Жанр: Любовные романы
Первородный грех Книга 2
...правился к двери. Уже взявшись за
ручку, он обернулся и, ткнув в доктора своим толстым пальцем, сказал:
— Избавьте его от страданий. Вы меня слышите? Гузман молча кивнул.
Джерард пошел за Марисой.
Он миновал палату Альфонсо, даже не заглянув внутрь и не замедлив шаг.
Ему вспомнилось детство. Когда он был еще совсем мальчишкой, перед их masia
росло огромное оливковое дерево, которое не подрезали, наверное, лет сто, и
его толстые, кривые, сучковатые ветви затеняли фасад дома. Однажды отец
приказал садовнику спилить самые большие ветки этого дерева.
Джерард стоял в сторонке и наблюдал, как пила вгрызается в белую плоть
векового исполина, пока тяжелая ветвь не затрещала и не рухнула на землю со
страшным грохотом, заставив его испуганно задрожать.
Сейчас он сам чувствовал себя, как то старое дерево. Как будто от него
отрезали часть его живой плоти. Боли еще не было. Боль придет позже. А пока
было только ощущение ужасной потери.
Мариса хотела остаться в больнице, но, как только морфий начал действовать,
Джерард увез ее домой.
Теперь она в полузабытьи лежала в спальне и беззвучно плакала. Возле ее
кровати сидела служанка.
Джерард уединился в кабинете и стал механически строчить отчет о своей
поездке в Италию. Буквы сползали с кончика пера, словно муравьи, покрывая
лист бумаги пустыми, ничего не значащими словами. А он все писал и писал, не
останавливаясь и не задумываясь над содержанием документа.
Профессор Гузман позвонил через два часа.
— Несколько минут назад мальчик скончался, — печально сообщил
педиатр. — Он не чувствовал боли. Позвольте выразить мои искренние
соболезнования вам и сеньоре Массагуэр.
— Благодарю вас, — монотонным голосом произнес Джерард. —
Вечером я приеду в больницу, чтобы отдать соответствующие распоряжения
насчет тела. — Он положил трубку и медленно обвел взглядом свой кабинет
— стоящие на полках книги в кожаных переплетах, висящие по стенам в рамках
фотографии Франко, Муссолини, Гитлера, бесценные вазы из китайского
фарфора... Антиквариат. Открытое окно. Шелестящие на ветру пальмы. Пустое
небо.
С неожиданной резкой болью Джерард вдруг осознал, что все его существо
теперь было обращено к Мерседес.
Ну вот,
— подумал он. —
Вот у меня
и остался только один ребенок.Барселона Поезд опаздывал. В бурлящей толпе вокзала она, наверное, была единственным
человеком, который ниоткуда не приехал и никуда не уезжал. Людской поток
обтекал ее, как воды реки лежащий на дне камень. От невыносимой жары воздух
сделался густым и удушливым.
В это томительное лето 1938 года железные дороги оказались страшно
перегруженными. Те, кто предвидел скорое окончание войны и имел средства,
стали паковать пожитки и уезжать во Фракцию. Началось массовое бегство из
Каталонии.
Глядя по сторонам, Мерседес тут и там видела многочисленные группы людей,
целыми семьями покидающие страну, — мужчины, женщины, дети с трудом
продвигались к платформам в сопровождении толкающих перед собой груженные
багажом тележки носильщиков.
Из динамиков послышалось объявление, и Мерседес замерла, стараясь разобрать
эхом разносящиеся над гудящей толпой слова. Диктор сообщал что-то о поезде
из Таррагоны, однако то ли он говорил о прибытии поезда, то ли о его еще
большей задержке, она так и не поняла. Окружавшая ее толпа устремилась куда-
то влево.
— Что объявили? — спросила Мерседес стоящего неподалеку солдата.
— Поезд с фронта прибывает на четвертый путь, — ответил тот.
— Четвертый путь? — Она бросилась в том же направлении, в котором
уже потекла людская река. Двигаться было трудно, со всех сторон ее толкали,
давили, мешали ей пройти.
Если я опоздаю, — твердила себе
Мерседес, — я его потеряю!
С оглушительным грохотом поезд уже полз вдоль платформы. К стеклянному своду
вокзала поднимались облака черного дыма и белые клубы пара. Из окон вагонов
высовывались головы фронтовиков. На паровозе колыхались республиканские
флаги.
Изо всех сил орудуя локтями, распихивая ногами чьи-то чемоданы и тюки,
Мерседес прокладывала себе путь в толпе. Букет желтых ирисов, который она
прижимала к груди, помялся, их лепестки осыпались. Она добралась до
платформы как раз в тот момент, когда, протяжно завизжав тормозами, поезд
остановился.
Из вагонов высыпали люди. Большинство приехавших были солдаты, одетые в
летнюю военную форму — брюки цвета хаки и расстегнутые на груди рубашки
всевозможных оттенков. Многие были ранены. Сквозь шум что-то орущих
громкоговорителей Мерседес то и дело слышала крики женщин, дождавшихся своих
мужей и женихов. Кругом объятия, поцелуи, слезы. Она забралась на скамейку и
стала лихорадочно прочесывать взглядом волнующуюся толпу. Где же он? Да как
же здесь можно кого-то найти в такой свалке?
И тут она увидела его. Он стоял на ступеньке вагона, шаря по лицам
встречающих своими изумрудно-зелеными глазами. Господи, как он был красив! У
Мерседес защемило сердце. Она принялась бешено махать букетом, теряя
последние желтые лепестки. Наконец он заметил ее, и на его лице заиграла
счастливая улыбка.
Не видя ничего вокруг, они бросились навстречу друг другу. Шон сгреб ее в
охапку и крепко прижал к своей груди. Она разрыдалась, обливаясь слезами
неподдельной радости.
— Шон, о, Шон! Боже, как я по тебе скучала!
Какое-то время Шон молча держал Мерседес в своих объятиях, затем стал
покрывать ее лицо поцелуями. За прошедшие семь недель он похудел, но, как
всегда, выглядел великолепно. Она изо всех сил вцепилась в его мускулистые
руки, будто хотела убедиться, что это действительно был ее Шон, живой и
невредимый. Он слегка отстранился и посмотрел ей в лицо.
— Ты восхитительна, — хрипловатым голосом проговорил
американец. — Просто глазам своим не верю, что снова вижу тебя. А какие
чудесные у тебя волосы!
Мерседес тряхнула головой, улыбаясь ему помутившимися от счастья глазами.
Она отращивала волосы с тех пор, как они познакомились, так как Шон сказал,
что ему не нравятся коротко остриженные женщины. Теперь ее блестящие черные
локоны были уже длиной до плеч. Лицо девушки светилось радостью.
— Это тебе. — Мерседес протянула ему то, что осталось от букета
ирисов. — Правда, они немного помялись... О, любовь моя, слава Богу, ты
вернулся! На сколько дней тебя отпустили?
— На два.
— Всего на два дня! — Счастливая улыбка у нее на лице почти
погасла.
— Да. Мне удалось вырваться с фронта только благодаря тому, что я
сказал Листеру, что ты беременна. Через сорок восемь часов я снова должен
быть в своем батальоне. — Он крепко поцеловал ее в губы. — Пойдем
отсюда. Дай только захвачу вещмешок. — Шон побежал к вагону и через
несколько секунд вернулся с рюкзаком за спиной и винтовкой на плече. Он
схватил Мерседес за руку, и сквозь толпу народа они стали пробираться к
выходу.
Выйдя из вокзала, Шон снова обнял ее. Он был поджарым и загорелым.
— Ты похудел, — сказала Мерседес, стараясь справиться с крайним
разочарованием, которое она испытала, узнав, что его отпуск будет таким
коротким.
— У меня весь жир вышел с потом. Я, наверное, воняю, как козел. Ты уж
извини. Помыться было негде. — Вокзал находился в двух шагах от
морского порта. Шон полной грудью вдохнул соленый воздух. — Господи,
как же хорошо снова почувствовать запах моря! Знаешь, что самое страшное на
войне! Вонища.
— Знаю, — улыбнулась она. — Когда придем домой, я первым
делом отправлю тебя в ванную.
— Ты имеешь в виду, после того как...
— Я имею в виду, до того как...
Он ухмыльнулся и голодными глазами обвел ее стройную фигуру. На ней было
новое желтое (в тон ирисам) платье с маленьким белым воротничком.
— Ты выглядишь потрясающе. Тебе сегодня надо быть в больнице?
— Нет. Я отпросилась. И на завтра тоже.
— Ты ангел! — счастливо воскликнул он, останавливая такси.
Пока они ехали к Мерседес, он не отрываясь смотрел на нее полными любви
глазами. Они не были вместе с июня, и она с удивлением спрашивала себя, как
ей удалось прожить без него все это время и как она переживет, когда он
снова уедет.
— Ты учила язык? — спросил Шон по-английски.
— Каждый день, — тоже по-английски ответила она.
— Каждый день, — улыбаясь, повторил он, подражая ее мягкому
произношению. По совету Шона Мерседес начала изучать английский еще весной.
У нее обнаружились незаурядные способности к этому языку, и сейчас она могла
уже довольно свободно читать английские газеты.
Дома Мерседес приготовила Шону ванну и, пока он нежился в ней, замочила для
стирки его грязную одежду, из карманов которой вытащила горсть монет и
несколько помятых дешевых сигарет. Она сварила ему кофе — не тот суррогат,
что делают из жженых желудей, а настоящий бразильский, купленный ею на
черном рынке по бешеной цене и сохраненный до его приезда.
Мерседес принесла кофе в ванную и стала следить, как изменяется выражение
его лица, когда он сначала недоверчиво понюхал напиток, затем сделал
маленький глоток.
— Как тебе это удалось? Ты что, продала собственную душу?
— Нет, кое-что более осязаемое, — улыбнулась она. — Кое-что
мягкое, теплое и пушистое.
— Да знаешь, что я с тобой за это сделаю?! — с шутливой угрозой в
голосе прорычал Шон.
— У тебя одни глупости на уме. Я продала одного из моих кроликов.
— Твоих что?
— В прошлом месяце мама привезла мне несколько крольчат из Сан-Люка.
Они живут у меня на балконе. Хлопот с ними никаких — ведь капустные листья и
траву нетрудно достать. А в наши дни они стоят уйму денег. Между прочим, на
обед у нас будет рагу из кролика.
— И ты способна убить это прелестное мохнатое создание и съесть его?
Мерседес кивнула.
— Запросто. От длинных ушей до пушистого хвостика. Даже косточек не
оставлю.
— Какой же ты прожорливый капиталист! — весело произнес Шон,
затем, закрыв от наслаждения глаза, стал потягивать кофе.
Она взглянула на его обнаженное тело, лежащее в ванне, и почувствовала
прилив непередаваемой радости от того, что этот мужчина принадлежит ей. У
него была великолепная фигура, вот только исхудал он ужасно. Из-под
загорелой кожи проступили ребра. Живот был твердым и плоским, как доска. На
лице пролегли морщины усталости, под глазами обозначились темные круги. Губы
казались сухими и потрескавшимися.
— Тяжело было? — тихо спросила Мерседес. Шон допил кофе и передал
ей чашку.
— Да-а по-разному, — отмахнулся он.
Но по его внешнему виду она поняла, что ему пришлось хлебнуть немало.
— Говорят, наши войска провели успешную наступательную операцию. И еще
говорят, что теперь победа близка как никогда.
— Да уж... Я тоже слышал эту болтовню. Та еще была операция... У тебя
не найдется приличных сигарет?
— Я купила для тебя сигары. Но только не надо курить до обеда. Ты не
хочешь рассказать мне об этом?
— Рассказывать-то, по правде говоря, нечего, — проговорил Шон с
оттенком горечи в голосе. — Сначала мы захватили их врасплох.
Форсировали Эбро на лодках и по понтонным мостам. Ты, наверное, слышала...
— Это было во всех газетах, — кивнула Мерседес.
— Они не ожидали от нас такого. Будь мы вооружены как следует, мы гнали
бы их до самого Мадрида. Но у нас не было ни воздушной поддержки, ни хоть
более менее сносной артиллерии. Мы просто голову поднять не могли, когда они
начали нас обстреливать. Мы выбрались на берег неподалеку от Гандесы и так и
лежали, уткнувшись мордой в землю, под палящим солнцем, пока они поливали
нас свинцом. Да их самолеты-штурмовики то и дело атаковали. — Он
приподнялся на локте. Было видно, как напряглись все его мышцы. —
Предполагалось, что нам удастся окопаться, но черта с два ты выроешь там
даже маленькую ямку — не земля, а монолит. Укрыться негде, даже дерева не
найдешь, чтобы спрятаться. Воды нет. Мы несколько раз пытались захватить эти
скалистые холмы, и каждый раз они отбрасывали нас назад. Да еще солнце, будь
оно проклято... Просто поразительно, как быстро начинают смердеть трупы на
такой жаре! И похоронить их невозможно. Они разбухают буквально на глазах.
Так, что рвется одежда. И воняют, как... — Он снова лег в воду и бросил
на Мерседес какой-то затравленный взгляд. — Я столько товарищей
потерял, Мерче... Столько хороших американских парней. Все они остались
гнить там среди камней. Мне пришлось в течение шести часов лежать рядом с
одним малым... Его звали Харви Мандельбаум... А он все раздувался и
раздувался... Потом на нем лопнула рубашка, и его стали жрать мухи. Мне
казалось, я не вынесу этого. Я просто не могу поверить, что снова вижу тебя.
Я не могу поверить, что это ты, живая.
— Это я, Шон, — ласково сказала она, глядя на американца мокрыми
от слез глазами, затем наклонилась и нежно поцеловала его. — Это я,
любимый.
Он вздохнул.
— Я рад, что могу выговориться тебе. Ты знаешь, что я имею в виду. Ни
одной другой женщине я бы не смог рассказать все это. Но ты... ты меня
понимаешь...
А ведь через два дня он должен снова возвращаться на фронт
, —
пронеслось у нее в голове.
— Не испытывай больше судьбу, Шон, — взмолилась она. —
Хватит. Это не может продолжаться долго.
— Да, Мерче, это конец. Нам предстоит последний бой. Ничего не
поделаешь, все катится к чертям собачьим. Своим наступлением мы лишь немного
потревожили Франко, но Франко не любит, когда его тревожат. Теперь он
обрушится на нас всей своей мощью. Передай мне, пожалуйста, бритву, дорогая.
Пока Шон намыливал щеки и брился, Мерседес держала перед ним зеркало. Она
смотрела, как под гладкой мокрой кожей перекатываются твердые, как камень,
мускулы, и чувствовала просыпающееся в ней желание.
Чисто выбритый он был умопомрачительно хорош собой.
— Ну как, лучше? — сверкнув белозубой улыбкой, спросил Шон.
— Чудесно! — Она поцеловала его. — Хочешь есть?
— Нет, есть я не хочу. Мерседес направилась к двери.
— Тогда жду тебя в постели.
Чувствуя некоторое смущение, она задернула шторы, и в спальне воцарился
полумрак. Она сняла платье и туфли и легла, оставшись в одной комбинации. Ее
била легкая дрожь. Ведь столько времени прошло...
С тех выходных, проведенных в Сан-Люке, они так мало были вместе — лишь пару
дней в июне и четыре дня в июле. И вот еще эти два августовских дня. И все.
Вытирая голову полотенцем, в комнату вошел Шон. Он был голый.
— Я смотрел твоих кроликов. Симпатичные.
— Ты в таком виде выходил на балкон?
— Конечно. Пусть все тебе завидуют. А что это здесь так темно? —
Он подошел к окну и взялся за штору.
— Пожалуйста, не надо, — попросила Мерседес.
— Но я хочу видеть тебя.
— Лучше иди ко мне. Разглядывать меня будешь потом — Она протянула к
нему руки.
Шон нехотя отпустил штору. В затемненной спальне его кожа имела оттенок
червонного золота. Он обнял Мерседес и уткнулся лицом ей в шею. Она крепко
прижала его к себе.
— Слава Богу, ты снова рядом, — прошептали ее губы. — Каждый
день без тебя кажется мне вечностью. Я так волнуюсь за тебя...
— Я люблю тебя, Мерче, — по-английски произнес Шон.
Как всегда, когда они встречались после долгой разлуки, любовь, которой они
предавались с безрассудным отчаянием, была похожа на жестокий, сметающий все
на своем пути ураган, на тропический ливень.
Оставив его уснувшим мертвым сном, Мерседес выскользнула из постели и пошла
принимать душ и готовить обед.
Когда они поели, Мерседес принесла Шону сигару.
— Специально для тебя купила, — сказала она.
— Там же, где и кофе?
— Почти.
— Что ж, спасибо крольчатам. — Он закурил. Надев на себя
принесенные из больницы бело-голубые халаты, они сидели на кровати. В
открытое окно светило ласковое вечернее солнце; издалека доносился городской
шум. Глубоко затянувшись, Шон выпустил длинную струю синеватого дыма. —
Господи, настоящий табак! На фронте мы курили сушеные картофельные листья. А
иногда у мертвых марокканцев находили в карманах гашиш. От него ужасно болит
голова, но зато он позволяет на несколько часов забыться.
— Неужели ты мог бы курить сигареты, вытащенные из кармана убитого
человека?
— Милая моя, другие не брезгуют вырывать у трупов золотые зубы.
— Какой кошмар!
— Да. Правда, золото нынче не очень-то в цене. Война — штука жестокая.
Боже, до чего же она мне надоела! — Он сделал еще одну затяжку и
неохотно затушил сигару. — Отвык я от хорошего табака. Даже голова
закружилась. — Взяв ее за руки, он заглянул ей в глаза. —
Мерседес, я приехал, чтобы жениться на тебе. Она почувствовала, как у нее
замерло сердце.
— Жениться?
Его пальцы сжали ее ладони.
— Я знаю, сейчас это уже не модно... Да и церкви все позакрывали. Но,
если ты хочешь, чтобы свадьба состоялась по католическому обряду, мы,
наверное, сможем найти священника, который нас обвенчает. Лично я
предпочитаю гражданский брак. Это, конечно, не так красиво, но зато мы оба
получим соответствующий документ, который будет для тебя вполне законным
основанием для свободного выезда в Штаты.
У нее перед глазами все поплыло.
— Шон, я н-не знаю...
— Это единственный выход, — взволнованно проговорил он. —
Послушай меня. Со дня на день интернациональные бригады будут
расформированы. Еще до зимы всех нас отправят по домам.
— Откуда ты знаешь? — задала вопрос Мерседес. Ее лицо вдруг сделалось белым, как простыня.
— Все из-за сраного Невилла Чемберлена и его Комитета по
невмешательству. Этот идиот так помешан на мире, что готов задницы лизать
нацистам, лишь бы угодить им. Частью их соглашения является вывод всех
иностранных добровольцев из Испании.
— Когда? — ошеломленно спросила она.
— Я же сказал, еще до наступления зимы. Так что интернациональным
бригадам пришел конец. Тем более что всех наших лучших товарищей давно уже
поубивали. Наше присутствие здесь имело лишь пропагандистское значение. А
теперь и этого значения не имеет.
— О, Шон! — Ее сердце бешено застучало. — И ты хочешь прямо
сейчас жениться на мне? В эти два дня?
— Позже будет некогда, — решительно заявил американец. — Нас
затолкают на корабли в страшной спешке. Если мы с тобой поженимся, ты
сможешь уехать вместе со мной. Или, если мне придется сматываться, даже не
повидавшись с тобой, у тебя будет возможность отправиться в Штаты следом за
мной. А если меня убьют раньше...
— Не говори так! — воскликнула она.
— Если меня все же убьют, — повторил он, — то эта бумажка
позволит тебе отправиться в Америку и без меня. Мы могли бы уже сегодня
подать все необходимые документы, а завтра пожениться. А когда распишемся,
проведем ночь в каком-нибудь хорошем отеле.
— Видя, что она продолжает колебаться, он разозлился.
— Да что с тобой? Господи, Мерче, разве ты любишь меня недостаточно
сильно, чтобы сказать:
Да, я буду твоей женой
?
— Я очень люблю тебя, Шон. Ты для меня все. Но уехать из Испании...
Бросить все...
— Что все?! — Он порывисто схватил ее за руки и с силой
встряхнул. — Скоро здесь будет кровавая баня, Мерседес. И ты знаешь
это! Как ты не понимаешь, ведь все кончено! Фашисты победили, и, когда они
придут сюда, первое, что они сделают, это уничтожат каждого, кто может
представлять для них хоть малейшую опасность. Тысячи людей погибнут — все,
кто осмелился хоть палец поднять против них. И уж ты-то точно будешь в их
числе. Так что бросать тебе здесь нечего! Это конец!
Она почувствовала, что ей вот-вот станет дурно.
— И ты предлагаешь мне бежать от всего этого?! Бросив на произвол
судьбы моих родителей?!
— Если у них есть головы на плечах, они тоже не станут дожидаться,
когда их повесят. Они могут уехать куда угодно — в Мексику, в Канаду, в
Штаты. Даже в Россию. Сталин обещает предоставить политическое убежище
беженцам из Испании.
— В Россию?
— Да хоть бы и туда, лишь бы подальше от фашистов. Но это уже их личное
дело. Это их жизни. А ты должна думать о себе, любовь моя. Ты еще молодая.
Тебе будет легче привыкнуть к новой стране. Ты и по-английски уже говоришь
неплохо. Может быть, Америка — не самое лучшее место на земле, но, по
крайней мере, это страна возможностей. В Америке есть надежда. А здесь на
ближайшие десять, а то и двадцать лет надежды нет. Скоро вся Европа будет
охвачена пламенем! Надо выбираться отсюда. Что еще нам остается делать?
Послушай, неужели ты сама не понимала, что рано или поздно станешь моей
женой? Да, возможно, это явилось для тебя несколько неожиданным, но ведь в
глубине души ты всегда знала, что в один прекрасный день станешь моей женой
и уедешь со мной в Штаты. Разве не так? Скажи, не так?
Мерседес подошла к окну, чтобы сделать глоток свежего воздуха. Она обвела
взглядом величественную панораму города. Над Барселоной царили мир и покой.
Безоблачное темно-синее небо у горизонта приобретало фиолетовый оттенок. Она
полной грудью вдохнула теплый воздух, пахнувший деревьями, раскаленным
асфальтом, автомобилями...
Шон был прав. Мерседес ничем не могла помочь своим родителям, а они ничем не
могли помочь ей.
Шон наполнил ее жизнь смыслом. Он дал ей счастье. Не преходящее настроение,
а неизменное состояние души, которое пропитало собой все ее существование.
Но любовь делала Мерседес также и заложницей судьбы. Она понимала, что в
любой момент ее жизнь может снова разбиться на мелкие кусочки.
И, в конце концов, решение вопроса о ее отъезде в Америку зависело от того,
сможет ли она жить без этого человека.
Мерседес обернулась и взглянула на сидящего на кровати Шона. Он был так
красив, что у нее защемило сердце. В его изумительных темно-зеленых глазах
блестели искорки. Она расстегнула и сбросила на пол халат и шагнула к нему.
Она проплакала в течение всей церемонии бракосочетания.
Они стояли в грязной, обшарпанной комнате и вместе с тремя другими парами
повторяли бездушные слова, позаимствованные анархистами из католического
ритуала. Больше всего ей не понравилась проповедь, которую регистрировавший
браки чиновник прочитал им сразу после церемонии, когда она, потупив глаза,
разглядывала дешевое колечко, купленное Шоном этим утром и только что
надетое ей на палец.
— Так, порядок. Вот три экземпляра свидетельства о заключении брака.
Каждый из вас получает по одному, а третье остается у нас. Если захотите
развестись, придете сюда с вашими свидетельствами и объясните причину
развода. И мы просто уничтожим все три документа. После этого вы снова
сможете считать себя свободными. И все же сегодня вы сделали серьезный шаг.
Поэтому советую вам не ссориться по пустякам и не пытаться развестись только
из-за того, что кому-то что-то померещилось, а то мы вам здесь живо жопу
надерем. А сейчас идите и постарайтесь заботиться друг о друге.
Зажав в руках выданные им бумажки, они вышли в коридор. Военная форма Шона
все еще была влажной после вчерашней стирки. Мерседес наотрез отказалась
выходить замуж в халате санитарки — как это было модно в то время — и надела
кремовую юбку и блузку. В руках она держала букет белых цветов. На голове у
нее был белый берет с прикрепленной к нему вуалью. Оба они выглядели такими,
какими и были на самом деле, — красивыми, молодыми и без гроша в
кармане.
В просторном коридоре другие пары стали позировать фотографу. Группка солдат
запела какую-то скабрезную песню. Кто-то бросил горсть конфетти. Вне себя от
счастья, Шон вытащил Мерседес на улицу, поднял ее на руки и закружил.
— Я люблю тебя, миссис Шон О'Киф, — крикнул он по-
английски. — У нас с тобой медовый месяц, ты чувствуе
...Закладка в соц.сетях
