках проходит в детскую, чтобы убедиться, что сынишка спокойно
спит.
Он лежит на боку, свернувшись клубочком и посасывая палец. Она ласково
целует его в щечку. Мальчик хмурится.
В спальне Джерард уже снял рубашку, как обычно оставив в манжетах тяжелые
золотые запонки. Мариса подходит к туалетному столику, снимает свои
сапфировые серьги и колье и кладет их в наполненную до краев драгоценностями
шкатулку. Она задумчиво смотрит на сверкающие камни.
— Джерард, мы действительно спекулянты?
Он медленно стягивает с себя брюки.
— Идиотское слово. Если этот солдафон и дальше будет распускать язык,
он дождется: яйца ему точно кто-нибудь оторвет.
— И все же, спекулянты?
— Конечно нет, — раздраженно говорит Джерард и идет в ванную.
Она снимает блестящее вечернее платье и вешает его в шкаф. Садится перед
зеркалом. Внимательно рассматривает свое отражение. Ее лицо чистое и
гладкое. Оно по-прежнему выглядит юным и невинным. И ее фигура тоже все еще
стройная и подтянутая.
Когда Джерард выходит из ванной, Мариса, глядя на него в зеркало, кротко
улыбается ему.
— Этот офицер испортил тебе вечер, да? — спрашивает она.
— Не меня он оскорбил — хозяйку дома. Отложив в сторону щетку для
волос, она поворачивается к мужу.
— Мы так богаты, Джерард. Даже богаче, чем когда-либо могли мечтать об
этом. И все это благодаря войне, верно?
— Ну и что?
— Тот человек при всех назвал нас спекулянтами. Это такое
отвратительное слово...
Джерард подходит к жене и одним пальцем поддевает из ее шкатулки длинные
бусы из кроваво-красных рубинов.
— А тебя в самом деле это волнует?
Она чуть заметно улыбается и нежно гладит свои камни.
— Нет. Вообще-то мне на это наплевать.
Он целует ее, затем ложится в постель и берет в руки книгу.
Мариса снимает с себя белье и уже голая направляется в ванную. Через
несколько минут она тоже ложится в постель и прижимается к мужу. Она
закрывает глаза, в мыслях возвращаясь к прошедшему вечеру. Женщины... Все
эти женщины... Они так и льнут к Джерарду...
Она прекрасно знает о его изменах, и они ее не слишком-то волнуют. Ведь, в
конце концов, она же итальянка и воспитана в семье, где супружеская верность
не считалась добродетелью. Ее отец был точно таким же.
Зато Джерард, надо отдать ему должное, очень щедр, он буквально осыпает ее
подарками. О ее сокровищах в Севилье уже ходят легенды. И у них великолепный
дом с дюжиной слуг. У них изысканная мебель, изумительные картины, тончайший
фарфор, дорогие ковры. У них обширные связи, и сильные мира сего их просто
обожают. Они на гребне волны, и эта волна будет нести их еще долго-долго.
Нет, решает Мариса, ей наплевать на то, что они спекулянты. И, покуда волна
не разбилась о берег, ей вообще на все наплевать.
Барселона Ничего подобного в ее жизни никогда не было. И никогда уже не будет.
Любовь, словно буря, обрушилась на Мерседес. Она прорвала ее оборонительные
укрепления, до основания разрушила ее прежде неприступную крепость, сделала
ее своей пленницей. Власть любви оказалась несравнима ни с какими другими
эмоциями: ненасытная, она захватила ее целиком и полностью.
У Шона О'Кифа было лишь две недели отпуска. И все свое свободное время они
проводили в той огромной постели. Но иногда, несмотря на ее беспредельное
счастье, Мерседес посещали горестные мысли о Матильде и Хосе Марии.
Вспоминая то, что было у нее с этими людьми, она не могла отделаться от
ощущения, что ее отношения с ними отличались какой-то особой хрупкостью, какой-
то утонченностью.
Шон О'Киф был сильным и неуемным. Он как бы захватывал все ее существо, все
се чувства. Иными были его ласки, да и сам он был иным — опытным, уверенным
в себе, в то время как Хосе Мария был щуплым и робким, а Матильда — словно
сделанная из какого-то мягкого материала. На теле же Шона вообще не было
мягких мест. У него во всем чувствовалась твердость и мощь. Да, он ласкал
Мерседес там же, где когда-то ласкала ее Матильда. И все же его
прикосновения отличались от прикосновений монашки, как солнце отличается от
луны.
И Хосе Мария, и Матильда уже давно покоятся в земле, — с грустью
подумала Мерседес, — а я вот живу
. Она ощутила, как ее сердце сжалось
от какого-то странного чувства — скорби и ликования одновременно. Матильда
предвидела это.
В конце концов все, что между нами было, уже
перестанет для тебя что-либо значить. Мерседес постаралась отогнать тяжелые воспоминания о Матильде и Хосе Марии и
вернулась в своих мыслях к Шону. Она упивалась им, слушая его, разговаривая
с ним, отдаваясь ему.
Его жизнь была сродни жизни Франческа, и он так же беззаветно был предан
своему делу. Однако странно, но почему-то он больше напоминал ей Джерарда
Массагуэра. Внешне они походили друг на друга не сильно, если не считать
темных волос и смуглой кожи. В отличие от Франческа их руки были запятнаны
кровью классовых врагов. И оба они стремились любой ценой достичь своей
цели. Сравнение было не из приятных, и Мерседес заставила себя не думать об
этом.
Сначала Шон О'Киф не поверил, что она была на фронте.
— Да какого черта ты туда поперлась? Ради своего отца?
— Ради себя самой. Я считала, что иду сражаться за правое дело.
— И где же ты воевала?
— Неподалеку от городишка под названием Гранадос.
Он приподнял брови.
— Гранадос, что в Арагоне? В этом году фашисты его отбили. Сейчас от
Гранадоса осталась лишь груда развалин. Словно его и не было никогда. —
Шон взял ее за руки. Как и все в ней, руки Мерседес были изящные и тонкие.
Вот только без маникюра. В те дни ухоженные ногти и накрашенные губы можно
было увидеть лишь у проституток и любовниц богачей. — И сколько ты там
пробыла?
— С ноября тридцать шестого года по март тридцать седьмого, — тихо
ответила она.
— Пять месяцев. Срок немалый. Участвовать в боях приходилось?
Вместо ответа Мерседес только раздраженно передернула плечами.
Он посмотрел ей в лицо.
— Не хочешь говорить об этом?
— Не хочу.
— Черт. Видно, не сладко тебе там было. Прости.
— Мне было не хуже, чем другим.
— Расскажешь как-нибудь.
— Все это теперь кажется такой бессмыслицей. Все эти смерти... И ради
чего? — Она подняла на него свои черные глаза. — И чем дальше, тем
хуже. Кругом предательство... Никакого идеализма уже не осталось и в помине,
Шон. Только алчность, стремление урвать побольше власти, жестокость...
— Значит, такими стали твои взгляды?
— Мне больше нет дела до революции. Два года назад, собираясь на фронт,
я была совсем другой, у меня были идеи, надежды... Сейчас я изменилась.
— А я никогда не изменюсь, — сказал он, касаясь ее щеки. —
Всю свою жизнь я боролся за права трудящихся. И я останусь коммунистом до
самой смерти. Только эта идея придает смысл моей жизни. Когда закончится
война, я вернусь в Штаты и там буду драться за рабочее дело, за счастье
простого человека. — Он увидел, как меняется выражение ее лица. —
Ты просто не понимаешь, Мерседес. Компания буквально владеет своими
рабочими. Владеет даже их душами. Шахтеры вынуждены работать по десять часов
шесть раз в неделю. Если ты заболел, тебе перестают платить. Покалечился —
выгоняют тебя к чертовой матери. Снижаются прибыли — увольняют. Эта
бесчеловечность и доконала моего отца.
— Он был похож на тебя?
— Ростом пониже. А вообще похож. Его называли Красным Майком О'Кифом. А
иногда Черным Майком О'Кифом — это из-за его черной шевелюры. У него были
такие же волосы, как у меня. Но Красным Майком все же чаще.
— А какая у тебя мать? — спросила Мерседес.
— Ирландка до мозга костей. Она очень необычная женщина. Молчаливая и
сильная. Если что задумала, обязательно добьется.
— А как она отнеслась к твоему намерению поехать воевать в Испанию?
— Заплакала.
Мерседес вспомнила мокрые от слез щеки своей собственной матери, провожавшей
ее на станции.
— Ты ей пишешь?
— Не люблю я писать письма. Но, думаю, она и сама знает все, что я мог
бы ей сказать.
Мерседес провела рукой по могучей шее Шона, по его широкой груди с
заостренными сосками. Торс американца покрывали густые жесткие волосы,
которые, словно наэлектризованные, шуршали под ее пальцами.
— Что ты чувствуешь ко мне? — спросила она.
— Я тебя обожаю.
Шон О'Киф распахнул ее халат, любуясь гладким, как мрамор, телом, бледной
кожей и маленькими грудями. Он нагнулся и стал целовать ее шею, неглубокую
ложбинку
...Закладка в соц.сетях
